В память о Малышке —

она, как никто, умела радоваться жизни

◊ ◊ ◊

Когда калебаны впервые прислали нам свои гигантские пляжные мячики и через них предложили использовать люки перескока, с помощью которых люди смогли совершать межзвездные путешествия, многие в Конфедерации сознающих начали тайно эксплуатировать этот дар по-своему. Теневое правительство и некоторые не самые лучшие представители говачинского народа сумели разглядеть то, что сегодня очевидно для всех: энергия мгновенных перемещений в беспредельном пространстве вселенной позволяет изолировать и подчинять множество планет и народов.

Это наблюдение было сделано в самом начале досадийского эксперимента, задолго до того, как чрезвычайный агент саботажа Джордж К. Макки обнаружил, что видимые звезды нашей вселенной являются либо калебанами, либо проявлениями калебанов в пространстве Конфедерации сознающих (см. «Жертвенную Звезду», в которой в художественной форме описано это открытие Макки).

Здесь уместно добавить, что Макки, работая на Бюро Саботажа, идентифицировал калебана по имени Фэнни Мэй как видимую звезду Фиону из созвездия Плеяд. Открытие феномена Фионы – Фэнни Мэй – подогрело интерес к вопросу о калебанах, что и послужило толчком к началу досадийского эксперимента, который, по мнению многих, стал наиболее отвратительным примером манипуляции одних сознающих другими за всю историю Конфедерации. Определенно, это был самый масштабный психологический эксперимент из всех, каким были подвергнуты мыслящие существа, причем принцип информированного согласия на участие в эксперименте соблюдался далеко не всегда.

◊ ◊ ◊

Справедливость и правосудие принадлежат тем, кто объявляет себя справедливыми, но пусть справедливые помнят, что возмездие порой приводит к новой несправедливости, запуская кровавый, неумолимый маховик мщения.

– Почему ты так холоден и механистичен в своих человеческих отношениях?

Джордж К. Макки решил обдумать этот вопрос калебана позднее. Не пыталась ли Фэнни Мэй таким способом подготовить его к расследованию досадийского эксперимента и к тем испытаниям, какие оно могло на него навлечь? В то время Макки и слыхом не слыхивал ни о какой Досади, а принуждение к коммуникационному трансу и обвинительный тон Фэнни Мэй помешали его размышлениям.

Размышления, между тем, были достаточно мучительными. Макки не нравилось, что он рискует стать объектом изучения калебаном человека. Он всегда считал именно этого калебана своим другом – если, конечно, допустить, что другом может быть сущность, видимым воплощением которой в сознающей вселенной является желтая звезда четвертой величины. Ее можно наблюдать по ночам из окна Главного Центра – штаб-квартиры Бюро Саботажа. Есть и еще одно неизбежное неудобство в общении с калебаном – погружение в судорожный транс, когда слова собеседника начинают звучать в голове, минуя уши.

Он чувствовал себя неуверенно: не пыталась ли Фэнни Мэй поведать ему что-то, что лежало за пределами смысла сказанных слов?

Когда регуляторы погоды сокращали продолжительность вечерних дождей, Макки любил выходить в парк, который БюСаб арендовал специально для своих сотрудников в Главном Центре. Как чрезвычайный агент, Макки имел неограниченный доступ в парк, где он любил освежить мысли прохладым ветерком после дождя.

Парк занимал около тридцати гектаров. Он раскинулся среди многочисленных зданий Бюро своими густыми зарослями, прорезанными многочисленными широкими тропами, которые вились между растениями, свезенными сюда со всей обитаемой видимой вселенной. Никаких секторов для прогулок представителей тех или иных видов сознающих существ здесь не было. Секторы были предусмотрены лишь для растений, которым требовались одинаковые условия и уход. Гигантские копьевидные сасакские сосны занимали холм, обрамленный насыпями, обсаженными деревьями Флейм-Бриара с Рудирии. Были здесь просторные лужайки, и потайные полянки, и обширные зеленые участки, которые были вовсе не лугами, а скоплениями хищных летучих листьев, слегка притопленных под тонким слоем едкого раствора.

Цветы с радужно переливавшимися каплями дождя в чашечках неизменно привлекали внимание Макки, занимая его настолько, что он переставал замечать все остальное. Здесь находилось единственное растение лилии Гросса, в два раза превышающей рост Макки и отбрасывающей длинную тень на плетеный синий ковер сиринги с ее миниатюрными цветками, которые то смыкали, то размыкали лепестки, словно ловя ртами воздух.

Иногда непередаваемые ароматы цветов останавливали Макки, и он начинал искать взглядом источник чудесного запаха. Часто растение оказывалось опасным – плотоядным или ядовитым. У каждого такого растения стояла табличка с предупреждающей надписью на галакте. Во многих местах вдоль тропинок, обрамляя их, росли ягодные кусты, а в иных местах ограждениями служили канавки или силовые поля.

В этом парке у Макки было любимое место – скамья, со спинкой, обращенной к источнику, где агент мог сидеть, созерцая тени пышных желтоватых кустов, привезенных с плавающих островов Тандалура. Желтые кусты разрослись так сильно, потому что их корни питались обильными грунтовыми водами, питавшими источник. Под кустами фосфоресцировало серебристое защитное силовое поле и красовалась надпись:

«Сангит подвижный – вечнозеленое кровососущее растение с Бизайи. Растение чрезвычайно опасно для всех сознающих существ. Не пытайтесь проникнуть за силовое поле».

Сидя на скамейке, Макки задумался о надписи. Вселенная часто смешивала красоту и опасность, и это смешение было представлено в парке. Желтые кусты, нежные и безвредные золотые ирисы перемежались сангитом подвижным. Эти два вида помогали друг другу выжить. Правительство Конфедерации, которому служил Макки, тоже любило подобные смешения… порой совершенно случайные.

Иногда, правда, и вполне целенаправленные.

Макки прислушивался к плеску воды в источнике, пока сгущались тени и зажигались фонарики вдоль тропинок. Верхние этажи зданий превратились в световое панно, отражающее прощальные закатные лучи солнца.

В этот-то момент его и настиг контакт с калебаном, и Макки ощутил, как все его тело погружается в беспощадный коммуникативный транс. Ментальные щупальца были узнаваемы – они принадлежали Фэнни Мэй. Макки невольно – в который раз – подумал: какое это несусветное, неподходящее имя для звездной сущности. Слух его не воспринимал ничего, но слова явственно звучали в голове, а внутреннее свечение невозможно было спутать ни с чем другим. Это Фэнни Мэй. Синтаксис ее речи стал более изощренным с тех пор, как они познакомились.

– Ты любуешься одним из нас, – сказала она, обращая его внимание на солнце, только что скрывшееся за зданиями.

– Я стараюсь не думать о звездах как о калебанах, – ответил он. – Это мешает мне наслаждаться их природной красотой.

– Природной? Макки, ты не понимаешь собственного сознания, и даже не понимаешь, как ты им пользуешься!

Это было типичное для Фэнни Мэй вступление к разговору: обвиняющее, напористое, словно он общался не с прежним дружелюбным калебаном. Глаголы Фэнни Мэй теперь употребляла с большей ловкостью и умением, словно бравируя своими успехами в языкознании.

– Что ты хочешь, Фэнни Мэй?

– Сейчас я думаю о твоих отношениях с женскими особями твоего вида. Ты вступал в брачные отношения больше пятидесяти раз, не так ли?

– Это правда. Да, признаю. Но почему ты…

– Я твой друг, Макки. Какие чувства ты испытываешь ко мне?

Он и сам много об этом думал. В интонациях Фэнни Мэй он ощутил сильное напряжение. Собственно, он обязан жизнью этому калебану с невероятным и смешным именем. Но, между прочим, Фэнни Мэй тоже обязана ему жизнью. Вместе они сумели устранить угрозу, освободить жертвенную звезду от бичеваний. Теперь многие калебаны предоставляли свои люки перескока, с помощью которых все сознающие могли в один миг перемещаться с одной планеты на другую, но все нити межзвездных сообщений держала в своих руках именно Фэнни Мэй. Эти сообщения повисли на волоске из-за странного кодекса чести, обязывающего калебанов скрупулезно исполнять условия договоров. Случилось так, что Макки спас ей жизнь. Думая сейчас об их взаимной зависимости, он испытывал теплое чувство товарищества.

Фэнни Мэй почувствовала это.

– Да, Макки, это дружба, это любовь. Ты испытываешь это чувство в отношении своих человеческих спутниц?

Этот вопрос не на шутку разозлил Макки. Зачем она так напирает? Его сексуальные отношения ни в коей мере не касаются Фэнни Мэй!

– Твоя любовь быстро превращается в гнев, – упрекнула его Фэнни Мэй.

– Есть определенные ограничения в том, что касается личных отношений чрезвычайного агента БюСаба с кем бы то ни было.

– Что здесь главное, Макки, должность чрезвычайного агента или эти ограничения?

В ее вопросе звучала насмешка. Не выбрал ли он работу в Бюро просто потому, что неспособен на теплые отношения? Но Фэнни Мэй на самом деле была ему небезразлична. Он восхищался ею… и она могла его ранить, потому что он восхищался ею и… и… вообще, был к ней неравнодушен.

Он заговорил о своем гневе и своих обидах:

– Если бы не было Бюро, то не было бы Конфедерации, и не было бы нужды в калебанах.

– Да, в самом деле. Люди должны с почтением взирать на агентов БюСаба и испытывать страх.

Это было невыносимо, но Макки не мог избежать теплого чувства, которое он, несмотря ни на что, испытывал к этому странному калебану – существу, что могло невозбранно, в любой момент, вползти в его сознание и говорить так, как не осмеливался говорить никто. Если бы ему удалось найти женщину, столь же близкую ему по духу…

Именно эта часть их разговоров не давала покоя Макки и преследовала его. После того, как они не общались несколько месяцев, почему она решила обратиться к нему буквально за три дня до того, как на Бюро обрушился Досадийский кризис? Она вывернула наизнанку его эго, а потом уколола его этим вопросом:

– Почему ты так холоден и механичен в своих человеческих отношениях?

Нельзя было не заметить иронию в словах калебана. Фэнни Мэй сделала его посмешищем в его собственных глазах. Он чувствовал теплоту, да, даже любовь к калебану, но не к женщинам рода человеческого. Это незащищенное чувство он берег исключительно для Фэнни Мэй, но никогда не направлял его на своих женщин. Фэнни Мэй возбудила его гнев, потом низвела гнев до словесной перепалки, а затем превратила в немую печаль. Но любовь устояла.

Почему?

Женщины были партнерами по постели. Это были тела, которые использовали его, а он использовал их. Это был вариант, абсолютно невозможный с калебаном: Фэнни Мэй – звезда, пылающая атомным огнем; вместилище ее сознания непостижимо и недостижимо для любого мыслящего существа. Тем не менее, она смогла вытянуть из него любовь. Он дарил ей любовь, и она это знала. Он не прятал свои эмоции от этого калебана, когда тот протягивал к нему свои ментальные щупальца.

Она, без сомнения, уловила, что до него дошла ее ирония. Отчасти это было поводом для натиска. Калебаны в своих действиях редко руководствуются каким-то единственным мотивом – в этом их колдовское очарование и суть раздражающего некоторых существ общения.

– Макки? – нежно окликнула его Фэнни Мэй.

– Слушаю, – не скрывая гнева, ответил он.

– Сейчас я покажу тебе частичку своих чувств к твоему узлу.

Подобно шарику, который внезапно наполнился газом, Макки вдруг ощутил, что его пронзили забота и участие. Он тонул в теплых и нежных чувствах… и он хотел утонуть в них. Все его тело буквально излучало это раскаленное добела ощущение заботливого, защищающего внимания. Волна ушла, но Макки еще целую минуту наполняло свечение этого жара.

И это всего лишь частичка?

– Макки? – теперь в тоне звучала озабоченность.

– Да, – восхищенно откликнулся Макки.

– Я причинила тебе боль?

Он вдруг ощутил невероятную пустоту и одиночество.

– Нет.

– Полное выражение моего узлового вовлечения уничтожит тебя. Некоторые люди так думают о любви.

Узловое вовлечение?

Она привела его в замешательство, как при первой встрече. Как могут калебаны определять любовь представлением об узловой вовлеченности?

– Ярлыки зависят от точки зрения, – сказала она. – Вы смотрите на вселенную через слишком узкую щель. Иногда мы приходим от этого в отчаяние.

Ну вот, она снова нападает.

А он должен прекратить вести себя так по-детски.

– Я есть то, что я есть, и это все.

– Скоро ты узнаешь, друг мой Макки, что ты – нечто большее, чем тебе думается.

С этими словами она прервала контакт. Он пришел в себя в сырой, зябкой темноте. Плеск источника снова громко зазвучал у него в ушах. Он ничего не может сделать, чтобы вернуть ее. Здесь ему не помогут никакие кредиты и обращение за помощью к тапризиотам, ведь никто не способен вызвать Фэнни Мэй.

Друг калебан отгородился от него.

◊ ◊ ◊

Мы сотворили чудовище – невероятно ценное и даже полезное, но чрезвычайно опасное. Наше чудовище одновременно прекрасно и устрашающе. Мы не смеем использовать всю его мощь, но мы не можем и ослабить хватку, которой сдерживаем его.

Пуля ударила в окно позади стола Кейлы Джедрик, рикошетом отскочила от бронированного стекла и с неприятным скрежещущим визгом улетела прочь – вниз, в ущелье. Джедрик испытала гордость: она даже не вздрогнула. Патрули электора наверняка попытаются обезвредить этого снайпера: они каждое утро обходят улицы города Чу, поэтому сразу ринутся на звук выстрела. В душе Джедрик шевельнулась надежда на то, что снайпер успеет ускользнуть обратно на Окраину. Впрочем, она расценила надежду как проявление слабости и отбросила ее. В это утро у нее были заботы куда более важные, нежели судьба какого-то лазутчика с Окраины.

Джедрик протянула руку к угловатому пятну солнечного света, упавшему на контактные пластины терминала, связывавшего ее с учетной службой центрального компьютера. Собственные пальцы, словно крылья маленькой птички порхающие над клавиатурой, показались ей чужими. Терминал был функциональным инструментом, символом ее статуса старшего офицера связи. Машина высилась на столе – серая, зеленая, золотистая, смертельно могущественная. Серый экран гармонировал по цвету со столешницей.

Пальцы Джедрик уверенно заплясали по клавишам, отбивая сложный ритм. На экране возникали желтые цифры. Они усреднялись по ее команде, приобретали вес и значимость, как будто частички судьбы, скрывающей смертоносную силу за рядами золотистых чисел.

Каждый ангел несет в мир меч, подумалось Джедрик.

На самом деле она вовсе не считала себя ангелом, а свое оружие – мечом. Настоящим ее оружием был интеллект, закаленный и отточенный жесточайшей дисциплиной, которой требовала от нее ее родная планета. Эмоции были силой, которую следовало отводить от себя или направлять на тех, кто не смог понять учение Досади. Джедрик прекрасно знала свою слабость и тщательно скрывала ее: любящие родители, прятавшие любовь под маской жестокости, научили ее, что решения досадийского общества были поистине ужасными.

Джедрик внимательно изучила числа на экране, стерла их и начала вводить новые. Она превосходно осознавала, что этим движением лишила средств к существованию пятьдесят своих сограждан. Многие из этих пятидесяти долго не протянут. На самом деле ее пальчики были оружием, несущим смерть тем, кто провалил тест. Впрочем, Джедрик не чувствовала вину за гибель этих людей. Неизбежное и скорое появление некоего Джорджа К. Макки требовало немедленного действия.

Думая о Макки, Джедрик испытывала странное удовлетворение. Она подстерегала чрезвычайного агента, как хищник подстерегает свою жертву. Его имя и персональные данные сообщил ей ее шофер Хэвви, отчаянно желавший выслужиться. Джедрик приняла эту информацию и взялась провести свое собственное расследование. Она не сомневалась, что никто на Досади не смог бы получить сведения более полные и точные. Джорджа К. Макки, по сути, вообще не должно было существовать. Джедрик не обнаружила никаких следов этого человека на Досади – ни на вонючей Окраине, ни в густонаселенных кварталах Чу, ни в одной нише действующей структуры власти. Макки не существовало в данный момент, но скоро он прибудет в Чу, тайно доставленный в город работавшим на Джедрик говачином.

Макки был драгоценностью, которую Джедрик ждала со сладострастным нетерпением. Он был не просто ключом к Стене Бога (не погнутым и ржавым, как Хэвви), он был чистым и надежным ключом. Джедрик всегда хотела отпереть замок достойным инструментом. Шанс у нее только один, а значит, и орудия должны быть самыми лучшими.

Таким образом, пятьдесят досадийских людей заняли свои безликие места за числами на экране компьютера. Они были всего лишь приманкой, расходным материалом. Те, кто умрет, умрут не сразу. Сорок девять из них никогда не узнают, что были расчетливо принесены в жертву по выбору Джедрик. Некоторых вытолкнут на Окраину, где их короткое существование будет исполнено отчаяния. Некоторым суждено умереть в бессмысленных драках, организованных ею. Третьи просто исчезнут в перенаселенных кварталах. Для большинства процесс умирания растянется, что даст ей возможность скрыть свое участие. Но все эти люди уже были фактически убиты, и Джедрик прекрасно это знала. Она прокляла своих родителей (и родителей их родителей) за эту неуместную чувствительность к пролитой крови, растекающейся за бесстрастными цифрами. Да, любящие родители потрудились на славу. Возможно, она никогда не увидит убитых, не увидит их мертвые тела – собственно, о них даже не стоит думать, за исключением одного, но, тем не менее, она ощущала их присутствие – присутствие живых трепещущих тел за равнодушным компьютерным дисплеем.

Джедрик вздохнула. Эти пятьдесят – всего лишь блеющие бараны, которые должны заманить на ядовитую почву Досади особого зверя. Они – это небольшой избыток, который исчезнет, будет проглочен, прежде чем кто-либо успеет понять смысл жертвоприношения.

Досади – больная планета, подумала Джедрик. К этой мысли добавилась и другая: неужели эта планета – Ад?

Многие именно так и считают.

Нас наказывают.

Но никто не понимает за что.

Джедрик откинулась на спинку стула, осмотрела свой кабинет, не отделенный дверями от залитого ярким светом коридора. Мимо входа прошмыгнула фигура странного говачина. Эта лягушачья тварь шла по какому-то поручению, держа в лапах пачку коричневых бумаг. Зеленая кожа блестела так, словно это существо только что выпрыгнуло из воды.

Говачин напомнил ей о Бахранке, взявшемся завлечь Макки в ее сеть. Бахранк исполнял все ее распоряжения, потому что Джедрик поставляла ему вещество, к которому тот был пристрастен. Собственно, этот глупец становился зависимым от всего, с чем сталкивался. Он зависел даже от жизни. Наступит день, когда Бахранк с потрохами продаст ее шпионам электора; однако будет слишком поздно, и электор узнает только то, что она посчитает нужным. Джедрик выбирала Бахранка с той же тщательностью, с какой работала с компьютером, с той же осторожностью, которая делала ее способной ждать Макки. Бахранк был говачином. Эти существа отличались невероятным упорством в выполнении тех задач, за которые брались. Говачины обладали врожденным чувством порядка и очень редко преступали закон.

Она не спеша оглядела кабинет: скудная, функционально-эффективная обстановка порой удивляла ее саму. Кабинет, точнее его обстановка, отражал ее личность, которую она скрупулезно, до мелочей, отшлифовала. Тем не менее, она испытывала неподдельную радость, сознавая, что скоро навсегда его покинет. Так насекомые навсегда сбрасывают ставшую тесной хитиновую оболочку. Кабинет имел четыре шага в ширину и восемь в длину. Левая стена была занята двенадцатью металлическими шкафами – темными свидетелями ее методичного усердия. Джедрик сменила коды на замках и запрограммировала шкафы на самоуничтожение на тот случай, если жабы электора попытаются добраться до содержимого. Люди электора спишут это на вспышку ярости, на последний отчаянный акт саботажа. Пройдет некоторое время, прежде чем сомнения приведут их к правильным выводам и к неудобным вопросам. Но даже тогда они не смогут заподозрить ее в гибели пятидесяти человек. В конце концов, она ведь тоже одна из этих пятидесяти.

Эта мысль вызвала у нее смутное ощущение потери. Как же вездесущи соблазны властных структур Досади! Как они тонки! То, что она сейчас сделала, вызовет сбой в компьютерной системе, регулирующей распределение неядовитой пищи в единственном городе Досади. Еда – вот настоящая база досадийской социальной пирамиды, монолитной и отвратительной. Этот сбой выбросил Джедрик из могущественной ниши этой пирамиды. Она носила личину Кейлы Джедрик, офицера связи, долгое время – достаточно для того, чтобы насладиться механизмом власти. Утратив ценное положение в бесконечной игре на выживание, она останется с личиной Кейлы Джедрик-воительницы. Это был смелый ход – все или ничего. Высокая ставка обнажила жестокую суть. Азартная игра началась давно, в глубинах вымышленной досадийской истории, когда предки Джедрик осознали сущность этой планеты и стали воспитывать и обучать человека, который способен делать немыслимые ставки.

Я и есть тот человек, сказала она себе. Наш час пробил.

Но правильно ли они поняли проблему?

Взгляд Джедрик упал на единственное окно, выходящее на струящуюся по глубокому ущелью улицу. В окне она увидела собственное отражение: чрезмерно узкое лицо, тонкий нос, большой рот и огромные глаза. Ее волосы, если бы она позволила им расти, были бы похожи на бархатистый черный шлем, но Джедрик стриглась очень коротко: она не объект сексуального интереса и должна полагаться исключительно на свой ум. Так ее воспитали. Досади рано преподала ей уроки жестокости. Джедрик отличалась высоким ростом еще будучи подростком, ее тело всегда было довольно длинным, поэтому она выглядела высокой, даже когда сидела. Она свысока смотрела на говачинов и мужчин-людей. Это был еще один дар и еще один урок от любящих родителей и их предков. Избежать этого досадийского урока было невозможно.

Все, что ты любишь и ценишь, будет использовано против тебя.

Она наклонилась вперед, чтобы отражение исчезло, и стала смотреть на улицу. Да, так лучше. Ее сограждане-досадийцы перестали быть живыми и трепещущими. Они превратились в безликие, пляшущие, словно на экране монитора, фигурки.

Движение было редким, отметила про себя Джедрик. По улице проезжали бронированные автомобили. Пешеходов почти не было. По окну выстрелили всего-то один раз. Она продолжала нелепо надеяться, что стрелку удалось ускользнуть. Но скорее всего патруль поймал этого дурака. Окраина постоянно испытывала кварталы Чу на прочность, невзирая на удручающе однообразный результат. Это было проявлением отчаяния. Стрелки редко дожидались спокойных часов, когда даже некоторые из самых влиятельных и могущественных отваживались выходить на улицу.

Симптомы, все это симптомы.

Вылазки Окраины были лишь одним из многих досадийских симптомов – она научилась читать их за время своего восхождения к вершине пирамиды власти, которое привело ее в этот кабинет. Это была не просто мысль, скорее привычное ощущение, к которому она не раз возвращалась в моменты размышлений.

У нас запутанные отношения с нашим прошлым, и религия не может объяснить их. Мы необъяснимо примитивны, наши жизни сплетены из знакомого и чужого, из расчетливости и безумия.

Это делало некоторые безумства особенно привлекательными и величественными.

Я сделала безумный выбор?

Нет!

Все данные находятся у нее в голове – факты, от которых невозможно отвернуться. Досади была космической сборной солянкой: немного этого и немного того…

В результате получилась груда несовместимых вещей.

ДемоПол, с помощью которого Досади манипулировала своим контролируемым компьютерами обществом, не вписывался в этот особый мир – мир, использующий энергию спутника, находящегося на геосинхронной орбите. От ДемоПола за милю несло первобытным невежеством, как от пережитка общества, погрязшего в абсолютном легализме – закон для всего и все для закона. Догму о том, что немногие вдохновленные Богом избрали каньон реки Чу и построили город, изолированный от ядовитой атмосферы планеты, и о том, что все это произошло всего каких-то двадцать поколений назад, было пока невозможно переварить. Да и энергетический спутник, что висит под барьером Стены Бога, – результат долгой и утонченной эволюции, в ходе которой должно было быть отброшено такое уродливое явление, как ДемоПол.

Досади – космическая свалка, собранная с особой целью, которую угадали предки Джедрик.

Мы, жители планеты, не развивались.

Здесь отсутствовала гармония и среди людей, и среди говачинов. Досадийцы пользовались одновременно и компьютерной памятью, и бумажными носителями для одних и тех же нужд. Также на планете было обнаружено невероятное количество веществ, вызывающих наркотическую зависимость. Потребление этих веществ входило в непримиримое противоречие с религией и ее требованиями «бесхитростной веры», так что общество находилось в состоянии перманентной войны. Мистики умирали за свои «новые видения», а ревнители «бесхитростной веры» контролировали потоки наркотиков, чтобы забирать в свои руки все больше и больше власти. Единственой реальной верой на Досади была вера в то, что выжить можно только благодаря силе, а сила рождается из обладания вещами, за счет которых выживают другие. Досадийское общество успешно боролось с бактериями и вирусами и превосходно разбиралось в механизмах работы мозга – а на Окраине и в подвалах кварталов целители джабуа продолжали лечить больных курением «магических» трав.

Они не могли – пока не могли – уничтожить Кейлу Джедрик, потому что она увидела то, что увидела: город Чу и окружающая его Окраина были наполнены несовместимыми явлениями. Везде все было одинаково: общество, так естественно пользующееся какими-то одними предметами, не способно было преобразиться в общество, что так же естественно пользуется другими.

Так естественно…

Все вокруг – и Джедрик отчетливо это понимала – было пронизано невыносимой противоположностью. На планете обитали только два биологических вида – говачины и люди. Почему два? Неужели в этой вселенной не было других видов? Некоторые археологические находки говорили о том, что в процессе эволюции на Досади формировались существа с конечностями, отличными от конечностей говачинов и людей с их гибкими пальцами.

И почему на Досади был всего один город?

Догма была не в силах дать ответ.

Орды с Окраины упорно искали способ проникнуть в изолированный стерильный Чу. Но за спиной у них была целая планета. Да, пусть это была ядовитая планета, но на ней были и другие реки, другие места, которые могли бы послужить потенциальным убежищем. Выжившие обоих видов могли бы построить больше убежищ, которые позволили бы покинуть эту дыру, управляемую Гаром и Трией – по крайней мере, им так казалось. Но нет… Чу оставался единственным – город, имевший почти двадцать километров в ширину и сорок в длину, воздвигнутый на холмах и илистых островах, где река, опустившись в глубокий каньон, замедляла свой бег. По приблизительным подсчетам, в городе жили восемьдесят девять миллионов человек – и в три раза больше влачили жалкое и недолгое существование на Окраине. Эти обитатели постоянно давили на Чу – единственное пригодное для жизни место среди планетного яда.

Отдайте нам ваши драгоценные тела – вы, глупое стадо с Окраины!

Люди Окраины услышали этот клич и начали сопротивляться. Что сделал народ Досади, чем заслужил он эту тюрьму? В чем согрешили их предки? Было бы правильно построить целую религию, основанную на ненависти к таким предкам… Если, конечно, они и в самом деле были виновны.

Джедрик прильнула к окну и снизу вверх посмотрела на Стену Бога, всмотрелась в эту молочно-белую прозрачность, что держала в заточении Досади, но сквозь которую могли легко пройти такие люди, как Макки. Ей не терпелось лично встретиться с ним, чтобы убедиться, что он не был испорчен так, как Хэвви.

Сейчас Макки был нужен ей как воздух. Очевидная искусственность природы Досади говорила Кейле, что Макки должен существовать. Она ощущала себя охотником, а его считала добычей. Фальшивая личность, только что созданная ею, должна была послужить приманкой. Теперь, когда пришла пора Макки, религиозные песнопения, которыми могущественные досадийцы поддерживали свои иллюзии, потеряли значение, рассыпались в прах. Джедрик уже видела начало распада; очень скоро его увидят все.

Она тяжело вздохнула. В том, что должно было произойти, была целомудренная чистота, опрощение. Надо было покончить с одной из двух ее жизней, сосредоточить все внимание только на личине другой Кейлы Джедрик, которую скоро узнают все на планете. Люди Кейлы надежно хранили ее тайну, пряча некую полнотелую блондинку от других досадийцев, но приоткрывая ее ровно настолько, чтобы власти за Стеной Бога клюнули на приманку. Очищение Джедрик было уже близко, маскировка иной, настоящей жизни начала терять свое важное значение. Теперь она вся, целиком, возникнет в одном месте. И именно Макки спровоцировал такое превращение. Мысли Джедрик стали ясными и отчетливыми:

Приди ко мне, Макки, попади в мой капкан. Ты вознесешь меня куда выше этого дворца на Холмах Совета.

Или низвергнешь в ад, какой невозможно увидеть в самом страшном ночном кошмаре.

◊ ◊ ◊

Прикажете начать войну? И все для того, чтобы удовлетворить скрытую жажду власти. Вы забыли, что только безумцы стремятся к власти ради нее самой. Пусть такой безумец получит власть – пусть даже это будешь ты. Пусть этот безумец действует под маской благоразумия. Будут ли маски скроены из оправданий или из богословской ауры закона, война все равно разразится.

Аромабудильник разбудил Макки ненавязчивым лимонным запахом. На одно короткое мгновение не проснувшееся до конца сознание сыграло с ним невинную шутку: Макки показалось, что он покачивается на волнах ласкового туталсийского океана на своем увитом гирляндами островке. На этом островке росли лимоны, кусты гибискуса и ковры пряного алиссума. Плавучий дом овевал ароматный бриз, а лимон…

В ту же секунду пришло и отрезвляющее осознание. Он находился не на Туталси в обществе любимой женщины, а в своей квартире в здании Главного Центра, лежал на специально обученной собако-кровати. Снова в самом сердце Бюро Саботажа, снова на службе.

Макки вздрогнул.

Сегодня… или завтра может погибнуть густонаселенная планета.

Это случится, если не удастся разгадать тайну Досади. Зная говачинов не понаслышке, Макки был убежден, что так и произойдет. Говачины были способны на жестокие решения, особенно если кто-то задевал присущую им гордость, или по причинам, совершенно непонятным представителям других видов сознающих. Билдун, шеф Макки, оценивал ситуацию аналогично. Впервые после калебанского кризиса на горизонте замаячило настолько масштабное бедствие.

Но где находится эта несчастная планета, эта Досади?

После ночного забвения все сведения о Досади отчетливо всплыли в сознании в виде резких и контрастных картин. Доклад был составлен двумя сотрудниками Бюро – одним уривом и одним лаклаком. Они располагали великолепными источниками, но информация оказалась довольно скудной. Эти двое жаждали продвижения по службе именно в тот момент, когда уривы и лаклаки намекали на проявляемую в отношении их дискриминацию, поэтому доклад требовал пристального внимания. Ни один агент Бюро, независимо от видовой принадлежности, не мог избежать служебной проверки, так как всегда существовал риск преувеличения собственных заслуг – многие хотели захватить кресло директора.

Но тем не менее эту должность пока занимал пан-спекки Билдун, принявший облик человека, – четвертый член клана, носивший это имя. По первой же реакции Билдуна было понятно, что он доверяет докладу:

– Макки, назревающие события заставят людей и говачинов вцепиться друг другу в глотки.

Это была вполне понятная идиома, хотя на самом деле чтобы достигнуть того же результата, говачину нужно вцепиться в брюхо. Макки уже и сам ознакомился с докладом и полностью согласился с шефом – он знал говачинов достаточно долгое время. Сидя на сером собако-кресле за столом директора в его тесном кабинете, Макки машинально перекладывал доклад из одной руки в другую. Поняв, что выдает свое нервное напряжение, Макки положил документ на стол. Доклад был записан на мемопроводе, который передавал содержание чувствительным окончаниям в пальцах.

– Почему мы никак не можем вычислить местоположение этой Досади? – спросил Макки.

– Оно известно только калебану.

– Хорошо, но они…

– Калебаны отказываются отвечать.

Макки недоуменно посмотрел на Билдуна. В отполированной столешнице отражалась зеркальная копия лица директора Бюро. Макки присмотрелся к отражению. Если отвлечься от фасеточных глаз пан-спекки (они походили на глаза насекомых), то Билдун мог вполне сойти за привлекательного темноволосого мужчину с симпатичным круглым лицом. Вероятно, ему пришлось изрядно потрудиться, когда он придавал себе человеческую форму. Во всяком случае, на лице Билдуна отражались вполне понятные человеку эмоции. Сейчас директор был сильно разозлен.

Это очень не понравилось Макки.

– Отказываются отвечать?

– Калебаны не отрицают, что Досади действительно существует, как и не отрицают того, что планета находится в опасности. Они просто отказываются это обсуждать.

– Тогда нам следует настаивать на соблюдении контракта, по условиям которого они обязаны это делать.

Макки, лежа в кровати, вспомнил этот разговор с Билдуном. Была ли проблема Досади продолжением калебанского кризиса?

Это правильно – опасаться неведомого.

Тайна калебанов слишком долго ускользала от ученых Конфедерации. Макки вспомнил о своем недавнем разговоре с Фэнни Мэй. Как только подумаешь, что ты что-то крепко ухватил, как оно тут же выскальзывает из рук. До тех пор, пока калебаны не подарили сознающим люки перескока, Конфедерация была медлительным политическим образованием, в пределах которого жило ограниченное число известных биологических видов. Сама вселенная была ограниченной и имела вполне вообразимые размеры. Конфедерация тех времен росла, как пузырь, – равномерно во всех направлениях, линейно.

Открытие люков перескока навсегда изменило положение вещей. Переменились все аспекты жизни Конфедерации. Люки перескока стали грозным орудием достижения власти. Они сделали возможным сообщение во всех мыслимых измерениях. Одновременно возникло множество феноменов, природа которых оставалась непонятной. С помощью люка перескока можно было, сделав один шаг, попасть с Туталси в кабинет Главного Центра. Можно было войти в люк перескока здесь – и через мгновение оказаться в благоухающем саду на Пагинуи. Преодолеваемое пространство можно было измерять в световых годах или парсеках, но переход из одной галактики в другую пренебрегал этими устаревшими мерами расстояний. До сего дня ученые Конфедерации сознающих не понимали, как работают люки перескока. Такие концепции, как «релятивистское пространство», не объясняли суть феномена, они лишь напускали еще больше тумана.

Макки стиснул зубы. Калебаны всегда вызывали у него приступ раздражения. Что толку думать о калебанах как о видимых звездах в пространстве, занятом его, Макки, собственным телом? Он мог поднять глаза к небу любой планеты, куда попадет благодаря люку перескока, и всмотреться в него. Видимые звезды: ах, да, это же калебаны! Но о чем эти звезды могли рассказать?

Была выдвинута одна теория, согласно которой калебаны были всего лишь несколько усложненной версией тапризиотов. Те, впрочем, сами по себе не менее таинственны. Конфедерация сознающих приняла в свои ряды тапризиотов и пользовалась их способностями уже тысячи стандартных лет. Обычный тапризиот был мыслящим существом, имеющим форму и размер. Он был похож на короткий обрубок древесного ствола с торчащими сучьями. На ощупь тапризиоты были теплыми и упругими. Они стали полноправными членами Конфедерации сознающих, но так же, как калебаны, могли перемещать плоть на расстояния многих парсеков, так тапризиоты могли перемещать сознание одного существа и соединять его с сознанием другого, находящегося в миллионе световых лет от первого.

Тапризиоты были орудиями коммуникации.

Более современная гипотеза гласила, что тапризиоты призваны подготовить сознающих существ к знакомству с калебанами.

Было опасно считать тапризиотов всего лишь удобными средствами связи. Так же опасно было думать о калебанах как о транспортном средстве. Стоит только посмотреть на разрушительные социальные последствия использования люков перескока! Пользуясь же услугами тапризотов, всякое мыслящее существо невольно вспоминало об угрозе: на время общения оно всегда впадало в смешливый транс, превращаясь в беспомощного зомби. Нет, ни калебанов, ни тапризиотов нельзя воспринимать как обычных существ, не задавая себе никаких вопросов.

Возможно, за исключением пан-спекки, ни один другой вид не понимал самого главного в феноменах калебанов и тапризиотов, пользуясь экономическими и личными выгодами от их сверхъестественных способностей. Действительно, и те и другие были очень ценными и полезными, если учесть суммы, которые подчас платили за пользование люками перескока и межгалактической связью. Пан-спекки отрицали, что могут объяснить эти феномены, но они вообще славились своей скрытностью. Представители этого вида обладали пятью телами каждый, но одним доминирующим эго. Четыре резервные копии каждого тела находились в тайных хранилищах-инкубаторах. Билдун был выходцем из такого хранилища, приняв общее эго от своего двойника, о дальнейшей судьбе которого можно было только гадать. Пан-спекки отказывались обсуждать свои внутренние дела, но признавали очевидные для всех вещи: они могли моделировать собственные тела по образу и подобию практически любого вида сознающих существ Конфедерации.

Макки с трудом подавил приступ ксенофобии.

Мы принимаем на веру слишком много вещей, сказанных людьми, что имеют все основания лгать.

Не открывая глаз, Макки сел. Собако-кровать подернулась подвижной рябью под его ягодицами.

Будь прокляты эти калебаны! Будь проклята эта Фэнни Мэй!

Он уже вызывал Фэнни Мэй, чтобы спросить о Досади. Результат заставил его усомниться в том, что калебаны имеют в виду, говоря о дружбе.

«Делиться этой информацией не разрешено».

Что это за ответ? Непонятно, если учесть, что это были единственные слова Фэнни Мэй.

Не разрешено?

Раздражало все то же: БюСаб не мог применить свое хваленое «мягкое принуждение» в отношении калебанов.

Но калебаны не умели лгать. Они отличались какой-то болезненной, обескураживающей честностью… насколько их, вообще, можно было понять. Но они явно не хотели выдавать информацию. Не разрешено! Возможно ли, что калебаны сами причастны к разрушению целой планеты и истреблению всего ее населения?

Макки был вынужден признать, что это возможно.

Калебаны могли поступить так из невежества или из каких-то чисто калебанских представлений о морали, которых не мог понять ни один сознающий. Может быть, были и другие причины, не поддающиеся толкованию. Калебаны говорили, что видят жизнь как «драгоценные узлы существования». Однако могли быть и исключения. Как это однажды сказала Фэнни Мэй?

«Хорошо растворила этот узел».

Как можно считать жизнь индивида «узлом»?

Если связь с калебанами чему-то и научила Макки, так это тому, что межвидовое понимание было вещью весьма затруднительной, а попытки понять калебанов могли закончиться безумием. В какой среде растворяются узлы?

Макки вздохнул.

Пока, однако, следовало смириться с ущербностью доклада урива и лаклака о положении на Досади. Могущественные властители Федерации говачинов поместили людей и говачинов на изолированную и не внесенную в реестр планету. Местоположение Досади неизвестно, но известно, что на этой планете проводятся запрещенные эксперименты над лишенным свободы населением. Агенты настаивают, что это соответствует действительности. Если информация подтвердится, то Конфедерация сознающих покроется несмываемым позором. Конечно, люди-лягушки прекрасно обо всем осведомлены; они не позволят позору открыться и скорее решатся исполнить угрозу, о которой сообщали агенты, – взорвать и уничтожить без следа плененную планету вместе с населением и уликами.

Макки вздрогнул от отвращения.

Досади – планета, населенная мыслящими существами, сознающими. Если говачины приведут в исполнение свою угрозу, то живой мир превратится в раскаленный газ и горячую плазму из атомных частиц. Где-то, возможно очень далеко отсюда, кто-то увидит в небе яркую вспышку. Вся трагедия займет не больше стандартной секунды – даже мысль об этой катастрофе займет больше времени, чем она сама.

Но если это случится, если другие сознающие получат неоспоримые доказательства того, что подобное случилось… Ах, тогда это будет невероятное потрясение для всей Конфедерации. Кто станет пользоваться люками перескока, зная, что может невольно попасть в зону какого-то тайного эксперимента? Кто станет доверять соседу, если внешность, язык и обычаи соседа отличаются от его собственных? Да, тогда в глотки друг другу вцепятся не только люди и говачины. Именно этого боятся все сознающие и мыслящие. Билдун отлично это понял. Угроза этой таинственной Досади была угрозой для всех.

Макки никак не мог отделаться от страшного видения, прочно засевшего в его мозгу: взрыв и вспышка, гаснущая в космической тьме. Если же Конфедерация узнает об этом в тот самый миг, когда мир Досади рассыпется, словно скала, в которую ударила молния, то какие оправдания можно будет привести в пользу отсутствия разума, способного предотвратить столь преступную катастрофу?

Разум?

Макки покачал головой, открыл глаза. Незачем думать о жутких перспективах. Наслаждаясь такой знакомой обстановкой квартиры, он позволил полумраку спальни овладеть его чувствами.

Я чрезвычайный агент Бюро, и у меня есть работа, которую я должен сделать.

Это помогло. Да, о Досади надо думать именно так. Решение проблемы часто зависит от мотивации к успеху, от совершенства навыков и большого количества источников. Бюро Саботажа обладало такими источниками и такими навыками.

Макки поднял руки над головой и несколько раз повернул свой массивный торс. Собако-кровать предусмотрительно подлаживалась под его движения. Макки тихо свистнул и зажмурился от яркого утреннего света, хлынувшего в комнату, когда, повинуясь свисту, открылись жалюзи. Макки широко зевнул, соскользнул с кровати и шагнул к окну. Знакомый вид под куполом неба, похожего на пятнистую синюю бумагу. Макки смотрел на шпили и крыши Главного Центра. Здесь находилось сердце организации, откуда Бюро протягивало свои щупальца по всей вселенной.

Он снова прищурился от света и глубоко вдохнул.

Бюро. Вездесущее, всезнающее, всеядное Бюро. Единственный оставшийся в Конфедерации сознающих источник неорганизованной властной силы. Здесь жила норма, по которой определяли душевное здоровье. Каждый выбор, который делали здесь, требовал особой деликатности. Общим врагом было нескончаемое стремление сознающих существ к абсолютному. Практически ежечасно сотрудники Бюро задавали себе вопрос:

«Что будет, если мы допустим необузданное насилие?»

Ответ был чрезвычайно осознанным:

«Этим мы докажем свою бесполезность».

Правительство Конфедерации сознающих работало, потому что, как бы оно себя ни определяло, все участники верили в то, что общая справедливость достижима. Правительство работало, потому что БюСаб находился в самой его сердцевине, как ужасный Цербер, который мог относительно безнаказанно напасть на любой отдел власти. Правительство работало, потому что сохранились места, где оно не могло действовать без помех. Обращение к Бюро делало индивида таким же могущественным, каким его делало обращение к самой Конфедерации сознающих. И все сводилось к циничному эффективному поведению тщательно отобранных щупальцев БюСаба.

Сегодня утром я не особенно чувствую себя щупальцем Бюро, подумалось Макки.

Ему было уже немало лет, и по утрам он часто испытывал подобное ощущение. Но у него оставалось отличное лекарство, которое он всегда использовал, – он погружался в работу.

Макки отвернулся от окна и направился в ванную, к экрану, запрограммированному для индивидуальных процедур утреннего туалета. Психозеркало на дальней стене отражало тело Макки, одновременно исследуя состояние его здоровья. Глаза подсказывали, что он по-прежнему плотный, мощный мужчина небольшого роста из вида человека разумного, рыжеволосый, с крупными чертами лица – настолько крупными, что можно было невольно заподозрить абсолютно невозможное кровное родство с лягушачьим народом говачинов. Настроение не отражалось в зеркале, как и психологическое состояние вообще, хотя психика и ум считались в Конфедерации самыми острыми из разрешенных орудий.

Когда Макки вышел из ванной, включился Схематизатор Дня.

СД настроил тональность в соответствии с рисунком движений Макки и его психофизическим состоянием.

– С добрым утром, сейр, – пропел СД.

Макки, оценив свое настроение по тону СД, подавил возмущение. Конечно, он зол и озабочен, но кто бы чувствовал себя по-другому в такой ситуации?

– С добрым утром, тупой неодушевленный предмет, – рявкнул Макки, надевая бронированный тускло-зеленый свитер, который выглядел как совершенно обычный предмет одежды.

СД терпеливо ждал, пока голова Макки покажется из горловины бронесвитера.

– Вы хотели, сейр, чтобы я напомнил вам о совещании в Дирекции Бюро в девять часов по местному времени, но…

– Из всех глупостей… – Макки перебил СД. Он уже давно подумывал о том, чтобы перепрограммировать чертову штуковину, однако понимал, что это абсолютно бесполезно: машина всегда сбивалась. Он не стал сдерживаться и просто произнес ключевые слова, не скрывая эмоций:

– Теперь послушай меня: никогда не пытайся задушевно болтать со мной, когда я в плохом настроении! Мне нужно всего лишь напоминание о совещании и ничего больше. Когда ты оглашаешь список задач, не пытайся внушить мне, что они соответствуют моим желаниям. Понял?

– Ваша инструкция записана, и новая программа составлена, сейр, – ответил СД и продолжил сухим будничным тоном: – Есть еще одна причина упомянуть об этом совещании.

– Отлично, продолжай.

Макки натянул зеленые шорты, а поверх них бронированный килт из того же материала, что и свитер.

СД продолжал:

– Я упомянул совещание, сейр, так как у меня есть новые данные: вас просили не присутствовать на нем.

Макки, как раз наклонившийся, чтобы надеть беговые сапоги, выпрямился и, поколебавшись, сказал:

– Но они все же хотят провести решающую встречу со всеми говачинами, сотрудниками Бюро?

– Об этом нет никаких сведений, сейр. Говорится только о том, что вы должны немедленно отбыть на задание, которое уже обсуждалось с вами ранее. Сообщение по коду Дживи. Говачин из неустановленного филума попросил, чтобы вы немедленно прибыли на его родную планету, на Тандалур. Вам предстоит дать некие юридические консультации.

Макки обулся и снова выпрямился. Он вдруг ощутил на своих плечах все бремя прожитых лет, как будто никогда не проходил курсов гериатрического лечения. Дживи – это совершеннейший провал. Он будет предоставлен сам себе, если не считать связи с тапризиотом-наблюдателем. Этот тапризиот будет преспокойно сидеть здесь, в тепле Главного Центра, пока он, Макки, будет рисковать своей уязвимой шкурой. У такого тапризиота всего одна задача: зафиксировать смерть Макки и записать все ее подробности – все движения, все мысли и все воспоминания. Это послужит информацией для следующего агента, который тоже будет под наблюдением и т. д. и т. п. БюСаб славится умением именно так избавляться от головной боли. Бюро никогда не сдается. Однако астрономическая стоимость тапризиота-наблюдателя приводила любого здравомыслящего оперативника к единственному выводу: шансы были отнюдь не в его пользу. Не будет никаких почестей, никаких воинских похорон павшего героя… Вероятно, даже родственники не смогут проститься с его прахом.

В этот момент Макки все меньше и меньше чувствовал себя героем.

Героизм – удел дураков, а Бюро дураков не нанимает. Теперь Макки отчетливо видел причину: он был единственным, кто хорошо понимал говачинов, но при этом сам не относился к ним. Он посмотрел на ближайший синтезатор голоса СД.

– Неизвестно, кто именно был против моего присутствия на совещании?

– Таких данных нет.

– Кто передал тебе это сообщение?

– Билдун. Его голос был верифицирован. Он просил не прерывать ваш сон и передать сообщение только после того, как вы проснетесь.

– Он не обещал связаться со мной и не просил меня связаться с ним?

– Нет.

– Не говорил ли Билдун о Досади?

– Он сказал, что в досадийской проблеме нет никаких изменений. Сведений о Досади нет в моей памяти, сейр. Вы не хотите, чтобы я поискал дополнительную инфо…

– Нет! Я должен отбыть немедленно?

– Билдун сказал, что ваш приказ уточнен. Относительно Досади он сказал следующее – это его доподлинные слова: «Вероятно самое худшее. У них есть все необходимые мотивы…»

Макки принялся рассуждать вслух:

– Все необходимые мотивы… Эгоистический интерес или страх…

– Сейр, вы ищете…

– Нет, тупая машина, я просто думаю вслух. Люди иногда так поступают. Нам надо все разложить по полочкам и оценить имеющиеся данные.

– Вы делаете это в высшей мере неэффективно.

Замечание вызвало у Макки приступ гнева.

– Эта работа требует интеллекта сознающего существа, а не машины! Только человек имеет право принимать ответственные решения. И я – единственный агент, который в достаточной мере понимает свою задачу.

– Но почему нельзя отправить агента-говачина, чтобы он все разнюхал…

– Так ты тоже думал об этом?

– Это было нетрудно даже для машины. Было вполне достаточно ключевых данных. Поскольку вы получаете тапризиота-наблюдателя, задание предполагает большую опасность лично для вас. Хотя я и не располагаю конкретными данными о Досади, есть недвусмысленные намеки на то, что говачины вовлечены в сомнительную деятельность. Позвольте мне напомнить, что они очень неохотно признают свою вину. Очень немногих неговачинов они считают достойными внимания и своего общества. Они не любят чувствовать себя зависимыми от неговачинов. На самом деле они не любят зависимости вообще и не терпят ее даже друг от друга. Таков фундамент их законов.

Это был самый эмоционально насыщенный монолог, какой Макки когда-либо приходилось слышать от своего СД. Вероятно, подобную адаптацию вызвало нежелание Макки признавать за машиной какие-либо антропоморфные черты. На мгновение он даже смутился. То, что сказал СД, было вполне разумно и уместно, и, более того, жизненно важно: СД помог ему в той мере, в какой это было доступно машине. В сознании Макки он внезапно превратился в заслуживающее доверия существо.

Словно прочитав его мысли, СД продолжил:

– Я всего-навсего машина. Вы действуете неэффективно, но, как вы сами справедливо сказали, вы, люди, можете приходить к выводам, недоступным для машин. Мы можем только… гадать, но мы не запрограммированы и для гадания. Мы не делаем этого, если не получаем соответствующего задания. Доверяйте себе.

– Но ты ведь не хочешь, чтобы меня убили?

– Такова моя программа.

– Ты не можешь дать мне какой-нибудь более полезный совет?

– Я бы посоветовал вам терять как можно меньше времени здесь. В голосе Билдуна слышалось нетерпение.

Макки уставился на голосовой синтезатор. Нетерпение в голосе Билдуна? Даже в самых тяжелых ситуациях Билдун никогда не проявлял нетерпения в общении с Макки… Но почему?

– Ты уверен, что это было нетерпение?

– Он говорил быстро и с напряжением.

– Правда?

– График тональности показывает, что это правда.

Макки тряхнул головой. Что-то в этом сообщении о поведении Билдуна вызывало тревогу, но ускользнуло от сложных систем считывания машины.

Впрочем, и от моих систем тоже.

Все еще озабоченный, Макки приказал СД собрать вещи и зачитать остальные пункты плана, а сам отошел к шкафу с оснащением.

День следовало начать встречей с тапризиотом. Макки слушал машину вполуха, следя за тем, как СД наполняет футляр оружием, препаратами и инструментами. Пластипики. С ними Макки обходился с большой осторожностью, как они того требовали. Дальше следовал набор стимуляторов. Макки отверг их, рассчитывая на действие вживленных в его тело нервно-мышечных усилителей, которыми снабжены все старшие агенты БюСаба. Зато в сумку были уложены самые разные типы взрывчатки, излучатели и пентраты. С этими опасными веществами нужно соблюдать большую осторожность. Макки одобрил мультифокусные линзы, пластыри из искусственной кожи с запасной плотью, мази, минипьютер. СД извлек откуда-то пилюлю для тапризиотского монитора жизенных функций, и Макки немедленно ее проглотил, чтобы она зафиксировалась в желудке к моменту встречи с тапризиотом. Чрезвычайный агент также взял голографический сканер, фиксатор изображений и лингвистические компараторы. Он отказался от адаптера для имитации опознания целей, потому что в полевых условиях не было времени на настройку такой сложной аппаратуры. Лучше полагаться на собственную интуицию и инстинкты.

Макки закрыл крышку футляра, застегнул ее и сунул в карман. СД тем временем продолжал рокотать:

– …вы прибудете на Тандалур, в место, которое называется Священный Бег, сразу после полудня.

Священный Бег!

Макки задумался. В голове промелькнула говачинская поговорка: «Закон – слепой поводырь, горшок горькой воды. Закон – это смертоносное состязание, изменчивое, словно волны».

Он точно знал, что́ именно направило его мысли по этому пути. Священный Бег – это место говачинских мифов. Здесь, как повествуют их предания, жил Мррег – чудовище, сформировавшее черты говачинского характера.

Теперь Макки подозревал, представитель какого филума говачинов позвал его. Это мог быть любой из пяти филумов, обитавших в Священном Беге, но чрезвычайный агент подозревал, что будет иметь дело с худшим из пяти, – самым непредсказуемым из них, самым страшным. Откуда еще могла возникнуть Досади, как не из этого гиблого места?

Макки обратился к СД:

– Пришли мне завтрак. Запиши, что идущую на заклание жертву надо досыта накормить.

СД, запрограммированный распознавать риторические высказывания, не требующие ответов, промолчал и приступил к исполнению приказа.

◊ ◊ ◊

Все сознающие существа сотворены неравными. Наилучшее общество обеспечивает каждого равными возможностями в пределах его страты.

Во второй половине дня Джедрик убедилась в том, что ее гамбит удался. За избыток в пятьдесят человек охотно уцепился мелкий чиновник. Кем бы он ни был, он сумеет разглядеть дальнейшие перспективы, – десять там, тридцать здесь, а Джедрик между тем запрограммировала сбой таким образом, что следующими устраненными тоже станут люди, но окажутся среди них и говачины: это придаст особый привкус возмездию.

Она томилась повседневными задачами, зная, какой страшный маховик привела в движение. Было нечто неизъяснимо прекрасное в постоянном ощущении опасности: каждый наступающий момент чреват чем-то новым и неизведанным. Постепенно накапливались незаметные или, наоборот, видимые признаки успеха, и Джедрик чувствовала, как ее захватывает вихрь непомерной силы. Теперь было самое время подумать и о силовой поддержке, о войске, которое будет готово повиноваться каждому ее жесту, о связях с Окраиной, с тщательно отобранными и подготовленными помощниками. Надо было подумать о том, как беспрепятственно заманить Макки в ловушку. Свое воодушевление Джедрик удачно прятала под маской гнева. Все должны видеть, как она зла.

Первые признаки она заметила, когда стал медленнее работать компьютер. За ней следили. Тот, кто должен был клюнуть на приманку, хотел удостовериться в ее незаменимости. Они не могли позволить себе беспечность – нельзя устранить человека, а потом вдруг обнаружить, что он был незаменимым звеном в структуре власти. Надо сделать все возможное, чтобы не задеть какой-либо жизненно важный орган.

Задержка длительностью всего в одну микросекунду запустила работу чипа, который удалил все доказательства причастности Кейлы к произошедшему до того, как кто-то смог бы их обнаружить. Джедрик не думала, что принявший ее гамбит будет проявлять чрезмерную осторожность, но рисковать не собиралась. Она извлекла чип и заперла его в одном из шкафов, где он будет уничтожен вместе с другими уликами, если вдруг жабы электора нагрянут сюда с обыском. Одинокая синяя вспышка появится между металлическими стенками, затем станет кроваво-красной за мгновение до полного самоуничтожения содержимого …

На следующем этапе сотрудники начали отворачиваться, проходя мимо двери ее кабинета.

Ах, как безотказно действует распространение слухов!

Это нежелание смотреть в ее сторону выглядело весьма натурально: взгляд на спутника, идущего рядом, на документы в руке, взгляд, устремленный в конец коридора и быстрый решительный шаг. Коллега просто занят важным делом и ни на что не отвлекается. Сегодня у него нет времени остановиться и перекинуться парой слов с Кейлой Джедрик.

Святые небеса, как же все они просты и прозрачны в своих действиях!

Прошел какой-то говачин, сосредоточенно разглядывая пустую противоположную стену коридора. Она знала этого говачина: один из соглядатаев электора. Интересно, что он сегодня скажет электору Брою? Джедрик с тайным удовольствием посмотрела вслед говачину. Сегодня вечером Брой узнает, кто понял ее гамбит, но этого будет слишком мало для того, чтобы распалить его жадность. Он просто сохранит информацию на черный день. Еще слишком рано – он не заподозрит масштаба жертв.

Вслед за говачином прошел мужчина. Он был занят тем, что поправлял воротник, и это важное дело, несомненно, помешало ему кивнуть старшему офицеру связи. Звали человека Дрейджо. Только вчера он ухаживал за Кейлой и склонялся над ее столом, демонстрируя великолепную мускулатуру под светло-серым комбинезоном. Какой смысл в том, что теперь Дрейджо не считает ее стоящим объектом для завоевания? Сейчас его лицо было похоже на деревянную дверь – закрытую, запертую на ключ и скрывавшую пустоту.

Давай, давай, отворачивайся, ты, чурбан!

Когда экран терминала засветился красным, Кейла ощутила облегчение на грани разочарования. Это было подтверждение: на ее ход ответили, наживка проглочена, и очень скоро тот, кто ее проглотил, сильно пожалеет. По экрану поползла строка:

«Opp SD22240268523ZX»

Старый добрый ZX!

У всех плохих новостей оригинальные кодовые идиомы. Джедрик прочла следующее сообщение, заранее зная все его нюансы:

«Согласно Воле Бога, мы производим сокращение штатов. Если в нижеприведенном списке указана ваша должность, вы попали под сокращение.

Старший офицер связи».

Увидев в списке свою должность, Джедрик в притворном гневе сжала кулаки. Дело сделано. Увольнение, OppOut – старое доброе повторение двух «О». С помощью ДемоПола Священная Конгрегация Небесного Занавеса нанесла следующий удар своей гибкой, но могучей дланью.

Воодушевление Джедрик было недоступно досадийским средствам контроля. Тот, кто способен уловить тенденции в хаотичности непосредственных явлений, несомненно, заметит, что метку двойного «О» получают только люди. Ни один говачин ее не получил. Всякий, кто сделает это наблюдение, бросится вынюхивать след, который Джедрик искусно создала. Скоро начнут накапливаться подтверждающие данные. Кейле казалось, она знает, кто будет докладывать Брою эти данные. Трия. Пока Трия не испытывает никаких сомнений, Брой услышит то, что Джедрик хотела бы, чтобы он услышал. Досадийская власть будет отныне играть по правилам Кейлы, и когда все другие это поймут, будет слишком поздно.

Она сделала ставку на фактор, который Брой обозначал термином «неустойчивость масс». Религиозная болтовня! Досадийские массы проявляли свою неустойчивость лишь на словах. Стоит только дать осознанное оправдание их неосознанным потребностям, и они начнут совершать абсолютно предсказуемые действия – особенно это касалось полоумной черни, подсознательные побуждения которой недоступны пониманию нормального мыслящего существа. Эта чернь очень полезна для посвященных, именно поэтому она и поддерживает ДемоПол с его «Волей Бога». Правительственный политический инструментарий нетрудно понять. Самое главное, нащупать путь в систему, где все, что ты делаешь, так или иначе соприкасается с новой реальностью.

Брой решит, что именно он является мишенью действий Джедрик. Тем хуже для этого надутого глупца.

Джедрик встала, отодвинула стул и подошла к окну, стараясь не думать о том месте, где сейчас лихорадочно оценивают ее действия. Пуля снайпера не оставила ни малейшего следа на новом стекле. Стекла, которые использовались раньше, уже через несколько лет покрывались трещинами и царапинами.

Джедрик смотрела на отражавшиеся в реке огни и не могла оторвать от них взгляд.

Пока не время смотреть вверх, пока не время.

Тот, кто принял ее гамбит, смотрит на нее. Слишком поздно! Слишком поздно!

По поверхности реки скользнула оранжево-желтая извилистая полоса: выбросы заводов промышленной зоны, ядовитые примеси. Опасаясь поднять глаза слишком высоко, она все же посмотрела на серебристую слоистость Холмов Совета, на каннелюры похожих на большие сталагмиты жилых домов, на которые простые обитатели Чу взирали с напрасным вожделением. Солнечный свет струился из мощных ламп, украшавших вершины фантастических жилищ. На этих холмах крутились шестеренки могучего правительственного механизма, но источник его силы находился отнюдь не там.

Теперь, оттянув, насколько это было возможно, кульминационный момент, Джедрик подняла глаза к небу, туда, где над Холмами Совета сиял Небесный Занавес, Стена Бога, окружавшая планету непроницаемым щитом. Небесный Занавес выглядел как всегда. Никаких видимых изменений не было, но Кейла Джедрик лучше других понимала, что это не так.

Джедрик знала о существовании приборов, с помощью которых можно обнаружить другие солнца и другие галактики за Стеной Бога, обнаружить места, где существуют другие планеты, о которых ее народ никогда не слышал, довольствуясь жизнью на одной планете. Этот барьер и тот, кто его создал, упрочивали изоляцию. Взгляд затуманили непрошеные слезы, и Джедрик вытерла их, непритворно злясь на себя. Пусть Брой и его жабы подумают, что ее ярость направлена на них. Она найдет способ прогрызть брешь в этом мертвом занавесе. Отныне народ Досади не будет склоняться под игом невидимых сил, обитающих на небесах!

Она снова опустила глаза и принялась смотреть на фабрики и кварталы. Некоторые из оборонительных стен едва виднелись сквозь клубы густого дыма, укрывающего кипящую внизу жизнь, питающую город. Дым стирал границы, отделявшие апартаменты холмов от грешной земли. Над дымом высокие здания казались висящими в небе, и даже покрытые уступами стены каньона, в котором покоился Чу, словно бы не соприкасались с землей, а парили в воздухе, в высшем царстве, где люди доживали до зрелого возраста. Дым затушевывал яркую зелень террас стены и скрывал Окраину – пристанище черни, изо всех сил сражающейся за выживание. Двадцатилетние обитатели Окраины считались глубокими стариками. В таких условиях люди стремились использовать любую возможность для того, чтобы попасть в Чу; они были готовы даже есть отходы Чу, ведь из них были удалены ядовитые примеси: то, что считалось худшим в кварталах, было больше пригодно в пищу, чем самые лучшие продукты Окраины. Недаром говорят, что все ужасы ада относительны.

Я хочу сбежать за Стену Бога точно так же, как люди Окраины стремятся проникнуть в Чу.

Джедрик представила волнистый график, учитывающий множество самых разнообразных факторов: отработанный пищевой цикл Чу и его экономика, вылазки Окраины, пятна, виднеющиеся на отгороженном Занавесом солнце, подспудные планетарные возмущения, атмосферное электричество, гравитационные потоки, магнитные флуктуации, колебания чисел в банке данных офицеров связи, по видимости случайная игра космического излучения, изменчивые цвета Стены Бога… и таинственные сотрясения всей системы, которые в наибольшей степени привлекали внимание Джедрик. У этих сотрясений мог быть только один источник: действия могучего разума, существующего за пределами Досади. Она называла эту силу “X”, но при этом расщепила ее на отдельные компоненты. Одним компонентом была имитационная модель электора Броя, которую Джедрик хранила в голове. Для хранения ей не нужен был никакой механический носитель. “X” и все его компоненты были реальностью находящегося в ее голове графика. Данные она толковала на основании взаимодействия этих компонентов.

Мысленно Джедрик обратилась к себе, как к “X”:

Я знаю тебя по твоим действиям, и вижу, что ты уязвим.

Вопреки болтовне Священной Конгрегации, Джедрик и ее люди понимали, что Стена Бога была воздвигнута с вполне определенной целью, и этой целью было отгородить живую плоть от Окраины, сосредоточив жизнь в Чу. Целью было сконцентрировать как можно больше людей в тесном пространстве и подавить любую попытку искать другое возможное убежище. Такая цель породила народ с ужасающим складом ума, народ, готовый торговать живой плотью, – неважно, говачинской или человеческой. Открывались все новые и новые подсказки, пришедшие к ней сквозь сияющее небо, но Джедрик пока отказывалась от попытки проникнуть в самую суть цели. Пока не время.

Мне нужен этот Макки!

Благодаря упорству Джедрик, ее люди уже знали, что расположенные за барьером области не были ни раем, ни адом. Адом была Досади, но то был рукотворный ад. Скоро, очень скоро мы все узнаем.

К моменту истины досадийское общество готовилось на протяжении девяти поколений: был выведен тип человека, который сочетал в одном теле таланты, необходимые для атаки на “X”, и этот человек был оружием во плоти. Проникновение слухов; правдивая информация в тайно распространявшихся листовках; помощь людям, высказывавшим определенные идеи, и устранение других, мешавших их распространению; установление связей между Окраиной и Чу; создание подпольных вооруженных формирований, которые должны были скоро сравняться по мощи с регулярными вооруженными силами планеты, – все это и многое другое проторило путь для чисел, которые плыли сейчас по экрану компьютера Джедрик и которые теперь управляли Досади, словно марионеткой. Их можно читать по-разному, и правители – видимые и невидимые – сделали один расчет, а Кейла – иной.

Она снова подняла глаза к небу и взглянула на Стену Бога.

Вы, за стеной! Кейла Джедрик знает, что вы там. И вас можно выманить оттуда, вас можно захватить в капкан. Вы медлительны и глупы. И вы думаете, я не смогу воспользоваться вашим Макки! Что ж, небесные демоны, Макки раскроет вашу завесу. Моя жизнь – гнев, а вы – его объекты. Я дерзну сделать то, на что вы никогда не решитесь.

Ни одна из этих мыслей не отразилась на лице Джедрик, и не дрогнул ни один мускул.

◊ ◊ ◊

Вооружайся, когда улыбается Лягушачий Бог.

Макки заговорил сразу, войдя в святилище говачинов:

– Меня зовут Джордж К. Макки, я сотрудник Бюро Саботажа.

Протокол требовал назвать имя и должность. Если бы чрезвычайный агент был говачином, то ему пришлось бы назвать филум, к которому он принадлежит, или прикрыть глаза, чтобы стала видна татуировка на веках. Но так как Макки не был говачином, никакой татуировки у него не было.

Он вытянул правую руку в говачинском приветствии – ладонью вниз с растопыренными пальцами, чтобы показать, что в руке нет оружия, а когти спрятаны. Войдя внутрь, он уже улыбался, зная, какое действие это произведет на любого говачина. В редком припадке откровенности один из его говачинских учителей однажды объяснил Макки причину такой реакции на улыбку: «Мы ощущаем древность наших костей. Это очень неприятное чувство».

Макки понимал причину и сам. Он обладал плотным мускулистым телом прирожденного пловца с кожей цвета красного дерева и ходил катящейся походкой, как пловец. Среди предков Макки были полинезийцы древней Земли – так значилось в его родословной. Широкий рот, приплюснутый нос, большие карие глаза. Одно генетическое украшение, правда, приводило говачинов в замешательство – ярко-рыжие волосы. Он был человеческим эквивалентом зеленой статуи Лягушачьего Бога, которая стояла в доме каждой семьи говачинов на Тандалуре. У Макки было лицо говачинского бога, создателя Закона.

Старый учитель сказал, что ни один говачин не может сдержать чувство благоговения при виде Макки, особенно если он улыбался. При этом говачины были вынуждены скрывать свою реакцию, повинуясь старинному наставлению, которое каждый из них впитывает, еще цепляясь за спину матери.

Вооружайтесь, подумал Макки.

По-прежнему улыбаясь, он сделал положенные по протоколу восемь шагов, оглядел помещение и устремил взгляд вперед. Святилище было окружено стенами из зеленого хрусталя, само помещение было небольшим, не более двадцати метров в длину, и имело овальную форму. Теплые лучи золотистого тандалурского солнца проникали в комнату через единственное окно. Желтые отсветы создавали круглый сияющий нимб прямо над головой Макки. Яркий свет падал на пожилого говачина, сидящего на собако-кресле, подогнанном под широкое туловище и перепончатые конечности. По правую руку от говачина стоял деревянный резной стол на витой ножке. На столе находился лишь один предмет: блекло-синий металлический ящик длиной около пятнадцати сантиметров, шириной десять и высотой шесть сантиметров. Позади стола, склонившись в ритуальной позе, стоял урив в красной мантии. Боевая мандибула была спрятана в нижних складках лицевой щели.

В этом святилище проводили посвящение урива!

Открытие сильно обеспокоило Макки. Билдун не предупредил его о присутствии уривов на Тандалуре, которое было печальным указанием на то, что говачины стали больше склонны к особому роду насилия: уривы никогда не танцевали ради удовольствия, все их пляски были плясками смерти. Здесь же стояла самая опасная разновидность урива – женщина-урив, ее можно было распознать по карманам позади челюстей. Где-то поблизости должны находиться два самца из триады размножения. Уривы никогда не покидают родные планеты в одиночестве.

Макки поймал себя на том, что перестал улыбаться. Эти чертовы говачины! Они прекрасно понимали, какое впечатление произведет на него женщина-урив. За пределами Бюро необходимо было избегать обидных и оскорбительных замечаний в отношении уривов. Кроме того, члены триад периодически менялись, и уривы создавали громадные семьи, а оскорбить одного ее члена означало оскорбить всю семью.

Эти размышления не способствовали избавлению от холодка, пробежавшего по спине Макки при виде синего ящичка, стоявшего на вращающемся столе. Макки пока не знал название филума этих говачинов, но знал, зачем нужен ящик. Теперь список вариантов сократился.

– Я знаю вас, Макки, – сказал старый говачин.

Говорил он на общепринятом галакте, но с отчетливым акцентом, что свидетельствовало о том, что этот говачин редко покидал свою планету. Левой рукой он указал на белое собако-кресло, стоящее справа от стола с ящиком, – в поле досягаемости для смертоносных челюстей женщины-урива.

– Прошу вас, садитесь, Макки.

Говачин посмотрел на урива, на синий ящик, а потом снова перевел взгляд на Макки. Это было нарочитое движение влажных от старости светло-желтых глаз под выцветшими зелеными бровями. На говачине был надет только передник на бретельках, открывавший бугристые грудные желудочки. Лицо было плоским, покатым, с бледными сморщенными ноздрями под едва заметным носовым гребнем. Он моргнул, на мгновение показав татуировку на веках. Макки успел заметить темный расплывчатый круг – символ Бегущих, согласно легенде, первыми принявших говачинский Закон от Лягушачьего Бога.

Худшие его опасения подтвердились. Макки сел и почувствовал, как собако-кресло подлаживается под форму его тела. Он бросил тревожный взгляд на женщину-урива, которая склонилась над вращающимся столом, словно одетый в красную накидку палач. Гибкие трубчатые отростки, служившие уривам ногами, свободно, без всякого напряжения двигались под складками накидки. Однако эта женщина-урив не собиралась пока танцевать. Макки напомнил себе, что уривы проявляли чрезмерную щепетильность во всех делах. Это породило крылатое выражение: «слово урива» среди сознающих. Уривы всегда терпеливо ждали и добивались своего.

– Вы видите синий ящик, – снова заговорил старый говачин.

Эти слова подтверждали понимание между видами, от Макки не требовалось ответа, но он все же ухватился за сказанное:

– Мне не знакома ваша гостья.

– Это Цейланг, слуга ящика.

Цейланг кивнула головой в знак согласия.

Когда-то коллега по Бюро рассказал Макки, как можно определить число смен партнеров в триаде, в которой участвовала самка: «Каждый новый партнер, прежде чем уйти, отгрызает небольшой кусочек кожи от челюстного кармана. Выглядит дефект, как маленькая оспинка».

Оба челюстных кармана женщины-урива были покрыты множеством таких оспинок. Макки кивнул ей – формально и почтительно, не желая нанести оскорбление. После этого он взглянул на синий ящик, которому она служила.

Макки и самому однажды довелось побывать слугой ящика. Именно тогда он начал понимать границы протокольных ритуалов. Говачинский термин для этого послушничества можно было перевести, как «сердце неуважения». Служение было первой ступенью на долгом пути к титулу легума. Старый говачин не ошибся: Макки, как один из очень немногих неговачинов, возведенных в ранг легума, то есть получивших право осуществлять правосудие в этой планетарной федерации, увидит ящик и поймет, что в нем находится. В ящике была маленькая коричневая книжка со страницами из вечного металла; нож, запятнанный кровью многих сознающих, засохшей на его черном лезвии; и, наконец, серый камень, покрытый сколами и царапинами от бесчисленных ударов по деревянному столу, которыми в течение многих тысячелетий сопровождалось вынесение приговоров в говачинских судах. Ящик и его содержимое символизировали все, что было таинственного, но реального в говачинском Законе. Книга была вечной, но не предназначалась для чтения и перечитывания – к ней следовало относиться, как к началу начал. Нож нес на себе кровавые следы судебных решений. Камень же служил символом земли – вечной субстанции, не имеющей ни начала, ни конца. Все вместе – ящик и его содержимое – представляли собой окно, сквозь которое можно было заглянуть в душу почитателей Лягушачьего Бога. И вот теперь говачины обучали урива для служения ящику.

Макки очень хотелось знать, почему говачины выбрали смертельно опасного урива, но он не осмелился спросить. Синий ящик – это совершенно другое дело. Он указывал на то, что здесь и сейчас без обиняков назовут планету, которая носит имя Досади. То, что обнаружило Бюро, сейчас станет достоянием практики говачинского Закона. Говачины предвидели действия Бюро, значит, их источники информации надежны. Вся обстановка в помещении говорила о том, как тщательно делают говачины любой свой выбор. Макки принял безмятежный вид и продолжил хранить молчание.

Однако старого говачина это не устроило. Он сказал:

– Однажды вы сильно удивили меня, Макки.

Это мог быть комплимент или упрек, трудно сказать. Даже если и комплимент, то, учитывая, что он исходил от говачина, он содержал бы оговорки, особенно в юридических вопросах. В случае ошибки Макки рисковал услышать финальную трубу судебной арены.

– Я помню, как вы выступали на вашем первом суде, – сказал говачин. – Заключались пари – девять и три десятых против трех и восьми десятых за то, что мы увидим вашу кровь. Но вы сумели показать, что вечная неряшливость есть цена свободы… Это был мастерский ход. Многие легумы прониклись к вам завистью. Ваши слова прошли сквозь кожу говачинского Закона и вонзились в его плоть. Одновременно вы развлекли нас. Великолепный прием.

До сих пор Макки даже не подозревал, что в том деле он вызвал удивление. Сложившиеся сейчас обстоятельства требовали от старого говачина предельной правдивости. Вспоминая тот первый случай, Макки попытался переосмыслить его в свете этого откровения. Он очень хорошо помнил то дело. Говачины обвинили Младшего магистра по имени Клодик в нарушении самых сокровенных клятв. Клодику вменялось в вину освобождение тридцати одного говачина от верности говачинскому Закону с тем, чтобы они смогли работать на БюСаб. Несчастный обвинитель, любимый многими легум Пиргутуд, очень хотел занять должность Клодика и сделал большую ошибку, выступив с прямыми обвинениями. Макки же счел, что лучшим выбором была бы попытка дискредитировать юридическую структуру, которая привлекла Клодика к ответственности. Это сместило бы судебное решение в область общественного голосования, и не было никакого сомнения, что осуждение Клодика на смерть прибавило бы ему популярности. Увидев эту возможность, Макки атаковал обвинителя, окрестив его ярым приверженцем традиций и поборником старого закона. Победа тогда далась ему сравнительно легко.

Однако когда дело дошло до ножа, Макки заколебался. Продажа Пиргутуда его же братьям по филуму не обсуждалась. Бюро были нужны легумы неговачины – это было нужно всей неговачинской части вселенной. Остальные немногие неговачинские легумы были мертвы, и смерть настигала их на судебной арене. Вражда к говачинским планетам усиливалась – одно подозрение влекло за собой следующее.

Пиргутуд должен был принять смерть традиционным, формальным способом. Вероятно, он понимал это лучше, чем Макки. Пиргутуд, как того требовал обычай, обнажил область сердца рядом с желудком и закинул руки за голову. Этот жест помогал палачу нанести точный удар.

Уроки анатомии и практические занятия с куклами здорово помогли Макки.

«Непосредственно слева от круга желудка представь себе маленький треугольник с вершиной, расположенной в центре круга, и основанием на уровне нижней части желудочного круга. Удар надо нанести в нижний наружный угол треугольника, по направлению слегка вверх и к срединной линии».

Единственное удовлетворение, полученное Макки, состояло в том, что Пиргутуд умер мгновенно после первого же удара. Макки не вошел в историю говачинского правосудия как жестокий палач.

Что могло в том процессе с кровавым финалом удивить и позабавить говачинов? Возможный ответ наполнил сердце Макки острым ощущением опасности.

Говачинов позабавило то, что они составили обо мне неверное суждение! Но я сам сделал так, что подобное суждение возникло. И именно это их развеселило!

Вежливо подождав, пока Макки переварит услышанное, старый говачин продолжил:

– Я ставил против вас, Макки. Это было пари, вы же понимаете? Тем не менее вы восхитили меня. Вы впечатлили нас своей победой, ведь тот случай сделал бы честь самым лучшим из нас. Конечно, в этом и состоит главная цель Закона: испытывать качества тех, кто находится на его службе. Теперь скажите мне, что вы надеялись найти здесь, на Тандалуре, когда откликнулись на наш зов?

Внезапная смена темы почти застигла Макки врасплох.

Я слишком давно не был в гостях у говачинов, подумал он. Да, здесь нельзя расслабляться ни на секунду.

Он почти физически ощутил опасность: если он утратит чувство ритма в этом помещении, то и он сам, и целая планета падут по решению говачинов. В цивилизации, где правила бал судебная арена, где не гнушались жертвоприношениями, было возможно все что угодно. Свой ответ Макки тщательно обдумал и взвесил, понимая, что балансирует на грани жизни и смерти.

– Да, вы меня вызвали, это правда, но я приехал по официальному поручению моей организации, Бюро Саботажа. Меня заботит главным образом миссия и ее результаты, которых ожидает Бюро.

– Но это значит, что вы находитесь в трудном положении, ибо вы, как легум говачинского суда, являетесь объектом нашей юрисдикции и должны подчиняться нашим требованиям. Вы узнаете меня?

Не было никаких сомнений, что это магистр, главный оратор Бегущих. Он уцелел в условиях одной из самых жестоких традиций во всей сознающей вселенной. Его способности и возможности были устрашающими, и он находился на родной почве, в родных стенах. Макки прибегнул к осторожности:

– По прибытии мне было сказано явиться сюда в назначенное время. Это единственное, что мне известно.

Любая мелочь может теперь кардинально изменить ход событий.

Это был ход доказательств у говачинов. Ответ Макки накладывал юридические обязательства на спрашивающего.

Руки старого говачина сжались в кулаки от удовольствия. Старик испытывал истинное наслаждение от того высшего артистизма, до которого поднялось их словесное соперничество. Возникла пауза, в течение которой Цейланг подтянула мантию и подошла еще ближе к вращающемуся столу. Магистр едва заметно шевельнулся и сказал:

– Имею тяжкую честь быть Высшим магистром Бегущих. Мое имя Арич.

Произнося это, магистр выбросил вперед правую руку, взял синий ящик и уронил его на колени Макки.

– Именем книги я связываю вас клятвой!

Как и ожидал Макки, все было сделано очень быстро. Он продолжал держать ящик в руках, когда еще не умолкли звеневшие в воздухе слова старинного судебного вызова. Невзирая на все модификации говачинского Закона, каковые можно было приложить к этой ситуации, он, Макки, был пойман в сложное переплетение правовых требований. Он остро ощущал пальцами холод металла. Ему придется вступить в борьбу с самим Высшим магистром. Говачины обходились без долгих предисловий: это свидетельствовало о нехватке времени и о том, что они находятся в затруднительном положении. Макки напомнил себе, что имеет дело с существами, которые находят удовольствие в своих собственных неудачах, которые наслаждаются смертью на судебной арене, а самую большую радость испытывают, когда кто-то меняет законы.

Макки заговорил, тщательно соблюдая формальности, которых требовал ритуал. Он понимал, что без этого не сможет выйти отсюда живым.

– Двое неправых могут взаимно устранить друг друга. Поэтому позвольте тем, кто совершает ошибку, совершить ее вместе. Именно в этом и состоит истинная цель Закона.

Макки откинул простой крючок, запиравший ящик, и поднял крышку, чтобы рассмотреть содержимое. Это надо было сделать с соблюдением всех формальностей. Горький затхлый запах ударил ему в нос, когда он открыл крышку. В ящике лежало то, что он и ожидал увидеть: книга, нож, камень. Макки понимал, что держит в руках оригинал подобных ящиков. Это была вещь невероятной древности – в тысячи и тысячи стандартных лет. Говачины верили, что именно этот ящик был создан Лягушачьим Богом, а его содержимое является образцом, символом «единственного настоящего Закона». Помня, что все надо делать правой рукой, Макки по очереди прикоснулся ко всем трем вещам, закрыл крышку и запер ящик. Сделав это, он почувствовал, что вступил в призрачные ряды легумов, имена которых были запечатлены в менестрельской хронологии истории говачинов:

Бишкар, укрывшая свои яйца…

Кондуш-ныряльщик…

Дритайк, который выпрыгнул из болота и насмеялся над Мррегом…

Тонкил, спрятавший нож…

Макки вдруг стало интересно, как будут петь о нем. Как о Макки-растяпе? Его мысли лихорадочно метались от одного важного предмета к другому. Первой проблемой был Арич. За пределами Федерации говачинов было мало что известно о Высшем магистре Бегущих, но рассказывали, что однажды он выиграл дело, доказав факт предвзятости, и это позволило ему убить судью. В комментариях к происшествию было сказано, что Арич «сделал с Законом то же, что делает вода с солью, растворяя ее». Для посвященных это означало, что Арич сформировал отношение говачинов к законодательству, каковое можно было обозначить как «уважительное неуважение». Это была особая форма святости. Каждое телодвижение было так же важно, как и произнесенное слово. Говачины сделали из этого афоризм:

«На судебной арене твоя жизнь находится у тебя во рту».

Говачины могли юридически обосновать убийство любого участника судебного процесса – судьи, легума, клиента, но это должно было быть обставлено со всей правовой тщательностью, с обоснованиями, понятными всем участникам, с соблюдением расписания. Помимо всего прочего, убивать на судебной арене можно было только при отсутствии иной возможности уважительного неуважения к говачинскому Закону. Даже изменяя Закон, нужно было соблюдать его святость.

Вступая на судебную арену, надо было ощущать эту особую святость всеми фибрами души. Формы… формы… формы… С этим синим ящиком говачинский Закон грозил смертью за каждое слово, за каждое движение. Зная, что Макки не был прирожденным говачином, Арич решил загнать его в цейтнот, надеясь, что тот неминуемо совершит какую-нибудь непростительную ошибку. Говачины не хотели доводить до судебной арены дело Досади, это было быстрое состязание. Но если арены все же не избежать… Что ж, ладно, тогда придется очень тщательно подбирать судей – их вообще всегда подбирали с большой осторожностью. Обе стороны проявляли в этом деле максимум изобретательности, стараясь не выбрать профессионального законника. Судьи могли представлять тех, кого обидел Закон. Судьями могли стать обычные рядовые граждане в любом числе, если они удовлетворяют противоборствующие стороны. Судей могли избирать (и часто делали это) на основании их специальных знаний, важных для данного конкретного дела. Но здесь следовало крепко подумать о возможной предвзятости. Говачинский Закон строго разделял пристрастное отношение и предвзятость.

Макки учитывал это.

Интерпретация пристрастного отношения: «Если я могу вынести решение в пользу определенной стороны, я так и поступлю».

Интерпретация предвзятости: «Неважно, что происходит на арене, я все равно приму вот эту сторону».

Пристрастное отношение допускалось, предвзятость – нет.

Арич был главной проблемой, со своими предвзятостями, пристрастностью, врожденным и привитым воспитанием отношением к тому или иному вопросу. В глубине души он свысока смотрел на все неговачинские правовые системы как на «орудия, ослабляющие характер индивида и руководствующиеся алогичностью, иррациональностью и эгоцентричностью, прикрываясь словами о высоких целях».

Если дело Досади все же дойдет до арены, то его проведут по модифицированному говачинскому Закону. Модификация была костью в горле для Федерации говачинов. Это была уступка, сделанная ради вступления в Конфедерацию сознающих. Периодически говачины пытались сделать свой Закон основой законодательства всей Конфедерации.

Макки помнил, что некогда один говачин сказал о законах Конфедерации:

«Они воспитывают алчность, возбуждают недовольство и порождают соперничество, основанное не на превосходстве, а на предрассудках и материализме».

Макки вдруг вспомнил, что это изречение приписывали Аричу, Высшему магистру Бегущих. Не было ли более глубокого смысла у того, что этот говачин сейчас делал?

Выказывая нетерпение, Арич глубоко вдохнул и сказал:

– Теперь вы мой легум. Если вы уйдете, то будете осуждены за враждебность правительству. Я знаю, что вы именно такой враг, Макки.

– Вы знаете меня, – согласился Макки.

Это был не просто ритуальный ответ и подчинение формальностям, это была правда, однако Макки стоило большого труда произнести ее спокойно. За почти пятьдесят лет, прошедших с тех пор, как Макки был допущен в ряды говачинских юристов, он четыре раза участвовал в древних судебных процедурах арены, а это мало, если сравнивать с послужными списками других легумов. Каждый раз на кону стояло его выживание. На всех своих стадиях судебное состязание было битвой не на жизнь, а на смерть. Жизнь проигравшего была в руках победителя, который мог обойтись с побежденным по своему усмотрению. В некоторых редких случаях проигравшего могли продать собственным братьям по филуму, как раба. Но против такого решения часто протестовали сами проигравшие.

Лучше почетная смерть, чем рабская жизнь.

Покрытый засохшей кровью нож свидетельствовал о том, как часто смертный приговор приводился в исполнение. Это была практика, превращавшая редкие судебные процессы в запоминающееся зрелище.

Арич, говоривший с закрытыми глазами и демонстрировавший наколотую на веках татуировку, довел разговор до решающей точки:

– Теперь, Макки, вы расскажете мне, какое официальное дело Бюро Саботажа привело вас в Федерацию говачинов.

◊ ◊ ◊

Закон должен обладать полезным свойством порывать с традиционными формами, потому что формы Закона определенно остаются прежними, даже когда в нем не остается даже намека на справедливость.

Он был высок для досадийского говачина, но при этом выглядел толстым и неухоженным. При ходьбе он шаркал ногами и сутулил плечи. Когда он волновался, дыхание его становилось свистящим и сотрясало грудные желудочки. Он знал это, как и то, что это видят окружающие. Он часто пользовался своей характерной чертой для того, чтобы показать, что ни один досадиец не обладает большей властью, чем он, что власть его смертоносна. Все досадийцы знали его имя: Брой. И очень немногие недооценивали тот факт, что на пост верховного правителя, электора, его избрала Священная Конгрегация Небесного Занавеса. Частная армия Броя была самой многочисленной в Досади, самой эффективной и боеспособной, а его корпус разведки внушал страх и восхищение. Электор занимал квартиру на верхнем этаже административного здания из камня и пластали; бронированные окна квартиры выходили на один из рукавов реки, протекающей через самое сердце Чу. Вокруг этой цитадели, словно концентрические кольца вокруг ядра, располагались городские укрепления. Единственный путь в цитадель лежал через Туннельные ворота, которые были помечены, как «ТВ-1». ТВ-1 пропускали лишь самых избранных из избранных и никого больше.

В первой половине дня на уступах с внешней стороны окон Броя, как на насесте, восседали стервятники, обладавшие особым статусом на Досади. После того, как повелители Занавеса запретили сознающим употреблять в пищу мясо себе подобных, эта роль была возложена на стервятников. В плоти населения Чу и даже в мясе жителей Окраины было низкое содержание тяжелых металлов, и падальщики процветали. Целая стая обосновалась на подоконнике – птицы кашляли, клекотали, испражнялись, сталкивались друг с другом с истинно птичьим нахальством и поглядывали на улицу, высматривая пищу. Смотрели они и на Окраину, но доступ туда был временно закрыт звуковым барьером. Звуки, издаваемые стервятниками, через динамик передавались в одну из восьми комнат резиденции Броя. Это было небольшое пространство размерами десять на шесть метров со стенами желто-зеленого цвета. В кабинете находился сам Брой и два человека.

Брой громко посетовал на шум, издаваемый птицами. Проклятые твари сильно мешали думать. Шаркая ногами, электор проковылял к окну и приглушил динамик. В наступившей тишине он окинул взглядом панораму города и нижние уступы окружающих скал. Ночью был отражен новый набег с Окраины. Ранее Брой лично проинспектировал район нападения на бронированной машине и с охраной. Солдатам нравилось, что верховный правитель делит с ними опасности службы. Стервятники уже очистили от трупов улицы, когда по ним проезжал бронированный кортеж. Плоские спинные хребты говачинов, лишенных грудной клетки, были легко отличимы от белых трупов, набитых человеческими органами. Лишь несколько кусков красной и зеленой плоти осталось на улицах – куски, которые не успели утащить стервятники до того, как звуковой барьер отогнал их прочь.

Когда Брой вспомнил о звуковом барьере, его мысли вдруг приобрели невероятную отчетливость и ясность. Эти барьеры были предметом страсти Гара! Пусть уж птицы покончат со всеми трупами.

Но Гар настаивал на том, что несколько трупов должно остаться на улице, чтобы обитатели Окраины поняли, как безнадежны их потуги сокрушить Чу.

Впрочем, кости были бы не менее эффективными.

Как же кровожаден этот Гар!

Брой обернулся и оглядел помещение, стараясь не смотреть на двух своих помощников-людей. Две стены были заняты таблицами, покрытыми разноцветными закорючками. На столе в центре комнаты лежала другая таблица, на которой была изображена единственная красная линия – график с чередующимися подъемами и спадами. Линия заканчивалась в центре таблицы. Возле конечной точки лежала белая карточка, а рядом с ней стояла статуэтка мужчины с огромным эрегированным членом, который обитатели кабинета именовали «кочергой». Этот непристойный артефакт был захвачен на Окраине. Народ Окраины знал, в чем заключается их главная сила: в бесконечном размножении…

Два человека сидели за столом по обе стороны от таблицы. Они гармонировали с обстановкой кабинета, слившись с его стенами и воздухом, как если бы их приобщили к тайнам цитадели Броя с помощью какого-то эзотерического ритуала – ритуала запретного и опасного.

Брой вернулся к своему стулу во главе стола, сел и снова принялся разглядывать своих сотрудников. Он испытывал тайное удовольствие, ощущая, как его боевые когти напрягаются под скрывающей их кожей пальцев от одного вида этих двоих. Да, им можно доверять не больше, чем они сами доверяли ему. У них была своя армия, свои шпионы, они представляли реальную угрозу, хотя часто бывали полезны. Но как же часто они раздражали Броя!

Квильям Гар, мужчина, сидевший спиной к окнам, поднял голову, когда Брой занял свое место. Гар хмыкнул, давая понять, что еще немного, и он бы сам выключил динамики.

Проклятые стервятники! Но они были полезны… полезны.

Рожденные на Окраине всегда испытывали к этим птицам противоречивые чувства.

Гар сидел на стуле, как на коне, словно обращаясь сверху к толпе непосвященных. Раньше он работал в сфере воспитательных и образовательных услуг в Собрании и только сравнительно недавно присоединился к Брою. Гар был невероятно худ и выглядел изможденным, но подобная наружность была настолько типична для планеты, что очень немногие досадийцы обращали внимание на его худобу. Лицо охотника и выражение глаз сильно старили этого человека, словно ему было не восемьдесят восемь лет, а вдвое больше. От скул по щекам бежали глубокие тонкие морщины. На тыльной стороне ладоней рельефно выступали синеватые вены; седые волосы выдавали в нем уроженца Окраины точно так же, как и нетерпеливость во взгляде. Зеленый комбинезон члена Трудового резерва мог обмануть лишь некоторых, ведь лицо его знали многие.

Напротив Гара сидела его старшая дочь Трия, старший заместитель Броя. Она повернулась к окнам и смотрела на скалы, окружавшие город. Трии, в отличие от отца и Броя, нравился гомон стервятников. Хоть что-то напоминало о том, что происходит за внешними воротами города.

Лицо Трии было слишком угловатым, чтобы назвать его красивым, – таковым оно могло показаться разве что случайному говачину, который был бы не прочь испытать новые ощущения, или рабочему квартала, которому связь с ней сулила освобождение от эксплуатации. Трия часто смущала сотрудников своим неприкрыто циничным пристальным взглядом. Она действовала с аристократической уверенностью, что все должны обращать на нее внимание. Взгляд предназначался специально для этой цели. Сегодня она была облачена в форму спецслужб, правда, без нарукавной повязки, указывающей на принадлежность к тому или иному отделу. Многие считали Трию игрушкой Броя, и это соответствовало истине, хотя и не в том смысле, какой вкладывали в слово отъявленные циники. Трия обладала одним немаловажным достоинством: она хорошо понимала капризы ДемоПола.

Указывая на красную линию графика, лежащего перед ней, Трия сказала:

– Это точно она. Как вы можете в этом сомневаться?

Она недоумевала, почему Брой волнуется, хотя ситуация очевидна.

– Кейла Джедрик, – произнес Брой, потом еще раз: – Кейла Джедрик.

Гар искоса взглянул на дочь.

– Почему она включила себя в список тех, кого…

– Она посылает нам сигнал, – ответил Брой. – Теперь мне это совершенно ясно, – добавил он, радуясь собственной проницательности.

Однако Гар уловил и еще кое-что в голосе говачина.

– Надеюсь, вы не хотите, чтобы ее убили.

– Я не так быстро впадаю в гнев, как вы, люди.

– Тогда просто слежка? – спросил Гар.

– Пока не решил. Вам известно, что она ведет затворнический образ жизни? Означает ли это, что она не получает удовольствия от общения с мужчинами вашего вида?

– Скорее всего, это мужчины не получают удовольствия от общения с ней, – заметила Трия.

– Интересно. Ваше половое поведение представляется мне довольно странным.

Трия окинула Броя оценивающим взглядом. Ей было непонятно, зачем говачин сегодня оделся в черное. Короткая накидка с вырезом от плеч до пояса открывала его желудочки. Эти органы вызывали у нее дрожь отвращения, и Брой превосходно это знал. Сама мысль о том, что он прижмется к ней ими, вызывала у Трии тошноту. Она откашлялась. Брой редко носил черное. Это была одежда священника для праздничных богослужений. Правда, он выбрал цвет не случайно, чтобы показать, что он думает о вещах, недоступных простым досадийцам.

Диалог Броя и Трии встревожил Гара. Он не мог отделаться от впечатления, что оба видят угрозу в происходящих событиях, но в то же время скрывают одни подробности и намеренно выпячивают другие.

– Что будет, если она сбежит на Окраину? – спросил Гар.

Брой неопределенно покачал головой.

– Пусть бежит. Она не из тех, кто там задерживается.

– Может быть, нам стоит ее взять? – спросил Гар.

Брой внимательно посмотрел на него, потом, помедлив, ответил:

– Мне кажется, что у вас есть какой-то свой план. Вы не поделитесь им со мной?

– Я не понимаю, что вы…

– Довольно, – хрипло заорал Брой.

Гар хранил невозмутимое молчание.

Брой наклонился к нему, заметив, что эта перепалка немало забавляет Трию.

– Пока слишком рано принимать необратимые решения! Сейчас можно и повременить.

Раздраженный собственной вспышкой гнева, Брой встал, торопливо вышел в свой личный кабинет и запер за собой дверь. Было очевидно, что эти двое не лучше его знают, где затаилась Джедрик. Но она – его добыча. Она не сможет прятаться все время. Усевшись на стул, он позвонил в службу безопасности.

– Бахранк вернулся?

Возникший на экране говачин, старший офицер службы безопасности, сказал:

– Пока нет.

– Какие меры предприняты для того, чтобы узнать, куда он доставит свой груз?

– Мы знаем, в какие ворота он въезжает. Не составит никакого труда проследить его маршрут.

– Я не хочу, чтобы люди Гара знали, что вы делаете.

– Вас понял.

– Что насчет того, другого дела?

– Пчарки был последним. Вероятно, он тоже мертв. Убийцы работают на совесть.

– Продолжайте поиски.

Брой подавил чувство тревоги. Что-то очень недосадийское творилось в Чу… да и на Окраине. Он понимал, что происходят события, которые его шпионы не могут контролировать. Однако сейчас приходилось думать о более насущных делах.

– Бахранку пока не мешайте.

– Вас понял.

– Возьмите его после доставки и отвезите в свой отдел. Я допрошу его лично.

– Сейр, его патологическая зависимость от…

– Я знаю, что она держит его мертвой хваткой. Именно на это я и рассчитываю.

– Мы пока не сумели достать ни одно из этих веществ, сейр, несмотря на непрерывные попытки.

– Мне нужен результат, а не ваши оправдания. Кто занимается этим делом?

– Кидге, сейр. Он очень квалифицирован в этом…

– Кидге доступен?

– Один момент, сейр. Сейчас я соединю его с вами.

У Кидге было флегматичное говачинское лицо и рокочущий голос.

– Вам нужен доклад о текущем состоянии дел, сейр?

– Да.

– Мои информаторы с Окраины считают, что это наркотическое вещество получают из растения тибак. У нас нет данных об этом растении, но чернь Окраины выращивает его уже довольно давно. Согласно сообщениям агентов, вещество вызывает сильную зависимость у людей, но еще большую у нас.

– Нет никаких данных? Где оно произрастает? Они говорят об этом?

– Я лично разговаривал с человеком, который недавно вернулся с верховьев реки, где простолюдины Окраины разводят целые плантации тибака. Я обещал моему информатору место в кварталах, если он предоставит мне полные данные о веществе и доставит килограмм этого зелья. Он также утверждает, что те, кто выращивает тибак, считают, что он необходим для религиозных обрядов. Я не стал углубляться в этот вопрос, посчитав это излишним.

– Когда вы ждете своего информатора с веществом?

– Самое позднее на закате солнца.

Брой немного помолчал. Религиозные обряды. Значит, наркотик был доставлен из-за Стены Бога, на что намекал Кидге. Но что это за религиозное значение? Что чернь делает с этим снадобьем?

– У вас есть еще инструкции? – спросил Кидге.

– Как можно скорее покажите мне это вещество.

Кидге заколебался. Очевидно, у него на языке вертелся какой-то вопрос, но он не хотел его задавать. Брой не мигая смотрел на него.

– Что такое?

– Вы не хотите, чтобы вещество сначала испытали?

Это был сложный вопрос. Не скрывает ли Кидге жизненно важную информацию об опасности этого тибака? Никогда не знаешь, откуда ждать неприятностей. Но Кидге связан своими особыми обязанностями по рукам и ногам. Он знает, что его ждет, если он подведет Броя. Джедрик наверняка манипулирует с помощью этого вещества. Но почему Кидге задал подобный вопрос? Столкнувшись с такой неизвестностью, Брой решил подумать и погрузился в себя. Он прикрыл глаза мигательной перепонкой, чтобы спокойно взвесить все возможности. Поразмыслив, он открыл глаза, пошевелился и посмотрел на Кидге.

– Если вещества будет достаточно, скормите его добровольцам – людям и говачинам. Остальное немедленно отправьте мне, даже если не успеете закончить испытание, – но в запечатанном контейнере.

– Сейр, об этом веществе ходят нехорошие слухи. У нас будут трудности с поиском добровольцев.

– Ничего, придумайте что-нибудь.

Брой прервал соединение и вернулся в большой кабинет, чтобы сгладить конфликт с Гаром и Трией. Он не был готов заткнуть рот этой парочке. Пока не готов.

Они сидели на своих прежних местах. Трия говорила:

– … это очень вероятно, и я буду продолжать в том же духе.

Гар согласно кивал.

Брой уселся на свое место и посмотрел на Трию, говорившую так, словно никакой паузы и не возникало.

– Совершено ясно, что Джедрик – гений. Вы только посмотрите на ее Индекс Лояльности! Он же явно фальсифицирован. И посмотрите на ее решения: одно сомнительное решение за четыре года. Одно!

Гар провел пальцем по красной линии на графике. Жест получился очень чувственным – было похоже, что Гар нежно погладил таблицу.

Брой поощрительно хмыкнул и посмотрел на Гара.

– Что вы хотите сказать, Гар?

– Я просто думаю, не является ли Джедрик еще одним…

Он посмотрел на потолок, потом снова склонился к графику. Все сразу поняли, что Гар намекает на возможное вмешательство пришельцев из-за Стены Бога.

Брой взглянул на Гара, словно очнувшись от каких-то своих мыслей. Что имеет в виду этот глупец, поднимая в данной связи посторонний вопрос? Ответы же очевидны.

– Я согласен с анализом Трии, – сказал Брой. – Что касается вашего вопроса… – Он очень по-человечески пожал плечами. – Джедрик предъявляет некоторые классические требования, но… – Он снова пожал плечами. – Все же это мир, данный нам Богом.

Брой слишком много времени провел в Священной Конгрегации, и его слова прозвучали в елейной тональности, хотя здесь, в этом кабинете, смысл их был вполне мирским.

– Другие же были сильно разочарованы, – сказал Гар. – Особенно Хэвви. – С этими словами Гар переставил статуэтку ближе к центру графика.

– У нас ничего не вышло, потому что мы лезли из кожи вон, – не скрывая раздражения, сказала Трия. – Просто было мало времени, и мы плохо его рассчитали.

Гар задумчиво почесал подбородок. Трия иногда не на шутку расстраивала его своими комментариями по поводу неудач. Он сказал:

– Но… если окажется, что она одна из них, а мы не позволили…

– Этой возможностью мы займемся, когда она станет для нас очевидной, – перебил его Брой. – Если станет. Мы сможем извлечь выгоду даже из неудачи. К следующему урожаю пищевые фабрики нарастят производство. Это означает, что мы сможем отложить некоторые сложные политические решения, необходимость которых сильно нас беспокоила.

Брой умолк, давая своим собеседникам время усвоить услышанное, а сам принялся изучать линии активности, которая последовала за тем, что происходило в этом кабинете. Да, есть неопровержимые признаки того, что люди действуют согласно какому-то секретному плану. Ну что ж, значит, все идет хорошо: скоро они попытаются вытеснить его, но им это не удастся.

За спиной Трии открылась дверь. Вошла полная женщина, человек. Тело едва вмещалось в просторный зеленый комбинезон, круглое лицо, казалось, плыло в желтой массе волос. На щеках проступали синеватые пятна – верный признак даконовой зависимости. Женщина подобострастно обратилась к Гару:

– Вы сказали, что я могу войти, если…

– Да-да.

Гар махнул женщине рукой, позволяя говорить. Этот жест не укрылся от Броя, и он понял, что не ошибся насчет тайного плана.

– Мы нашли Хэвви, но Джедрик с ним нет.

Гар кивнул женщине и обратился к Брою:

– Не знаю, является ли Джедрик агентом или простой марионеткой, но, похоже, что они начали действовать.

Он снова поднял глаза к потолку.

– Я же буду действовать, исходя из этого предположения, – сказала Трия. Она отодвинула стул и встала. – Поеду в кварталы.

Брой внимательно посмотрел на нее, ощутив, как дернулись когти под кожей. Он сказал:

– Не мешайте им.

Гар намеренно отвел взгляд в сторону, чтобы говачин не уловил его смятение. Часто было трудно понять, что у говачинов на уме, но поведение Броя представлялось абсолютно прозрачным: он уверен, что сможет нейтрализовать Джедрик, и ему абсолютно все равно, кто может об этом узнать. Это очень опасно.

Трия тоже все поняла, но промолчала, повернулась к женщине и проводила ее до двери.

– Мы во всем полагаемся на вас, – сказал Брой.

Он был не готов пока отпустить Гара. Пусть Трия действует самостоятельно. Надо разделить отца и дочь. Он сказал:

– Прежде чем вы уйдете, Гар, хочу сказать вам следующее: меня беспокоит несколько вещей. Почему Джедрик действует с такой стремительностью? Почему она уничтожает свои архивы? Что она хочет от нас скрыть?

– Наверное, она пытается запутать нас, – ответил Гар, цитируя Трию. – Ясно одно, она работает с холодной головой, а не под влиянием сиюминутного гнева.

– Но должны быть какие-то зацепки, – произнес Брой.

– Может быть, нам следует рискнуть и допросить Хэвви?

– Конечно, нет!

Гар заметил злость Броя, но на его лице не дрогнул ни один мускул. Он сказал:

– Невзирая на то, что говорите вы с Трией, я не думаю, что на этот раз мы имеем право на ошибку. Хэвви был… ну…

– Если попробуете вспомнить, – сказал Брой, – то Хэвви не был ошибкой Трии. Она делала все осознанно, несмотря на наши протесты. Мне хотелось бы послушать ее теперь. – Он жестом дал понять Гару, что тот свободен. – Идите, займитесь важными делами.

Он тяжелым взглядом проводил уходящего Гара.

Да, по поведению этого человека можно достаточно уверенно предположить, что пока он не знает, что именно шпион Бахранк провез через ворота. Гар не стал бы скрывать такую важную информацию, не рискнул бы умалчивать о проникновении сквозь Стену Бога… Или он решился бы на это? Брой кивнул своим мыслям. В таком деликатном деле нужно быть очень осмотрительным.

◊ ◊ ◊

Теперь исследуем тот особый отпечаток, который накладывает на индивида образ правления. Для этого надо, во-первых, определить первичную управляющую силу. Например, присмотримся внимательнее к истории человечества. Известно, что люди подчинялись силам разных типов: людьми управляли автократы, плутократы, искатели власти в республиках, олигархи, тиранические меньшинства и тираническое большинство; населением скрытно манипулировали с помощью опросов общественного мнения, пробуждением инстинктов и поощрением инфантильности. И во всех случаях, всегда, правящая сила – и мы хотим, чтобы вы отчетливо это поняли, – воспринималась индивидами как сила, способствующая их непосредственному выживанию. Выживание определяет стиль отпечатка. В истории человечества (а эта схема одинакова практически для всех видов сознающих) невзначай произнесенные слова президентов корпораций всегда значили для выживания больше, чем официальные речи чиновников. Мы, представители Конфедерации сознающих, не должны забывать об этом, пока наблюдаем за мультикорпорациями. Мы не должны забывать об этом и в отношении самих себя. Если вы трудитесь ради собственного выживания, то этим определяется отпечаток, этим определяются вера и убеждения.

Никогда не делай того, что ждут от тебя враги, напомнил себе Макки.

В настоящий момент врагом был Арич, который связал клятвой легума агента БюСаба и потребовал информацию, требовать которой не имел никакого права. Поведение старого говачина вполне соответствовало потребностям его собственной правовой системы, но по многим причинам провоцировало масштабный конфликт. Макки выбрал самый простой ответ.

– Я здесь, потому что Тандалур – это центр и сердце Федерации говачинов.

Арич, сидевший с закрытыми глазами, чтобы подчеркнуть формальность отношений легума с клиентом, открыл глаза и недовольно взглянул на Макки.

– Хочу напомнить, что сейчас я ваш клиент.

По поведению урива стало понятно, что она напряглась, но Макки был вынужден сосредоточиться на Ариче.

– Итак, вы называете себя клиентом. Очень хорошо. Клиент должен давать правдивые ответы на вопросы, задаваемые легумом, если того требует право.

Арич продолжал сверлить Макки горящим взглядом своих желтых глаз. Теперь началась настоящая схватка.

Макки чувствовал, насколько хрупки отношения, от которых в этот момент зависело его выживание. Федерация говачинов подписала Великий пакт Конфедерации сознающих, скрепляющий всех мыслящих существ известной Вселенной, и поэтому была законным объектом некоторого вмешательства со стороны агентов БюСаба. Однако Арич поставил этот случай на другую правовую основу. Если Федерация говачинов не согласится с Макки-агентом, то она сможет вызвать его на судебную арену, как легума, не справившегося с делом его клиента. Так как все юристы Федерации говачинов выступят против него в суде, не трудно представить, кровь какого легума обагрит лезвие ножа. Таким образом, его главная задача – избежать возбуждения судебного дела. Это в конце концов и является единственным реальным фундаментом говачинского Закона.

Макки решил еще на шаг приблизиться к сути дела.

– Бюро раскрыло суть затруднительного положения, в котором оказалась Федерация говачинов.

Арич дважды моргнул.

– Как мы и подозревали, – сказал он.

Макки покачал головой. Они, конечно, не подозревали – они знали это наверняка. Но, собственно, на это он и рассчитывал: на то, что говачины понимают, почему он откликнулся на их вызов. Если кто-то из сознающих, подписавших пакт, мог понять его позицию, то это были говачины. БюСаб придерживался в этих делах говачинской философии. Прошли столетия с тех пор, как в тяжких родовых муках возникло Бюро, но Конфедерация сознающих не имела права забыть эти роды, и историю преподавали юным сознающим всех биологических видов.

«Когда-то очень давно власть захватило тираническое большинство. Это большинство объявило, что сделает всех индивидов равными. Но имелось в виду, что ни один индивид не будет лучше, чем другие. Совершенство и превосходство до́лжно было подавить и уничтожить. Тираны заставляли правительства работать быстрее, «во имя народа». Тираны устраняли любые задержки и волокиту. На размышления времени не оставалось. Не сознавая, что они действуют из подсознательного импульса противиться всякому изменению, тираны попытались сделать всех индивидов равными в серости и заурядности.

Таким образом, мощная правительственная машина стала набирать недопустимую скорость. Этот сумасшедший поток увлекал за собой торговлю и все остальные важнейшие элементы общественной жизни. Законы предлагались и внедрялись в течение нескольких часов. Каждое общество рисковало свернуться в самоубийственный клубок. Люди оказались неготовыми к тем изменениям, каких требовала вселенная. Они оказались неспособными меняться.

Наступила эпоха неустойчивых денег, которые «зарабатывались утром и спускались к вечеру». Ослепленные страстью к однообразию, тираны накапливали в своих руках все бо́льшую и бо́льшую силу, все больше и больше власти. Все остальные, соответственно, становились все слабее и слабее. С разнообразными и немыслимыми целями возникали новые бюро, директории и министерства. Эти учреждения стали цитаделями новой аристократии, новых правителей, державших в руках колесо правления, которое набирало обороты и распространяло вокруг себя разрушения, насилие и хаос.

В этой отчаянной ситуации горстка сознающих (их организация называлась «Пять ушей», но никто не знал ни их происхождения, ни видовой принадлежности) создали Корпус Саботажа, призванный замедлить скорость работы государственной машины. Тот первый Корпус действовал кровавыми методами, насильственно и жестоко. Постепенно методы, однако, стали более щадящими и скрытными. Маховик государственной машины стал вращаться медленнее, стал более управляемым. Вновь восторжествовала осмотрительность.

За несколько поколений Корпус превратился в Бюро – Бюро Саботажа, обладающее прерогативами министерства и предпочитающее тайные операции откровенным насильственным действиям, но готовое к насилию, если в этом возникает необходимость».

Эти слова Макки запомнил, будучи еще подростком. Они породили концепцию, позднее видоизмененную его опытом работы в Бюро. Теперь он понимал, что директория, состоящая из представителей сознающих существ всех видов, вступила в свой неизбежный энтропийный коридор. Настанет день, когда Бюро растворится, или будет насильственно растворено, но, несмотря на это, потребность в нем сохранится. Останутся старые отпечатки, и возобновится бесперспективный поиск абсолютной одинаковости. Это был древний конфликт между тем, что индивид воспринимает как свою личную потребность в выживании, и тем, что совокупность воспринимает как потребность в выживании всех. Теперь конфликт принял форму противостояния говачинов и Конфедерации сознающих, и в этом противостоянии Арич представлял свой народ.

Макки внимательно смотрел на Высшего магистра, ощущая шестым чувством, как нарастает напряжение в поведении женщины-урива. Неужели дойдет до грубого насилия? Этот вопрос так и остался без ответа, пока Макки говорил:

– Вы уже увидели, что я нахожусь в трудном положении. Мне не нравится смущение, каковое испытывают мои почитаемые учителя и друзья, а также их соотечественники. Но мы видим доказательства…

Он умолк. Говачины не любили намеков и неопределенности.

Арич выпустил когти из-под кожаных перепонок.

– Ваш клиент желает, чтобы вы назвали эти доказательства.

Прежде чем начать говорить, Макки положил руку на замок ящика, по-прежнему лежащего у него на коленях.

– Исчезло множество представителей обоих видов. Двух видов – говачинов и людей. Если бы это были единичные случаи, можно было бы и не обращать внимания, но эти исчезновения происходят регулярно в течение длительного времени – двенадцати или пятнадцати поколений, если пользоваться временной шкалой древнего человечества. Если сложить все, то получится, что исчезновения приняли неприемлемый масштаб. Мы выяснили, что существует планета под названием Досади, и именно туда доставляли исчезнувших говачинов и людей. Мы тщательно исследовали имеющиеся у нас свидетельства. Все следы ведут в Федерацию говачинов.

Арич сильно растопырил пальцы, что служило у говачинов признаком крайнего смущения и растерянности. Был ли этот жест обдуманным или непроизвольным, Макки не понял.

– То есть ваше Бюро обвиняет говачинов?

– Вы же понимаете, в чем заключаются функции моего Бюро. Мы пока не знаем, где находится Досади, но мы найдем ее.

Арич молчал. Он знал, что Бюро никогда не сдается и не отказывается от своих планов, если считает их важными. Макки поднял синий ящик.

– Доверив мне это, вы сделали меня хранителем своей судьбы, клиент. Вы не имеете права расспрашивать меня о моих методах. Я не стану следовать правилам старого закона.

Арич согласно кивнул.

– Я знал, что вы так и поступите.

Он поднял правую руку.

Ритмичные «волны смерти» сотрясли тело женщины, слуги ящика. Боевые мандибулы выступили из лицевой щели.

Уловив этот опасный жест, Макки резким движением открыл ящик и выхватил оттуда книгу и нож. Заговорил он с твердостью, которую сам не чувствовал:

– Если она сделает еще хотя бы одно движение в мою сторону, моя кровь обагрит книгу. – С этими словами он прижал лезвие ножа к своему запястью. – Ваша слуга ящика знает о последствиях? Это будет бесславным концом истории Бегущих. Другой филум говачинов получит от Божества Закон. Имя последнего Высшего магистра Бегущих будет стерто из памяти живых. Говачины начнут поедать собственные яйца, если возникнет хотя бы малейшее подозрение, что в их жилах течет кровь Бегущих.

Арич оцепенел с поднятой правой рукой, но потом взял себя в руки и заговорил:

– Макки, вы открыли свою сущность низкого соглядатая. Вы сумели подло проникнуть в нашу святая святых – только так можно было почерпнуть эти знания.

– Вы, наверное, держали меня за робкого и покорного болвана, клиент? Я истинный легум. Легуму не обязательно быть соглядатаем, чтобы знать Закон. Сделав меня легумом, вы сами открыли мне все двери.

С трудом сдерживая ярость, Арич обернулся к женщине-уриву:

– Цейланг?

Слуга ящика с трудом заговорила. Ее сочащиеся ядом мандибулы продолжали торчать из лицевой щели.

– Что вам угодно приказать?

– Внимательно посмотри на этого человека. Запомни его. Ты еще встретишься с ним.

– Я повинуюсь.

– Ты можешь идти, но помни мои слова.

– Я запомню их.

Макки, зная, что пляска смерти не может остаться незаконченной, остановил ее:

– Цейланг!

Она медленно, с явной неохотой, обернулась к Макки.

– Хорошенько посмотри на меня, Цейланг. Я тот, кем хочешь быть ты. Но я предупреждаю тебя: ты никогда не станешь легумом, если не сбросишь кожу урива. – Он махнул рукой. – Теперь можешь идти.

Зашелестев мантией, Цейланг повиновалась, но мандибулы не убрала. Где-то, в гнезде ее триады – Макки знал это наверняка – находится маленький, только что оперившийся детеныш, который умрет от яда, который его хозяйка впрыснет ему в жилы. Только тогда закончится пляска смерти и Цейланг сможет убрать мандибулы. Но ненависть останется.

Когда красная мантия скрылась за дверью, Макки уложил книгу и нож в ящик и снова посмотрел на Арича. Теперь Макки заговорил с ним, как настоящий легум с клиентом – без всяких ухищрений, и оба прекрасно это понимали.

– Что сподвигло Высшего магистра прославленных Бегущих обрушить свод цивилизации?

Макки говорил буднично, без пафоса – так говорят между собой равные по рангу.

Аричу было трудно сразу свыкнуться со статусом клиента. Макки отчетливо понимал, о чем сейчас думает говачин. Он должен был принять его как говачина. Но Макки не был говачином, и все же его приняли в ряды говачинских легумов… И если он видел этот самый сокровенный ритуал…

Арич наконец заговорил:

– Где вы видели этот ритуал?

– Я видел его у говачинов, которые приютили меня на Тандалуре.

– У Сухих Голов?

– Да.

– Они знали, что вы все видели?

– Они сами пригласили меня присутствовать.

– Как вам удалось сбросить кожу?

– Они расцарапали меня до крови и сохранили соскоб.

Арич ненадолго задумался. Сухие Головы играли в свою собственную тайную игру в говачинской политике, и теперь тайна перестала быть тайной. С этим придется считаться. Чего они хотели этим добиться?

– На вас нет никаких татуировок.

– Я не подавал формального прошения о членстве в филуме Сухих Голов.

– Почему?

– Потому что я принес присягу Бюро Саботажа.

– Сухие Головы это знали?

– Мало того, они это одобрили.

– Но что побудило их к этому?

Макки улыбнулся.

Арич посмотрел на занавешенный альков в дальнем конце святилища, потом снова взглянул на Макки. Ищет сходства с Лягушачьим Богом?

– За этим есть нечто большее.

Макки пожал плечами. Арич принялся рассуждать вслух:

– Сухие Головы поддержали Клодика в его преступлении, когда вы…

– Не в преступлении.

– Принимаю эту поправку. Вы добились свободы для Клодика. И после вашей победы Сухие Головы пригласили вас присутствовать на ритуале очищения.

– Говачин в Бюро Саботажа не может исполнять две присяги сразу.

– Но легум служит только Закону!

– Бюро Саботажа и говачинский Закон не противоречат друг другу.

– И Сухие Головы хотят заставить нас в это поверить.

– В это верят многие говачины.

– Но процесс Клодика не был настоящим испытанием.

До Макки вдруг дошло: Арич сожалеет о чем-то большем, нежели о проигрыше. Он готов рискнуть любыми деньгами, лишь бы сохранить надежду. Надо направить разговор в иное русло.

– Я ваш легум.

Арич ответил с явным смирением:

– Да, это так.

– Ваш легум хочет знать о проблеме, возникшей на Досади.

– Никакая вещь не является проблемой до тех пор, пока не вызывает достаточной озабоченности. – Арич бросил взгляд на ящик, лежавший на коленях Макки. – Мы имеем дело с разными ценностями, с изменениями ценностей.

Макки не поверил, что говачин оправдывается, но слова Арича заставили его призадуматься. Говачины самым непостижимым образом умели сочетать уважение и неуважение к Закону и к действиям любого правительства. В основе всего лежали их неизменные ритуалы, но все остальное было текучим и зыбким, как волны моря, в котором они зародились. Целью ритуалов было сохранение этой текучести. Любой коммуникационный обмен с говачинами был лишен сколько-нибудь надежной опоры. Они каждый раз вели себя по-другому, и в этой изменчивости было что-то религиозное. Такова была их природа. Любое основание временно и преходяще. Закон создан для того, чтобы меняться. Таков был их катехизис. Быть легумом – это значит понимать, куда можно ступать, а куда – нет.

– Сухие Головы делали что-то иное, – сказал Макки.

Это замечание повергло Арича в уныние. В грудных желудочках послышался свист.

– Народы Конфедерации сознающих выступают в самых разнообразных формах: уривы (он бросил быстрый взгляд на дверь), соборипы, лаклаки, калебаны, пан-спекки, паленки, чизеры, тапризиоты, люди, мы – говачины… их очень и очень много. Неизвестное в наших взаимоотношениях не поддается подсчету.

– Да, это так же невозможно, как сосчитать капли в море.

Арич фыркнул, а затем продолжил:

– Некоторые болезни передаются от существа к существу, преодолевая межвидовые барьеры.

Макки изумленно уставился на Арича. Не была ли Досади станцией для проведения какого-то медицинского эксперимента? Нет, это решительно невозможно! Не было бы никаких оснований для секретности. Секретность мешает изучению проблем, которые касаются всех, и говачины прекрасно это понимают.

– Вы не изучаете болезни, поражающие говачинов и людей.

– Некоторые болезни поражают психику, и их причину невозможно свести к воздействию какого-либо физического носителя.

Макки очень серьезно отнесся к этому утверждению. Несмотря на то, что говачинские определения были трудны для понимания, нужно было признать, что говачины не допускали патологического поведения, – да, поведение могло быть разным, но ни в коем случае не патологическим. Можно было бросить вызов Закону, но никто не смел нарушить ритуал. В этом отношении говачины отличались настоящей одержимостью. От нарушителей ритуалов безжалостно избавлялись. Это требовало огромных усилий для того, чтобы поддерживать отношения с другими биологическими видами.

Арич, между тем, продолжал:

– Ужасающие психологические трения возникают, когда разные виды вынуждены адаптироваться к новому образу мышления и жизни. Мы ищем новые знания в этой отрасли науки о поведении.

Макки кивнул.

Один его учитель из Сухих Голов говорил: «Как бы это ни было больно, но жизнь должна либо приспособиться, либо погибнуть».

Это очень откровенное высказывание о том, как говачины применяли свои знания в отношении самих себя. Закон преображался, но преображался он на фундаменте, изменять который было абсолютно непозволительно. Как нам понять, где мы сейчас и где мы находились раньше? Впрочем, встречи и столкновения с другими видами изменяли и фундамент. Жизнь приспосабливалась – добровольно или принудительно.

Макки заговорил, тщательно подбирая слова:

– Психологические эксперименты с сознающими и мыслящими существами без их информированного согласия являются незаконными… даже у говачинов.

Арич не желал соглашаться с этим доводом:

– Во всех частях Конфедерации накоплены результаты длительного научного изучения поведения и биомедицины, и окончательные тесты проводили на населении.

Макки возразил:

– Первый вопрос, который задают в таких случаях, звучит так: «Насколько велик риск для испытуемых?»

– Но мой дорогой легум, информированное согласие предполагает, что экспериментатор сознает все риски и может описать их испытуемому. Я спрашиваю вас, что делать, если эксперимент выходит за рамки того, что известно? Как я смогу описать риск, который не в состоянии предвидеть?

– Вы представляете свое предложение многим признанным экспертам в данной области, – сказал Макки. – Они оценивают это предложение на основании тех новых знаний, которые может открыть эксперимент.

– Ах да. Мы представляем предложение на суд наших коллег – специалистов, миссия и взгляд которых на собственную персональную идентичность находятся под сильнейшим влиянием убеждения в том, что они могут улучшить свойства всех мыслящих и сознающих существ. Скажите мне, легум, многие ли комитеты экспертов отвергают предложенные эксперименты?

Макки понял, куда клонит говачин, и ответил очень осторожно:

– Да, они отвергают очень мало предложений, это правда. Но вы не представили свои предложения по досадийскому эксперименту никому вообще. Вы хотели сохранить его в тайне от собственного народа и от других сознающих?

– Мы опасались, что судьба нашего эксперимента будет зависеть от отношения к нему представителей чуждых нам видов.

– Ваш проект одобрило большинство говачинов?

– Нет, но мы же оба понимаем, что положительное решение большинства отнюдь не гарантирует безопасности принятых проектов.

– Досадийский эксперимент оказался опасным?

Арич ненадолго замолчал, а потом сказал:

– Да, он оказался опасным.

– Для кого?

– Для всех.

Это был неожиданный ответ, придавший новое измерение поведению Арича. Макки решил продолжить и добиться признания:

– Итак, этот досадийский проект заслужил одобрение меньшинства говачинов – меньшинства, признавшего правомочность эксперимента, в котором риск превышал пользу.

– Вы умеете говорить так, Макки, что ваши слова сами по себе предполагают наличие определенного рода вины.

– Но большинство в Конфедерации может согласиться с моим предположением?

– Если они о нем когда-нибудь узнают.

– Я понял вас. Но приняв риск повышенной опасности, какую пользу собирались извлечь из эксперимента в будущем?

Арич тяжело вздохнул.

– Легум, я уверяю вас, что мы работали лишь с добровольцами, и среди них были только люди и говачины.

– Вы не ответили на мой вопрос.

– Я просто не хочу пока отвечать.

– Тогда скажите мне, объяснили ли вы вашим добровольцам, что у них был выбор, что они могли сказать «нет»? Вы предупредили их, что эксперимент может оказаться опасным?

– Мы старались их не пугать… Нет.

– Кто-нибудь из вас подумал о свободе воли ваших добровольцев?

– Будьте осторожны в своих суждениях о нас, Макки. Есть фундаментальное противоречие между наукой и свободой – независимо от того, как смотрят на науку те, кто ее изучает, и как смотрят на свободу те, кто ею обладает, как им кажется.

Макки вспомнился циничный говачинаский афоризм: «Уверенность в своей свободе намного важнее реального обладания ею». Он сказал:

– Вы заманили добровольцев обманом.

– Вам не возбраняется так думать.

Макки задумался. Он пока еще точно не знал, что сделали говачины на Досади, но начинал подозревать, что они затеяли там нечто отвратительное. Это опасение он не смог скрыть.

– Мы вернулись к вопросу о возможной пользе.

– Легум, мы давно восхищаемся вашим биологическим видом. Вы подарили нам одну из самых лучших максим: «Ни одному виду нельзя доверять больше, чем в пределах его собственных интересов».

– Это недостаточное оправдание для…

– Из вашей максимы мы вывели еще одно правило: мудро направлять свои действия таким образом, чтобы интересы других видов совпадали с интересами твоего собственного вида.

Макки пристально посмотрел на Высшего магистра. Не хочет ли этот прожженный старый говачин затеять человеческо-говачинский заговор для того, чтобы скрыть правду о досадийском эксперименте? Осмелится ли он на такое действие? Насколько провальным было это «досадийское фиаско»?

Чтобы проверить свое предположение, Макки спросил:

– Какой пользы вы ожидали? Я настаиваю на ответе.

Арич сник. Собако-кресло изменило форму, чтобы седоку было удобнее. Магистр окинул Макки тяжелым и холодным взглядом, помолчал, а потом сказал:

– Вы играете в эти игры лучше, чем мы ожидали.

– С вами все превращается в игру – и Закон, и правление. Я прибыл сюда с другой арены.

– Из вашего Бюро.

– Меня обучали быть легумом.

– Вы мой легум?

– Я связан клятвой. Вы не верите в…

Макки умолк, пораженный внезапной догадкой. Ну конечно же! Говачины давно знали, что когда-нибудь досадийское дело станет предметом судебного разбирательства.

– Не верю во что? – спросил Арич.

– Довольно этой уклончивости! – вспылил Макки. – Вы же имели в виду ваше досадийское дело, когда обучали меня. Теперь вы делаете вид, будто разуверились в своем собственном плане.

Губы Арича судорожно скривились.

– Как это странно: вы больше говачин, чем многие настоящие говачины.

– На какой эффект вы рассчитывали, когда пошли на такой большой риск?

Арич растопырил пальцы, натянув перепонки.

– Мы надеялись на скорые выводы и на то, что польза намного перевесит естественную враждебность, которая, как мы понимали, должна была неизбежно возникнуть. Но прошло уже двадцать ваших стандартных поколений, а не двенадцать или пятнадцать, и только теперь мы схватили поджигателя. Польза? Да, какая-то польза есть, но мы не можем ею воспользоваться или освободить Досади от тяжкого бремени и не поднять вопросы, на которые мы не можем ответить, не раскрыв наши источники.

– Польза? – сказал Макки. – В чем заключалась польза? Я настаиваю на ответе как ваш легум.

Арич с трудом выдохнул.

– Местоположение Досади знает только калебан, который охраняет планету, но он может обеспечить доступ туда, не раскрывая ее местоположение. Досади населена людьми и говачинами. Они живут в единственном городе, который называется Чу. Около девяноста миллионов существ обоих видов – доли говачинов и людей примерно равны. Приблизительно в три раза больше существ обоих видов живут за пределами Чу, на Окраине, но они не участвуют в эксперименте. Площадь Чу составляет около восьмисот квадратных километров.

Плотность населения потрясла воображение Макки. Миллион жителей на один квадратный километр. Отчетливо представить себе это чрезвычайный агент не смог. Даже если предположить, что в городе очень высокие здания и он растет вертикально вверх… или зарывается в землю. Конечно, там были жители, которые могли позволить себе купить достаточно жизненного пространства, но остальные… О великие боги! Такой город должен быть набит обитателями, и все они испытывают невероятную тесноту везде, если не считать Окраину. Макки сказал об этом Аричу.

Высший магистр подтвердил все:

– Плотность городского населения чрезвычайно высока, особенно в некоторых районах. Жители Досади называют эти районы «кварталами».

– Но зачем? Имея в своем распоряжении целую планету…

– Досади – ядовитая планета для обоих наших видов. Все продовольствие поступает с гидропонных фабрик, расположенных в самом центре Чу. Фабриками распоряжаются военачальники, и они же распределяют еду. Все управление осуществляется по-военному. Средняя продолжительность жизни в городе в четыре раза выше, чем в остальных местах планеты.

– Вы сказали, что население за пределами города по численности превышает…

– Они размножаются, как обезумевшие животные.

– Какого положительного результата вы ожидали от…

– Под таким давлением жизнь обнажает свои базовые элементы.

Макки задумался над смыслом сказанного. Досади представилась ему средоточием кипящей массы. Военачальники… Он увидел стены, под защитой которых некоторые люди живут в относительном достатке, имея для проживания необходимое пространство, в то время как другие… Боже мой! Что за сумасшествие царит в устройстве вселенной, в которой есть вполне пригодные для жизни планеты, населенные всего несколькими тысячами жителей. Голос Макки дрогнул, когда он обратился к Высшему магистру:

– Эти базовые элементы, положительные результаты, которых вы ожидали… Расскажите о них подробнее.

Арич подался вперед.

– Мы открыли новые способы формирования ассоциаций, новые методы формирования мотиваций, побуждений, о которых никто не подозревал, но с помощью которых можно управлять целым населением.

– Мне нужно подробное описание и список этих открытий.

– Сейчас, легум… сейчас.

Почему Арич тянет время? Не была ли так называемая польза совершенно незначительной в сравнении с отвратительными мерзостями этого эксперимента? Макки попробовал зайти с другой стороны:

– Вы сказали, что планета ядовита. Почему бы в таком случае понемногу не вывезти оттуда обитателей, стереть их память, если бы это было необходимо, а затем представить их правительству Конфедерации как новых…

– Мы не осмеливаемся это сделать! Во-первых, у обитателей Досади есть устойчивость к стиранию памяти, что является побочным эффектом употребления ядов, которые так или иначе проникают в их пищевой рацион. Во-вторых, учитывая то, какими они стали на Досади… Как я могу вам это объяснить?

– Почему народ просто не покинет Досади? Я полагаю, что вы закрыли для них люки перескока, но есть ракеты и другие средства передвижения…

– Мы не позволим им покинуть планету. Наш калебан окружил Досади так называемым «темпокинетическим барьером», сквозь который наши испытуемые не могут проникнуть.

– Почему?

– Мы скорее уничтожим всю планету и все живое на ней, чем позволим ее населению проникнуть в Конфедерацию сознающих.

– Что из себя представляет население Досади, если вы готовы на такие крайние меры?

Арич вздрогнул.

– Мы сотворили чудовище.

◊ ◊ ◊

Все правительства возглавляют лжецы, нельзя верить ни единому их слову.

Торопливо идя по крыше расположенной рядом парковки в тот последний день, когда она перестала быть старшим офицером связи, Джедрик не могла отделаться от мысли о том, что сейчас ей предстоит сбросить еще один знак своего ранга. В здании под ее ногами на специальных крюках, прикрепленных к крыше, висели автомобили могущественных магнатов и их прислужников. Машины сильно отличались друг от друга в зависимости от благосостояния и близости владельца к власти – здесь были мощные джайгеры с огромными моторами, закованные в тяжелую броню и оснащенные смертоносным оружием, и крошечные черные скиттеры, такие, как у самой Джедрик. Как бывший фаворит правительства, Джедрик понимала, что сейчас она в последний раз воспользуется машиной, которая избавляла ее от утренней и вечерней толчеи в подземных переходах.

Она тщательно распланировала свой уход. Владельцы джайгеров еще не успели отобрать у Кейлы скиттер и водителя. Ее водитель Хэвви требовал особого внимания сегодня, в их последнюю поездку. Этот небольшой отрезок времени она специально выделила для того, чтобы уладить с ним оставшиеся вопросы.

Джедрик чувствовала, что события вышли из-под контроля и начали развиваться с устрашающей скоростью. Только сегодня утром она обрекла на смерть пятьдесят человек. Теперь эта лавина набирала силу.

Парковка была наскоро отремонтирована после взрыва, спланированного повстанцами с Окраины. Ноги то и дело попадали в неровности и щели по пути к спусковой шахте. Оказавшись в кабине, Джедрик взглянула на запад, на окружающие Чу скалы. Солнце катилось к горизонту, приближаясь к вершинам скал, освещая золотистыми лучами молочно-белую Стену Бога. Теперь, под влиянием страхов, солнце казалось ей каким-то страшным недремлющим оком, следившим за каждым ее движением.

Сейчас все папки, хранящиеся в ее кабинете, вспыхнут огнем из-за неуклюжего вторжения этих жаб из охраны. Сообщение о пожаре поступит с задержкой, потому что его будут передавать по команде, от одной структуры к другой, и окончательное решение будет принято только на самом верху.

Джедрик боролась с желанием впасть в темное и мрачное уныние. После сожжения папок будут накапливаться другие данные. У подчиненных электора появятся новые подозреваемые. Но это соответствовало задуманному ею многослойному плану.

Лифт домчал ее до нужного уровня. Джедрик вышла, ступила на помост и посмотрела на свою машинку, висевшую рядом с другими, такими же. Хэвви сидел на покатом капоте, привычно ссутулив плечи. Это хорошо. Он вел себя так, как она и ожидала. Надо было, конечно, соблюдать осторожность, но она не ждала серьезных неприятностей от таких мелких сошек, как Хэвви. Тем не менее, Джедрик сунула руку в карман и ощутила успокаивающий холод маленького, но надежного пистолета. Теперь ее никто и ничто не остановит. У нее были отборные, хорошо подготовленные помощники-лейтенанты, но никто из них не мог сравниться с ней своими способностями. Военные силы, мобилизованные для таких моментов, нуждались в Джедрик для того, чтобы в предстоящей очень скоро схватке одержать решительную победу.

А сейчас я должна вести себя подобно древесному листику, несущемуся в вихре урагана.

Хэвви читал книгу – одно из тех псевдоинтеллектуальных произведений, которыми он регулярно восхищался, но содержания которых не понимал. Читая, он придерживал нижнюю губу большим и указательным пальцами, что служило признаком глубокой умственной сосредоточенности на важных идеях. Но то был лишь фасад. Он не подал виду, что слышит приближение Джедрик. Легкий ветерок зашевелил страницы, и Хэвви придержал их одним пальцем. Джедрик не видела названия книги, но была готова биться об заклад, что она входит в список контрабандной литературы, – как и большинство книг, которые он читал. Это был крайний риск, на который шел Хэвви, – небольшой, но окружавший водителя ореолом мужественности. Еще один фасад.

Джедрик видела его как на ладони, во всех деталях. Сейчас он должен был уже поднять голову, но продолжал сидеть, притворяясь, что целиком поглощен чтением. У Хэвви были большие карие глаза, которые – как ему казалось – придают его облику обманчивую невинность. Он и в самом деле был невинен, как дитя, но не сознавал, насколько эта настоящая невинность глубже его мелких потуг. Джедрик представила, как ищейки Броя застают его с книгой.

– Контрабандная книга? – скажет им Хэвви, вскинув на них свои невинные карие глазки. – Я думал, что сейчас уже нет таких. Я думал, что вы все их сожгли. На улице мне дал ее один парень, когда я спросил его, что он читает.

Пряча издевательскую ухмылку, шпион электора спросит:

– И ты не поинтересовался, что это за подарок?

Если бы до этого дошло, то дела Хэвви были бы плохи, во всяком случае, куда хуже, чем он предполагал. Карие глаза могли обмануть профессионального шпика не в большей степени, чем они обманывали ее, Джедрик. Поэтому она и решила, что Хэвви станет ключом к Стене Бога – то есть средством доступа к Джорджу К. Макки. Хэвви сам обратился к ней в своей тяжелой и неуклюжей заговорщической манере: «Окраина хочет заслать нового агента. Мы думаем, что вы могли бы…»

Любые данные, которые он раскрывал, каждый вопрос, на который он отвечал с подкупающей прямотой, лишь усиливали напряжение, удивление и воодушевление.

Джедрик думала об этом, приближаясь сейчас к Хэвви.

Он почувствовал ее приближение, поднял голову и посмотрел на нее. По его лицу пробежало узнавание и нечто неожиданное – внимание. Он закрыл книгу.

– Вы сегодня рано.

– Я же сказала, что приду раньше.

Ее сильно нервировала эта манера Хэвви. Будила старые сомнения и подозрения. Оставалась одна-единственная тактика – нападение.

– Только жабы не меняют свои привычки, – сказала она.

Хэвви метнул тревожный взгляд вправо, влево, а потом посмотрел в глаза Джедрик. Такого поворота он не ожидал. Это был слишком большой риск для водителя: у электора везде установлена подслушивающая аппаратура. Реакция Хэвви сказала Джедрик все, что ей надо было знать. Она ткнула пальцем в сторону машины:

– Поехали.

Он положил книгу в карман и открыл ей дверь. Движения его были, пожалуй, слишком резкими. Пуговичная петля его зеленого полосатого рукава зацепилась за ручку двери, и Хэвви суетливо и неловко высвободился.

Джедрик скользнула на место пассажира, и ее водитель сильно захлопнул дверь. Он нервничает. Это неплохо. Хэвви сел слева от Джедрик за панель управления и обернулся к Кейле:

– Куда?

– Домой.

Немного поколебавшись, Хэвви активировал механизм и снял скиттер с крюка. Автомобиль пришел в движение, скользнул вбок и покатился вниз, на улицу.

Когда они выехали из парковочной башни – еще до того, как отцепился захват, и Хэвви включил двигатель машины, – Джедрик решила, что не будет оглядываться. Корпус связи стал частью ее прошлого, грудой серо-зеленых камней, стиснутой со всех сторон другими зданиями, между которыми прогалины заполнены скалами и рукавами реки. Эта часть ее жизни навсегда осталась в прошлом. Все было сделано очень чисто. Надо освободить голову для того, что ждет ее впереди, – а впереди ее ждет война.

Нечасто случалось, что военная сила сама поднималась из глубин досадийских масс, чтобы найти свое место в силовых структурах. Сила же, которую она высвободила, нагонит страх на миллионы. Боялась она очень немногих людей, и первым среди них был Хэвви.

Он вел машину умело, без блеска, но вполне адекватно. Тем не менее, костяшки пальцев, которыми он сжимал руль, побелели от напряжения. Но она знала, что сам Хэвви напрягает мышцы, – не какое-то злокозненное создание, которое может играть злые шутки с плотью досадийцев. В этом заключалась польза Хэвви для Джедрик, и в этом же заключалось его падение. Он был рожден с досадийским изъяном, он был испорчен – телесно и духовно. Это недопустимо в контакте с Макки.

У Хэвви было достаточно оснований бояться Джедрик. Она сама позволила созреть этой его эмоции, пока внимательно смотрела на то, что происходило снаружи. Машин было мало, но все они были бронированными. Виднелись жерла пушек и угадывались прячущиеся в тени глаза стрелков. Все это выглядело совершенно нормальным, но для побоища время еще не настало – рано было издавать боевой клич.

Первый КПП они миновали без задержки. Хорошо обученные и вышколенные солдаты с показной небрежностью окинули взглядом машину, посмотрели идентификационные браслеты пассажира и водителя и пропустили их. Обычная рутина.

Опасность рутины заключается в том, подумалось Джедрик, что она неизбежно, в конце концов, становится скучной. Скука притупляет восприимчивость и остроту чувств. Кейла и ее помощники изо всех сил пытались бороться с рутиной в рядах своей армии. Эта новая сила очень скоро до основания потрясет Досади.

Когда они выехали за первое кольцо стен, улицы стали шире и просторнее. По бокам от дороги росли деревья – ядовитые, но красивые. В тени листья казались фиолетовыми.

Земля под кустами блестела от капель разъедающего масла. Распыление таких капель было одним из средств защиты территории. Досади могла многому научить тех, кто хотел учиться.

Джедрик повернулась и искоса посмотрела на Хэвви, оценивая его сосредоточенность на вождении. Было видно, что он бережет силы – результат приспособления к местной жизни. Он хорошо сознавал свои недостатки, но водить машину умел, и многие удивлялись, как он мог работать водителем даже средней руки, когда улицы кварталов были донельзя запружены народом, – запружены настолько, что людям иногда буквально было некуда поставить ногу. Она снова посмотрела на него. Очевидно, у Хэвви были свои секреты, которые он наверняка продавал на тайном черном рынке. Сейчас ей нужно было каким-то образом открыть для себя этот рынок. Необходимо действовать неуклюже и прямолинейно, делать все так, как будто события прошедшего дня вызвали у нее сильную растерянность.

– Нас могут здесь подслушать? – спросила она.

Это нисколько не меняло ее планы, но это была та неловкость, которую Хэвви истолкует так, как нужно Джедрик.

– Я выключил передатчик, так же как и в прошлый раз, – ответил он. – Если кто-то полезет проверять, то обнаружит лишь случайную мелкую поломку.

Так покажется только тебе одному, ехидно подумала Джедрик.

Но именно на подобный инфантильный ответ Хэвви она и рассчитывала. Она поддержала водителя, проявив искреннее любопытство.

– Ты знал, что сегодня нам потребуется секретность?

Он едва не окинул ее удивленным взглядом, но вовремя опомнился и сказал:

– О нет, я сделал это просто из предосторожности. У меня есть информация, которую я могу вам продать.

– Но ты же уже снабдил меня информацией о Макки.

– Это только для того, чтобы доказать мою ценность.

О Хэвви, для чего это тебе нужно?

– Ты, оказывается, обладаешь неожиданными способностями, – сказала она, поняв, что он не уловил плохо скрытую иронию в ее голосе. – И что же это за информация, которую ты хочешь мне продать?

– Она касается этого Макки.

– В самом деле?

– Что для вас ценного в этой информации?

– Я твой единственный клиент, Хэвви?

Плечи его ссутулились, он с еще большей силой сжал рычаги управления. Джедрик легко уловила напряжение в его голосе.

– Если я продам свою информацию нужным людям в нужном месте, то смогу обеспечить себе пять лет безбедной жизни, не заботясь о пропитании в чудесной просторной квартире.

– Почему же ты не продаешь свою информацию таким людям?

– Я же не говорил, что могу ее продать. Везде есть покупатели.

– А также есть те, кто забирает информацию бесплатно?

Он мог и не отвечать, ответ был очевиден. Перед машиной опустился шлагбаум, и Хэвви пришлось резко затормозить. На мгновение Джедрик охватил страх, но она рефлекторно его подавила. Потом она увидела, что ничего страшного не происходит – просто впереди шли дорожные работы и к месту их проведения подъехал тяжелый грузовик, блокировавший движение.

Джедрик выглянула в окно справа. Бесконечный ремонт и постоянное обновление городских укреплений шли на следующем нижнем уровне города. Память подсказала ей, что они находятся на восьмом уровне, в районе юго-западных укреплений. Улица была заполнена грохотом отбойных молотков, дробивших твердую скальную породу. На всем лежал слой серой пыли, в воздухе плавали ее густые облака. Она ощутила запах обожженного камня с горькой металлической примесью. Этот запах был вездесущ, им пропиталось в Чу буквально все – запах ядовитой смерти, которую Досади щедро раздавала своим обитателям. Джедрик плотно сомкнула губы и стала мелко дышать носом, отметив, что все дорожные рабочие были жителями кварталов, все были людьми, а треть из них составляли женщины. Почти все женщины выглядели моложе пятнадцати лет. Во взгляде у них застыла готовность к худшему – это выражение останется в их глазах до самой скорой смерти.

Молодой бригадир подгонял рабочего, пожилого мужчину с непослушными седыми волосами. Старик двигался с обдуманной медлительностью, а юный начальник хотел заставить его работать быстрее. Хэвви не обращал внимания на эти пустяки, на отношения каких-то работяг. Бригадир, проходя мимо одной из женщин, посмотрел на нее с нескрываемым интересом. Работница заметила этот взгляд и с удвоенной силой взмахнула кувалдой. Бригадир сказал что-то своему помощнику, который подошел к женщине и шепнул ей на ухо несколько слов. Она улыбнулась и, посмотрев на бригадира, согласно кивнула. Бригадир и помощник, не оглядываясь, пошли дальше. Джедрик не обратила бы внимания на эту очевидную договоренность о свидании, если бы юная женщина не напомнила ей давнюю знакомую, впрочем, уже умершую, как и большинство ее старых подруг.

Зазвонил колокол, и шлагбаум поднялся.

Хэвви поехал дальше и, проезжая мимо бригадира, посмотрел на него. Бригадир не посмотрел на него в ответ, а это означало, что он уже видел машину и ее пассажиров.

Джедрик возобновила разговор с Хэвви:

– Почему ты думаешь, что от меня получишь больше, чем от других покупателей?

– Нет, не больше… Но с вами меньше риска.

В его голосе была искренность, и эта кажущаяся невинность очень многое говорила о Хэвви. Джедрик покачала головой.

– Ты хочешь, чтобы я рискнула и стала платить больше?

Выдержав паузу, Хэвви сказал:

– Вы знаете, как мне лучше себя обезопасить?

– Я бы хотела воспользоваться твоими услугами для верификации сведений.

– Ну, тогда я буду под вашей защитой.

– Почему я должна тебя защищать, если ты больше не представляешь никакой ценности?

– Почему вы думаете, что это единственная информация, которую я могу добыть?

Джедрик позволила себе вздохнуть, не понимая, зачем она продолжает эту бессодержательную и бессмысленную игру.

– Мы оба можем нарваться на неприятности, Хэвви.

Он не ответил. Несомненно, он учтет эти слова в своих глупых планах.

Они проехали мимо приземистого коричневого здания слева. Улица начала забирать вверх, и скоро они оказались на кишащей людьми площади, на следующем, более высоком уровне. Между двумя высокими зданиями справа она увидела полоску речного канала, затем появились другие здания, скрывшие воду и скалы, окружавшие Чу. Скалы становились все выше по мере того, как машина ехала вверх.

Она знала, что Хэвви не выносит ее молчания.

– Что вы собираетесь делать? – спросил он.

– Я оплачу один год такой защиты, если смогу ее предложить.

– Но это же…

– Ты можешь ее принять, а можешь отказаться.

Он понял, что решение Джедрик окончательное, но решил так просто не сдаваться. Упорство было одним из его немногих положительных качеств.

– Разве мы не могли бы обсудить…

– Мы ничего не будем обсуждать! – В голосе Джедрик послышались металлические нотки. – Если ты не хочешь продавать по моей цене, то я заберу у тебя информацию бесплатно.

– Это так не похоже на вас!

– Ты просто плохо меня знаешь. Я могу купить точно такую же информацию и гораздо дешевле.

– Какой же вы сложный человек.

Из сочувствия она решила преподать Хэвви небольшой урок:

– Я учу тебя, как надо выживать. Но теперь давай забудем об этом. Твоя информация, возможно, мне уже известна или попросту бесполезна.

– Она стоит гораздо больше того, что предлагаете вы.

– Это ты говоришь, но я-то хорошо тебя знаю, Хэвви. Ты не из тех, кто способен рисковать по-крупному. Иногда ты можешь рискнуть по мелочи, но по-крупному никогда. Для меня твоя информация не может представлять большой ценности.

– Если бы вы только знали…

– Меня все это больше не интересует, Хэвви.

– Прекрасно! Вы торгуетесь со мной, а потом отказываетесь от сделки после того, как я…

– Я и не думала торговаться! – Когда же этот дурак научится хоть что-то понимать?

– Но вы…

– Хэвви! Послушай меня внимательно. Ты просто ребенок, который наткнулся на что-то, что посчитал очень важным. На самом деле это не может быть важным, но информация оказалась достаточно опасной, чтобы до смерти тебя напугать. Ты не можешь даже помыслить о том, чтобы продать ее кому-то и сунуть голову в петлю. Поэтому ты обратился ко мне. Ты полагаешь, что я выступлю в роли твоего агента. Ты слишком много о себе думаешь.

Гнев затуманил рассудок Хэвви, и он не оценил важности сказанного.

– Я рискую!

Джедрик даже не потрудилась скрыть удивление.

– Да, Хэвви, но ты рискуешь не там, где нужно рисковать. Здесь риск для тебя вполне очевиден. Поделись со мной своей информацией. Не стесняйся. Я сама буду судить о ее ценности. Если я подумаю, что она стоит больше, чем я тебе предложила, то я заплачу больше. Если я уже располагаю этой информацией или она не представляет для меня ценности, то ты не получишь ничего.

– Но здесь преимущество целиком на вашей стороне!

– На чьей стороне она, по-твоему, должна быть?

Джедрик посмотрела на плечи Хэвви, на посадку его головы, на игру мышц под рубашкой. Он был чистейшим представителем Трудового резерва, но не знал, что молчание – единственное, что оберегает таких, как он: только научившись молчать, можно научиться правильно слушать. Люди из Трудового резерва редко проявляли инициативу. Но этот Хэвви был далек от мудрости и традиций ТР, о которых он не имел ни малейшего представления, живя в кварталах. Он так ничему и не научится, а потом будет уже слишком стар. Тем не менее, он говорил о своих друзьях с Окраины и порой вел себя так, будто на самом деле руководил тайной ячейкой. Он получил работу, к которой был не слишком хорошо пригоден. Все, что он делал, изобличало его веру в то, что все эти вещи ничего не скажут наблюдателю о положении Джедрик и его собственном ничтожестве.

Если, конечно, с его стороны это не было тщательно спланированным ходом.

Джедрик не верила в чудеса, но, признавая подобную возможность, проявила бы дальновидность. Это и очевидные пороки Хэвви удерживали Джедрик от того, чтобы использовать его как отмычку к замку Стены Бога.

Теперь они проезжали мимо штаб-квартиры электора. Джедрик обернулась и проводила взглядом это мощное сооружение. Мысли ее были колючими, как кустарник живой изгороди. Каждое допущение относительно Хэвви требовало особого защитного рефлекса – рефлекса, не характерного для досадийца. Она обратила внимание на поток рабочих, которые спускались в тоннель, ведущий в здание резиденции электора. Проблема с Хэвви была до странности похожа на проблему, с которой Брой столкнется, когда ему придется решать, как быть с бывшим старшим офицером связи Кейлой Джедрик. Она изучала все прошлые решения Броя с сосредоточенностью, которая бросала вызов всем ее аналитическим способностям. Думая об этом, она многое изменила в своем поведении и отношении к жизни, она перестала быть чистой досадийкой. Им не удастся найти Кейлу Джедрик в ДемоПоле. С равным успехом они будут искать там Хэвви или этого Макки. Но только если она сможет все сделать как надо… тогда они не найдут никого.

Поток пешеходов в этом опасном районе был настолько плотным, что Хэвви пришлось буквально ползти. Большинство рабочих электора выходили из Туннельных ворот номер один. Толпа была просто огромной. Интересно, есть ли в этой толпе кто-нибудь из ее пятидесяти жертв.

Не смей отвлекаться, напомнила она себе.

Можно отдаться на волю потока, подумалось ей, но я не смею становиться частью этого урагана… во всяком случае пока. Она снова сосредоточилась на умолкшем разозленном Хэвви.

– Скажи мне, Хэвви, тебе случалось убивать?

Хэвви напрягся:

– Почему вы задаете мне такие вопросы?

Некоторое время она внимательно разглядывала его профиль, задумавшись над тем же вопросом.

– Думала, что ты ответишь… но теперь понимаю, что ты не ответишь. Я уже не в первый раз делаю такую ошибку.

Хэвви опять не усвоил урок.

– И многим людям вы задаете этот вопрос?

– Тебя это не касается.

Нет, Хэвви не способен истолковывать даже самые очевидные поверхностные жесты. Он абсолютно бесполезен.

– У вас нет оправданий такому бесцеремонному вмешательству в мою…

– Успокойся, малыш! Ты ничему не научился в жизни? Ну что ж, чаще всего смерть – это единственный способ получить разумный ответ.

Хэвви расценил ее реплику как грубость, но Джедрик и не ожидала другой реакции. Когда он испытующе посмотрел на нее, она лишь цинично приподняла бровь. Водитель переводил испуганный и одновременно оценивающий взгляд то на дорогу, то обратно на Джедрик. Поездка становилась опасной.

– Глупец, следи, куда едешь! – воскликнула она.

Хэвви снова сосредоточился на дороге, посчитав, что там его поджидает куда бо́льшая опасность.

Он снова взглянул на Джедрик, и она улыбалась, зная, что Хэвви не сможет усмотреть смертельной угрозы в таком невинном жесте. Он уже подумал о возможности ее нападения, но потом решил, что, пока он ведет машину, ему ничто не угрожает. Правда, Хэвви сомневался, и это сомнение делало его еще более прозрачным. Он был скучен и зауряден. Определенно о нем можно было сказать только одно: он явился из-за Стены Бога, из области “X”, из тех же мест, откуда явится Макки. Работал ли он на электора, было несущественно. Вряд ли Брой пользовался таким негодным инструментом. Невозможно преднамеренно разыгрывать полное незнание законов выживания на Досади с таким совершенством: просто притворяясь, здесь не выжить. Только полный и искренний невежда мог дожить здесь до возраста Хэвви – только такому человеку могли позволить протянуть так долго, считая его каким-то курьезом, источником интересных данных… Интересных, но не обязательно полезных.

Оставив окончательное решение проблемы Хэвви на потом и решив выжать из него все, что можно, она определила свои дальнейшие действия. Кто бы ни защищал Хэвви, ее вопросы оказывали давление на его хозяев, а это развязывало ей руки.

– В чем заключается твоя ценная информация? – спросила она.

Понимая, что каждым своим ответом он продлевает себе жизнь, Хэвви свернул к обочине, остановил машину и посмотрел в глаза Джедрик.

Она молча ждала.

– Макки… – Хэвви нервно сглотнул. – Макки прибывает сюда из-за Стены Бога.

Она расхохоталась – громче, чем ей хотелось. Смех сделал ее беспомощной, и она быстро спохватилась. Даже Хэвви нельзя давать в руки подобное преимущество.

Хэвви явно разозлился:

– Что здесь смешного?

– Ты смешон. Неужели ты хотя бы на секунду мог вообразить, что я не распознаю чужака на Досади? Мальчик, скажи мне, как ты ухитрился здесь выжить?

На этот раз он все понял. Понимание заставило его прибегнуть к единственному оставшемуся в его распоряжении средству, его реплика ответила на все ее вопросы.

– Не стоит меня недооценивать.

Да, конечно, ценность “X” неизвестна. Да и в голосе Хэвви прозвучала скрытая угроза, которой Джедрик никогда от него не слышала. Не намекает ли Хэвви на своих могущественных защитников из-за Стены Бога? Учитывая ситуацию, это было практически невозможно, но считаться с такой вероятностью следовало. Узость взгляда недопустима при решении масштабных проблем. Люди, сумевшие окружить целую планету непроницаемым барьером, имели такие возможности, которые она даже не могла себе представить. Некоторые из этих высших существ могли свободно, по желанию, проникать через этот барьер, словно Досади была случайной остановкой. Путники из “X” могли менять форму своих тел – это тот единственный ужасный факт, о котором никогда не следовало забывать и который заставил ее предков взрастить людей, подобных ей, Кейле Джедрик.

Эти рассуждения всегда заставляли Джедрик чувствовать себя беспомощной, бессильной перед лицом того неизвестного «нечто», которое подстерегало ее на пути. Был ли Хэвви действительно Хэвви? Внутренний голос говорил: да. Хэвви был шпионом, отвлекающим маневром, развлечением. Но он был и еще кем-то, но кем именно, Джедрик пока понять не могла. Эта мысль сводила ее с ума. Как вообще можно понять этих существ из-за Небесного Занавеса? Они были прозрачны для досадийских глаз, и сама эта прозрачность озадачивала и ставила в тупик.

С другой стороны, как могли существа «оттуда» рассчитывать на понимание (а значит, предсказать поступки) таких людей, как Кейла Джедрик? Все говорило о том, что Хэвви воспринимает только оболочку Джедрик, – то, что она хочет ему показать; его глаза шпиона сообщают ему только то, что она хочет сообщить. Но ставки слишком высоки, и от нее требуется чрезвычайная осторожность. Тот факт, что она видит арену, на которой разворачиваются столь масштабные события, наполнял ее мрачной удовлетворенностью. Досадийская марионетка не могла восстать против “X”, не могла постигнуть природу бунта, – эта мысль была за гранью возможного для них. Они исполнены самоуверенности, а Кейла всегда начеку. Она не сможет скрывать свои действия от людей, находящихся по ту сторону Стены Бога, но сможет скрыть их от досадийских соотечественников: “X” владеет такими способами слежки, от которых здесь никому не уйти. Они будут знать о двойной жизни Кейлы Джедрик. Рассчитывать можно только на одно: на то, что им не удастся прочитать ее самые сокровенные мысли, что они будут судить о ней только по фасаду, по тому, что она сама позволит им увидеть.

Думая об этом, Джедрик внимательно рассматривала Хэвви. Она ни одним жестом не выдала того, что было в тот момент у нее на уме. Это было самым драгоценным даром досадийцев, позволявшим им выживать.

– Твоя информация бесполезна, – сказала она.

– Вы знали! – укоризненно воскликнул Хэвви.

Чего он хотел добиться подобным ходом? Уже не в первый раз она спрашивала себя: неужели Хэвви – это лучшее, что мог произвести “X”? Им некого засылать сюда, кроме таких вот болванов? Едва ли такое было возможным. Но как могло детское невежество Хэвви влиять на рычаги невероятного могущества, каковое, несомненно, было присуще творцам Стены Бога? Не были ли создания “X” выродившимися потомками высших существ?

Несмотря на то, что того требовало его выживание, Хэвви не смог промолчать.

– Если вы до сих пор не знали о Макки… то это значит, что… что вы мне не верите!

Это было уже слишком. Это было слишком даже для Хэвви, и Джедрик сказала себе: невзирая на всю неизвестную силу “X”, он должен умереть. Он только мутит воду. Такому невежде не следует размножаться.

Сделать это надо без гнева и страсти, не так, как делают это говачины, уничтожая собственных детей, нет; это будет сделано с клиническим хладнокровием, которое не оставит никаких сомнений у представителей “X”.

Пока Хэвви доставит ее в нужное место. Он должен сыграть свою роль до конца. Потом его надо будет направить по ложному пути и сделать то, что необходимо. Только после этого можно будет приступить к выполнению следующей части плана.

◊ ◊ ◊

Все мыслящие существа действуют исходя из убеждения, что им не следует задаваться вопросами, и из глубоко укоренившихся предрассудков. Следовательно, судья должен прежде всего ответить себе на вопрос: «Что именно тебя задевает в этом деле?» И с этого момента судья должен задавать вопросы – себе и другим.

– Вас можно заподозрить в болтливости, – обвиняющим тоном сказал Макки.

Он все еще сидел напротив Арича в святилище Высшего магистра, и это – по сути оскорбительное – замечание свидетельствовало о том, что атмосфера изменилась. Солнце опустилось к горизонту, и его лучи перестали освещать голову Арича. Теперь оба говорили с достаточной прямотой, и, даже если эта прямота была неполной, они все же могли отныне общаться с большей пользой для себя.

Высший магистр нетерпеливо дернул ногой.

Хорошо зная этих существ, Макки понял, что старый говачин испытывает боль от длительного сидения на одном месте. Этим преимуществом надо было воспользоваться. Макки поднял левую руку и принялся загибать пальцы:

– Вы говорите, что первые досадийские добровольцы согласились на стирание памяти, хотя многие их потомки невосприимчивы к такому стиранию. Однако современное население ничего не знает о Конфедерации сознающих.

– Современное население Досади считает себя единственными разумными существами во всей вселенной.

Макки было трудно в это поверить. Он загнул третий палец.

Арич с видимым недовольством следил за руками собеседника.

Какое уродство! Между пальцами не было перепонок.

Макки между тем продолжал:

– Вы говорите, что ДемоПол, поддерживаемый некоторыми религиозными предписаниями, является главным органом и инструментом власти на Досади?

– Это было исходным условием нашего эксперимента, – ответил Арич.

Далеко не полный ответ, подумал Макки. Исходные условия неизбежно должны были изменяться. Макки решил вернуться к этому вопросу после того, как боль начнет еще сильнее донимать магистра.

– Понимают ли досадийцы природу калебанского барьера, окружающего их планету?

– Они пробовали испытать прочность барьера ракетами, примитивным электромагнитным излучением, но поняли, что этой энергии не хватит для того, чтобы пробить Стену Бога.

– Так они сами называют этот барьер?

– Так, или Небесным Занавесом. В какой-то мере, это отражает их отношение к барьеру.

– ДемоПол может служить любой форме правления, – сказал Макки. – Какова основная форма правления на Досади?

Арич подумал, а потом заговорил:

– Формы правления варьируют. На Досади существует около восьмидесяти форм правления.

Еще один пустой по существу ответ. Арич не хотел признавать тот факт, что их эксперимент предусматривал господство военной диктатуры. Макки подумал о ДемоПоле. В руках адептов и с населением, восприимчивым к программным зондам, с помощью которых собирали компьютерные данные, ДемоПол был самым подходящим инструментом манипуляции массами. Конфедерация сознающих объявила ДемоПол вне закона, так как его применение угрожало индивидуальным правам и свободам. Говачины нарушили запрет, но при этом на поверхность всплыли очень интересные факты: досадийцы смогли использовать восемьдесят форм правления, не отвергая ДемоПол. Это означало, что на планете часто происходили изменения.

– Как часто они меняли форму правления?

– Вы умеете делить числа не хуже, чем я, – раздраженно отпарировал Арич.

Макки кивнул. Хотя бы одна вещь была для него теперь совершенно ясна.

– Досадийские массы знают о ДемоПоле, но вы не позволяете им уничтожить его!

Арич не ожидал от Макки такой проницательности. Он отреагировал резко, и эта резкость усугублялась болью в мышцах:

– Как вы об этом узнали?

– Вы сами сказали мне об этом.

– Я?

– Да, просто взяли и сказали. Частые смены форм правления являются ответом на раздражитель – ДемоПол. Они меняют форму правления, но оставляют раздражитель. Очевидно, убрать раздражитель они не в состоянии. Несомненно, это является частью эксперимента – повышает степень сопротивления населения ДемоПолу.

– Да, результатом является сопротивление населения, – сказал Арич, вздрогнув.

– Вы, таким образом, по многим пунктам нарушили законы Конфедерации, – сказал Макки.

– Легум собирается меня судить?

– Нет. Но если я говорю с горечью, то прошу вас вспомнить, что я человек. Я глубоко симпатизирую говачинам, но остаюсь человеком.

– Ах, ну да. Мы не должны забывать о длительной связи человечества с ДемоПолом.

– Мы выжили за счет отбора тех, кто умеет принимать верные решения, – сказал Макки.

– А ДемоПол способствует возвышению посредственностей.

– Именно это и случилось на Досади?

– Нет.

– Но вы же сами хотели, чтобы они перепробовали множество форм правления?

Высший магистр молча пожал плечами.

– Мы, люди, обнаружили, что ДемоПол подрывает социальные отношения. Он нарушает равновесие в обществе.

– И чему же мы могли научиться, разрушив наше досадийское общество?

– Не возвращаемся ли мы к вопросу об ожидаемом результате?

Арич потянулся, чтобы унять боль в мышцах.

– Вы настойчивы, Макки. Вот что я скажу.

Макки грустно покачал головой:

– Мы всегда считали ДемоПол великим уравнителем, источником чудес в принятии решений. Мы предполагали, что он поспособствует накоплению знаний о том, в чем действительно нуждается общество. Мы думали, что нам удастся, несмотря ни на что, восстановить справедливость.

Арич не скрывал раздражения. Он подался вперед, вздрогнув от боли в своих старых мускулах.

– Мы могли бы выдвинуть точно такие же обвинения в адрес тех, кто использует наш Закон за пределами мира говачинов!

Макки удержался от резкого ответа. Говачинская выучка вынуждала его оспаривать предпосылки использования Закона в Конфедерации, внутреннюю оправданность существования аристократии и властных блоков – неважно, меньшинств или большинства. Согласно аксиоме БюСаба, любые властные блоки приводили к аристократической форме правления, а потомки тех, кто принимал решения, доминировали во всех властных нишах. Бюро никогда не нанимало отпрысков своих агентов.

Арич повторялся, что говачины позволяли себе очень редко.

– Закон – это мираж и заблуждение, Макки, везде, за исключением Федерации говачинов. Вы окружаете ваш закон теологической аурой. Вы игнорируете способ, каким он наносит вред вашему обществу. Точно так же и с ДемоПолом: вы поднимаете на щит ваш закон как неизменный источник справедливости. Если вы…

– Бюро уже…

– Нет! Если в вашем обществе что-то идет не так, то что вы делаете? Вы создаете новый закон. Вы никогда не думаете об отмене или об уничтожении закона. Вы создаете новые законы, вы их плодите! Вы создаете все больше и больше юристов. Мы, говачины, смеемся над вами! Мы же всегда стремимся сократить число законов и численность легумов. Первейший долг легума – избежать судебного процесса. Когда мы воспитываем новых легумов, мы не забываем о специфических проблемах. Мы предвосхищаем способы, какими законы наносят ущерб нашему обществу.

Это было то откровение, которого так долго ждал Макки.

– Почему вы решили обучать урива?

Арич слишком поздно понял, что открыл больше, чем хотел.

– Вы действительно хороши, Макки, очень хороши.

– Почему? – настаивал Макки. – Почему урива?

– Со временем вы это узнаете.

Макки видел, что ответа на вопрос он не получит, но теперь стоило подумать и о других вещах. Теперь стало ясно, что говачины обучали его с совершенно определенной целью, и целью этой была Досади. Обучая урива, они имели целью решение подобной, а может быть, и той же проблемы. При этом всплыла разница в подходах к закону и разница между видами, что невозможно было игнорировать. Макки хорошо понимал недовольство говачина всеми правовыми системами, включая и их собственную. С самого детства говачинов воспитывали в недоверии к любым профессионалам, особенно к юристам. Легум мог руководствоваться только религиозными догмами – если разделял это недоверие.

Но разделяю ли это недоверие я?

Пожалуй, да, он разделял. Это было вполне естественно для агента БюСаба. Но большинство населения Конфедерации сознающих до сих пор высоко ценило сообщества профессионалов, невзирая на жестокую конкуренцию за новые достижения, которая неизбежно пронизывала деятельность этих сообществ; новые достижения гарантировали новые ступени признания. Однако в таких сообществах новое могло быть лишь иллюзией, потому что система оценки коллег была уравновешена давлением со стороны тех же коллег, и служило лишь для того, чтобы пощекотать эго.

– Профессионал всегда олицетворяет власть, – сказал говачин.

Говачины не доверяли и власти во всех ее проявлениях. Одной рукой они брали, но другой отдавали. Легумов неизбежно ждала смерть в тех случаях, когда они прибегали к Закону. Создание нового закона на судебной арене означало разрушение старого закона, а побочным продуктом становилось торжество справедливости.

Не в первый раз Макки задумался о неизвестных ему проблемах, с которыми приходится сталкиваться Высшему магистру. Странное он влачит существование. Макки хотел было спросить и об этом, но потом передумал. Он перешел к тому, чего не знал о Досади, – к Стене Бога, к Небесному Занавесу:

– Часто ли на Досади одерживала верх религиозная олигархия?

– В качестве внешней формы? Да, часто. Сейчас, например, ими управляет Верховный электор, говачин по имени Брой.

– Бывает, что у людей в руках оказывается власть, равная власти говачина?

– Да, достаточно часто.

Этот обмен мнениями стал одним из самых плодотворных за все время общения с Аричем. Хотя Макки знал, что потакает прихоти Высшего магистра, он все же решил продолжить свое исследование:

– Расскажите мне о социальной организации Досади.

– Это военная организация, которая существует в условиях постоянных нападений или угроз таких нападений. Находящиеся у власти индивиды образуют клики, определенные анклавы сил, чье влияние постоянно меняется.

– Много ли там насилия?

– Это мир постоянного, непрекращающегося насилия.

Макки внимательно слушал. Военачальники. Милитаризованное общество. Он понимал, что увидел только часть проблемы, которая заставила говачинов изолировать Досади. В этой сфере требовалось действовать чрезвычайно осторожно, и Макки решил воспользоваться обходным путем.

– Помимо военной, какими еще видами деятельности занимаются досадийцы? Как они трактуют вину и невиновность? Какие у них виды наказаний? Существует ли у них оправдание? Как они…

– Вам не запутать меня, Макки. Подумайте сами, легум: существует другой, лучший способ ответить на эти вопросы.

Укоризненный тон говачина заставил Макки замолчать. Он посмотрел в сторону овального окна и понял, что его побороли с изысканной непринужденностью. По спине пробежал холодок. Макки ощутил опасность. Золотистое тандалурское солнце уже было готово закатиться за горизонт. Синевато-зеленая линия горизонта была размыта многокилометровым поясом волосяных деревьев, тонкие сережки которых раскачивались на ветру. Макки снова посмотрел на Арича.

«Лучший способ ответить на такие вопросы».

Было очевидно, куда клонил Высший магистр. У экспериментаторов, конечно, есть способы наблюдения за ходом эксперимента. Они могут влиять на него, но у такого влияния есть свои границы. Население сопротивляется внешним влияниям? Сложность досадийской проблемы приводила Макки в уныние. Ох уж эти маневры говачинов!

«Лучший способ».

Арич прочистил свой дыхательный желудочек и снова заговорил:

– Понимая, что другие будут порицать нас, мы присвоили приоритет нашим испытуемым.

Дьявол по плоти! Какое чертовское значение эти проклятые говачины придают приоритетам! Конечно, все люди рождаются неравными и должны искать для себя место, соответствующее их уровню!

Макки понимал, что у него нет выбора: надо было с головой нырять в этот омут.

– Вы предполагали, что вас обвинят в наиболее циничном нарушении прав сознающих существ?

Арич с шумом выдохнул воздух, что у говачинов означало то же, что пожатие плечами у людей.

Макки позволил себе предупредительно улыбнуться.

– Я хочу напомнить Высшему магистру, что это он коснулся вопроса о приоритетах.

– Правда есть правда.

Макки резко тряхнул головой, не заботясь о том, насколько красноречив этот жест. Не мог же, на самом деле, Арич так низко оценивать умственные способности своего легума. Действительно, правда!

– Я скажу вам правду: в Конфедерации сознающих есть подходящие законы, и эти законы подписаны говачинами.

Еще произнося эти слова, Макки понимал, что Арич ждал от него именно их. Чему-то досадийский эксперимент научил и говачинов! Чему-то очень важному!

Арич помассировал разболевшуюся ногу и сказал:

– Хочу напомнить вам, легум, что мы населили Досади добровольцами.

– Их потомки не высказывали желания становиться добровольцами!

– Предки всегда делают выбор за своих потомков – к лучшему или к худшему. Права сознающих? Информированное согласие? Конфедерация была так занята нагромождением законов, создавая иллюзию права, что вы почти забыли о руководящем принципе приоритета; приоритет, первенство – это залог развития способностей. Народы, которым никогда не бросают вызов, не приспособлены к выживанию!

Несмотря на очевидную опасность, Макки понимал, что должен настаивать на ответе на свой вопрос о преимуществах.

– Чему вы научились у вашего чудовища?

– Скоро вы получите исчерпывающий ответ на этот вопрос.

Это был еще один намек на то, что скоро он увидит Досади собственными глазами. Но сначала было бы неплохо разубедить Арича в том, что Макки не догадывается о последствиях. Здесь нужно действовать с открытым забралом.

– Не впутывайте меня в это дело.

– Впутывать вас? – в голосе Арича послышалось неподдельное удивление.

– Неважно, как вы собираетесь использовать то, чему вас научила Досади, вас все равно заподозрят в преступном умысле. Все, что кто-либо узнает…

– Ах, это… Новые данные делают сильнее.

– Не путайте меня, Арич. В истории любого вида есть примеры того, как новые данные активно использовались в преступных целях.

Арич не стал оспаривать сказанное Макки. Они оба знали об этом. Говачины не доверяли власти во всех ее формах, но очень умело ею пользовались. Аричу стал совершенно ясен ход мыслей Макки, и в помещении повисла тяжелая, удушливая тишина. Уничтожение Досади будет означать сокрытие всего, чему научились там говачины. Макки, не будучи говачином, должен узнать эти сведения, а значит, тоже подпадет под подозрение, если обвинение будет предъявлено. Исторически злоупотребление новыми данными происходит в промежутке между моментом, когда этими данными обладают очень немногие, и моментом, когда эти новые данные становятся всеобщим достоянием. Говачины и Бюро называли этот промежуток «провалом данных», и этот провал был источником постоянной опасности.

– Мы не станем скрывать то, что мы узнали, – сказал Арич, – но мы не станем говорить о том, как мы это узнали.

– И это всего лишь отвлеченный академический вопрос, уничтожите ли вы ради этого целую планету со всем ее населением!

– Ах да, конечно, чисто академический. Есть одна вещь, о которой вы, Макки, не знаете: дело в том, что одна из наших испытуемых уже запустила – исключительно по своей инициативе – цепь событий, которые очень быстро уничтожат Досади, вмешаемся мы в этот процесс или нет. Вы очень скоро узнаете об этом, когда, как подобает доброму легуму, каковым вы без сомнения являетесь, отправитесь туда и на собственной шкуре поймете, что это за чудовище.

◊ ◊ ◊

Во имя того, что все мы считаем священным, я обещаю Священной Конгрегации народа, подчиненного моему правлению, три вещи. Во-первых, я клянусь, что святая религия, которой мы все поклоняемся, сохранит свою свободу под моим бдительным попечением; во-вторых, я клянусь, что буду безжалостно подавлять жадность и неравенство, каковые могут угрожать всем нам; и, в-третьих, я клянусь проявлять милосердие во всех моих суждениях, а это позволит нам заслужить благословение нашего милостивого Господа.

Брой поднялся после молитвы, не глядя пододвинул к себе стул и сел. В комнате царила непроглядная тьма. Это помещение представляло собой закрытую сферу, примыкавшую к полу его гралуза. Вокруг толстых стен сферы плескалась теплая вода, защищавшая его самок и их яйца. В сферу можно было попасть через люк в полу и извилистый лаз. Вода из сферы вытеснялась высоким давлением воздуха, но в сфере стоял знакомый и обнадеживающий запах гралуза. Это помогало поднять настроение, в чем он теперь сильно нуждался.

Сейчас с ним говорил сам Бог. Брой находился во власти необычайного воодушевления. Бог говорил с ним, с ним одним! Слова звенели у него в голове. Сцены одна за другой проносились перед глазами.

Да! Да! Я храню ДемоПол!

Бог был удовлетворен и не скрывал этого.

Сегодня Бог явил Брою ритуал, которого тот никогда не видел прежде. Это был ритуал, предназначенный только для говачинов. Он назывался «лаупук». Брой увидел ритуал во всех его блистательных подробностях, почувствовал его праведность каждой клеточкой тела.

Ответственность, искупление – таковы были уроки лаупука. Богу понравилось, что Брой выразил свое понимание.

Они общались словами, которые Брой произносил мысленно, но были и другие мысли, которые Бог не мог уловить и воспринять. Так же и у Бога наверняка были мысли, недоступные Брою. Бог использует народы, а народы используют Бога. Это было божественное вмешательство с оттенком цинизма. Брой свыкся с ролью электора после долгого и мучительного ученичества.

Я твой раб и слуга, Боже.

По велению Бога Брой хранил в тайне свое с ним общение. Это соответствовало цели подчинения, соответствовало целям Бога. Были, однако, моменты, когда Брою хотелось во всеуслышание крикнуть:

– Вы, глупцы, я же говорю с вами голосом Бога!

Другие электоры совершали эту ошибку и очень скоро лишались власти. Брой, опираясь на длительный чужой опыт, понимал, что должен сохранить власть, если хочет когда-нибудь сбежать с Досади.

Как бы то ни было, глупцы делали то, что он желал (а значит, желал и Бог), и без божьего вмешательства. Все шло хорошо. Он транслировал мысли Богу, очень тщательно подбирая их. Были моменты, когда Брой ощущал внутри себя Бога, причем это происходило без молитвы, без подготовки и не в этой темной сфере. Бог мог смотреть глазами Броя в любое время – мягко, ненавязчиво, глядя на Свой мир и Свои труды глазами простого смертного.

«Я хорошо охраняю Моего слугу».

Душу Броя залила теплая волна веры, похожая на тепло гралуза, где он в своих воспоминаниях до сих пор был личинкой, уцепившейся за спину матери. Это было надежное и безопасное тепло, которым Брой наслаждался, помня и другие времена в гралузе: гигантский серо-зеленый самец говачин, плывущий по воде и пожирающий своих детей, которые оказались не настолько проворными, чтобы увернуться от отца.

Я был одним из проворных.

Память о тех моментах панического бегства в гралузе научила Броя, как нужно вести себя с Богом.

Брой вздрогнул в темноте сферы. Да, Бог действует жестокими методами. Слуга бога может быть таким же жестоким и беспощадным, может игнорировать, что он знает, что значит быть одновременно человеком и говачином. Он должен стать чистым слугой Бога, и придерживаться одной мысли.

Берегись, Макки. Бог сказал мне, откуда ты явишься. Мне ведомы твои намерения. Твердо держись на своем пути, Макки. Ты рискуешь разгневать меня.

◊ ◊ ◊

Поведенческая инженерия в любых своих проявлениях всегда вырождается в беспощадное манипулирование. Она всегда низводит всех (манипуляторов и тех, кем манипулируют) до смертоносного «эффекта массы». Главное допущение о том, что манипулирование отдельными личностями может дать единообразие поведенческих ответов, было объявлено ложным многими биологическими видами, но нигде эта лживость не проявлялась с такой очевидностью, как в досадийском эксперименте говачинов. Здесь они продемонстрировали нам «софизм Уолдена» во всей его невероятной глупости, поясняя: «Так как виды, которые размножаются путем перемешивания генетического материала, представлены уникальными особями, все попытки навязать им матрицу решений, основанную на предполагаемом единообразии поведения, окажутся фатальными».

Макки прошел через люк перескока и, как и предупреждали его помощники Арича, оказался в песчаной пустыне. На Досади было утро. Он поднял голову, чтобы взглянуть на Стену Бога, чтобы прочувствовать, как ее воспринимают сами досадийцы, однако увидел лишь тонкую дымку, отливавшую серебристым цветом, и это разочаровало его. Диск солнца был более отчетливым, чем он предполагал, а из голографических изображений он знал, что ночью на небе видны звезды третьей величины. Чего еще ожидал Макки от этого молочно-белого занавеса, он и сам не мог сказать. Занавес выглядел слишком тонким. Он казался нематериальным, слишком слабым для той силы, которую представлял.

Видимый диск солнца напомнил Макки еще об одной важной необходимости, впрочем, ее можно было и отложить. Он осмотрелся.

Высокий белый камень? Да, вот он – слева.

Макки было предложено ждать возле этого камня, потому что здесь он будет в относительной безопасности. Ни при каких обстоятельствах он не должен уходить от точки первого контакта.

– Мы можем рассказать об опасностях Досади, но одних слов недостаточно, – сказали ему. – Кроме того, там постоянно возникают новые угрозы.

Вещи, о которых он узнал во время коротких учебных курсов в течение последних недель, подтверждали сказанное. Камень высотой в два человеческих роста стоял всего в нескольких шагах от Макки, массивный и неприветливый. Чрезвычайный агент подошел к нему и оперся на него спиной. Под ногами хрустел песок. Макки вдыхал чужие едкие запахи незнакомой пустыни. Тепло нагретого солнцем камня чувствовалось сквозь тонкий зеленый комбинезон, который ему настойчиво посоветовали надеть.

Сейчас Макки не хватало его бронированной одежды и усилителей мускулатуры, – взять все это ему не разрешили. С большой неохотой и в виде компромисса чрезвычайному агенту позволили взять упрощенный вариант футляра с инструментами. Макки пытался объяснить, что тот самоликвидируется, если посторонний попытается воспользоваться им, и все же ему запретили открывать футляр в присутствии досадийских аборигенов.

– Главная ошибка, которую вы можете совершить, – это недооценить любого из досадийцев.

Макки, сколько ни оглядывался, не видел пока ни одного местного жителя.

Вдалеке, за пыльным ландшафтом, усеянным желтыми кустами и коричневыми скалами, Макки разглядел затуманенные очертания шпилей и башен Чу, высившихся над каньоном реки. От жары изображение колебалось, и город казался волшебным, словно плавающим в воздухе.

Макки было трудно думать о Чу в контексте того, что он узнал во время краткосрочных курсов, которые для него организовали говачины. Эти магические, колышущиеся башни, казалось, достигавшие неба, стояли на свалке, где «можно купить все… все, что угодно».

В складках одежды Макки помощники Арича спрятали большую сумму досадийской валюты, но в то же время предупредили, что нельзя никому показывать это богатство.

Оператор люка перескока повторил многие из уже слышанных Макки напутствий и добавил:

– Ждать, возможно, придется несколько часов. Правда, точно мы этого не знаем. Просто стойте возле камня, там вы будете в относительной безопасности. Мы позаботились о защите, которая должна оказаться надежной. Ничего не ешьте и не пейте, пока не попадете в город. В течение нескольких дней вы будете чувствовать недомогание от перемены питания, но потом, наверное, привыкнете к новой еде.

– Наверное?

– Потерпите, и все наладится.

Потом Макки спросил об особых опасностях, к которым он должен быть готов.

– Держитесь подальше от досадийцев, за исключением ваших контактных лиц, и самое главное – не вздумайте даже притворно кому-либо угрожать.

– Что, если мне захочется спать, и я вздремну?

После небольшого раздумья ему ответили и на этот вопрос:

– Знаете, это, наверное, одно из самых опасных действий. Всякий, кто осмеливается вздремнуть на Досади, должен быть хорошо защищен. Конечно, в этом есть некоторый риск, но на Досади рискованно все. Досадийцы плохо относятся к тем, кто проявляет столько беспечности, что засыпает в открытом месте.

Макки снова огляделся.

Внезапно раздался резкий свистящий звук, словно песком провели по дереву. Он донесся сзади, и Макки обошел камень, чтобы посмотреть на источник звука. Это оказалась желтая ящерица, почти слившаяся с кустом, под которым она пряталась. Скрежещущий звук издала не она, поэтому шум тоже привлек ее внимание. Источником этого звука оказалось маленькое отверстие в земле под другим кустом. Ящерица, как показалось Макки, едва ли обратила внимание на его скромную персону. Что-то в этом отверстии и в издаваемом им шуме потребовало сосредоточенного внимания.

В черноте отверстия что-то шевельнулось.

Ящерица присела, продолжая свистеть.

Из отверстия показалось эбеново-черное создание размером с человеческий кулак, рванулось вперед, а потом заметило ящерицу. Выставив крылья, это животное взмыло вверх, но было уже поздно. С быстротой, поразившей Макки, ящерица кинулась вперед и свалила животное на землю. В брюхе ящерицы открылась щель, охватившая черную тварь. Издав еще раз скрежещущий звук, животное исчезло в ящерице.

Все это время ящерица продолжала свистеть. Все еще свистя, она уползла в нору, из которой появилось летающее животное.

– Вещи, происходящие на Досади, редко оказываются тем, чем они кажутся, – говорили Макки его учителя.

Интересно, что же он сейчас видел?

Свист прекратился.

Поединок ящерицы и ее жертвы напомнил Макки о том, о чем его предупреждали, – у преподавателей не было времени подготовить его ко всему, с чем он может столкнуться на Досади. Макки присел на корточки и снова присмотрелся к окружающему его пространству.

В узкой тени камня прыгали твари, похожие на насекомых. На побегах кустарника открывались и закрывались какие-то зеленые коробочки – наверное, это были цветы. Почва оказалась песчаной и глинистой, но, присмотревшись, Макки увидел прожилки синего и красного цвета. Он повернулся спиной к далекому городу и заметил вдали горы: фиолетовая линия на фоне серебристого неба. Из-за пелены дождей видимость в том направлении ухудшалась. В углублениях Макки рассмотрел какие-то зеленые образования. В воздухе плавал горький запах.

Макки снова окинул взглядом окрестность, ища признаки опасности. Ничего подобного он не обнаружил. Он достал из сумки один из инструментов и зажал его в ладони, принял самую беспечную позу и потянулся, одновременно повернувшись лицом к городу. Бросив взгляд на инструмент, он убедился в том, что город окружен звуковым барьером. Почесав голову, чтобы скрыть движение, он быстро сунул инструмент в сумку. Птицы летали в серебристой дымке над барьером.

Зачем нужен этот барьер? – недоумевая, подумал Макки.

Он мог остановить диких животных, но не мыслящих существ. Преподаватели сказали, что звуковой барьер защищает город от вредителей и паразитов. Но это объяснение не удовлетворило Макки. Вещи здесь не таковы, какими кажутся.

Стена Бога не защищала от палящего солнца. Макки зашел в тень камня. Усевшись там, он посмотрел на маленький белый диск, закрепленный на комбинезоне на груди слева. На диске было написано: OP40331-D404. Это была стандартная надпись на галакте – языке межгалактического общения в Конфедерации.

– На Досади говорят только на галакте, – сказали учителя. – Досадийцы могут уловить акцент в вашей речи, но не станут ни о чем спрашивать.

Подчиненные Арича объяснили, что значок идентифицирует Макки как человека, работающего по открытому договору, человека, обладающего квалификацией выше средней в какой-то определенной области, но все еще являющегося частью Трудового резерва, а поэтому его можно привлечь к любой работе не по специальности.

– Значок ставит вас на три ступени выше выходца с Окраины, – объяснили Макки.

Это было его выбором. Дно социальной системы имеет собственные каналы связи, по которым течет полезная информация, основанная на точных данных, инстинктах, мечтах – на всем том, что дозированно поступает сверху. Что бы ни происходило здесь, на Досади, природа происходящего будет проявляться в хаотичных процессах Трудового резерва. Именно тут Макки сможет уловить потоки информации и оценить их.

– Я буду ткачом, – сказал он, объяснив это тем, что таково было его хобби в молодости.

Выбор удивил преподавателей, и Макки так и не смог понять причину удивления.

– Сейчас это не имеет никакого значения, – сказал один из преподавателей. – Данный выбор ничем не лучше и не хуже другого.

Согласно инструктажу, Макки должен будет полностью сконцентрироваться на задании и изучить систему общения между рядовыми досадийцами. Действительно, на Тандалуре возник настоящий переполох после того, как Арич (не без возражений других говачинов) стал настаивать на том, чтобы его легум лично отправился на Досади. Теперь доводы Арича по-прежнему казались Макки убедительными, но он все равно не перестал удивляться. По какой-то неясной ему самому причине он ожидал, что будет наблюдать за досадийским экспериментом удаленно, с помощью инструментов и способностей калебана, охраняющего Досади.

Макки все еще не очень понимал, почему они так настаивали на том, чтобы он собственными руками таскал каштаны из огня, – но надеялись они именно на это. Арич сказал прямо:

– Ты – самый лучший шанс на выживание для Досади, а для нас ты – лучший шанс на понимание.

Они рассчитывали, что их легум спасет Досади и одновременно реабилитирует говачинов. Долг легума – выиграть дело своего клиента, и все же клиент, сохраняющий право на уничтожение находящейся под угрозой планеты, – это странно.

На Тандалуре Макки разрешали недолго вздремнуть днем. Но даже тогда его сон был очень беспокойным; часть сознания прекрасно понимала, на чем он лежит: на собако-кровати, которая не вполне соответствует его телу; мало того, Макки постоянно будили какие-то шумы из-за стен – обычно это было журчание воды… вода повсюду, всегда.

Когда здесь же его обучали на легума, Макки впервые пришлось привыкать к вездесущему звуку беспорядочно текущей воды. Говачины никогда не отлучались далеко от воды. Гралуз – главный бассейн, местообитание самок, место, где говачины выращивают потомство, выжившее после немилосердного выпалывания юной поросли родителем мужского пола, – этот гралуз всегда оставался центром притяжения для любого говачина. У них даже была соответствующая пословица:

«Если ты не понимаешь, что такое гралуз, ты не понимаешь, кто такой говачин».

Но вода была всегда – ограниченная стенами, плещущая в них без всякого упорядоченного ритма, что вполне соответствовало говачинскому характеру, – сдержанному, но при этом всегда разному.

Расстояния между жилищами были небольшими, однако они соединялись между собой плавательными туннелями и трубами. На дальние расстояния говачины путешествовали с помощью люков перескока или в шипящих реактивных автомобилях на магнитной подушке. Приближение и удаление этих транспортных средств не давало спать Макки во время краткого обучения досадийским обычаям. Иногда, когда он смертельно уставал, его организм требовал немедленного отдыха; он засыпал, но тотчас просыпался от звука голосов. Присутствие других звуков и шумов – автомобилей и воды – мешало подслушивать разговоры. Просыпаясь по ночам, Макки с большим напряжением вслушивался в темноту, стараясь понять, что происходит вокруг. Он чувствовал себя, как шпион, пытающийся найти признаки чего-то очень важного, старающийся выудить какой-то скрытый смысл даже в обыденных разговорах. Эти попытки всегда оказывались обескураживающими, и он снова пытался уснуть. Если же вдруг наступала долгожданная тишина, Макки овладевало беспокойство и тревога, сердце начинало бешено колотиться, сон уходил, а в голову лезли глупые мысли: что пошло не так?

А запахи! Какие сильные воспоминания они оставили! Гралуз вонял мускусом; экзотические семена при помоле источали горечь, от которой перехватывало дыхание. Папоротниковое дерево рассыпа́ло пыльцу, сильно пахнущую цитрусом. Были еще караэли – маленькие домашние животные, которые на рассвете начинали будить его своими лающими ариями.

Во время того первого обучения на Тандалуре Макки чувствовал себя потерянным, зажатым среди опасных чужаков, и постоянно думал о важных вещах, необходимых для успеха. Но все стало другим после беседы с Аричем. Теперь Макки был обученным, квалифицированным и проверенным легумом, не говоря уже о том, что он был достаточно высокопоставленным и известным агентом Бюро Саботажа. Бывали, однако, моменты, когда в душе Макки просыпались настроения тех былых времен. Эти воспоминания раздражали, потому что в подобные минуты Макки понимал, что им беззастенчиво манипулировали, что его вовлекли в нечто опасное против его воли, что говачины втайне посмеивались, готовя его к окончательному унижению. Говачинам не был чужд юмор такого рода. Говачины говорили, что народ Лягушачьего Бога был цивилизован настолько, что прошел полный цикл развития и вернулся к примитивной дикости. Да, стоит только вспомнить о варварском ритуале пожирания самцами собственных отпрысков!

Однажды, во время редкого отдыха, который разрешали ему подчиненные Арича, Макки проснулся и сел, пытаясь стряхнуть с себя подавленность и чувство обреченности. Тогда он признался себе: говачины льстят ему, относятся к нему с нарочитым уважением и даже религиозным почитанием, каковое они выказывают всем легумам. Но нельзя было уклониться и от другой истины: говачины долго холили и лелеяли его для решения досадийской проблемы, и вели они себя нечестно, умалчивая о своих далеко идущих планах и намерениях.

Имея дело с говачинами, надо было всегда помнить об их непостижимых тайнах и неразрешимых загадках.

Когда он в тот раз попытался снова заснуть, ему приснились тела сознающих – розовые и зеленые, лежащие беззащитными перед лицом огромных говачинских самцов, готовых их пожрать.

Смысл сновидения был понятен. Говачины могут уничтожить Досади тем же способом (и по тем же причинам), каким они прореживают свое потомство – ища, все время ища самых сильных и наиболее приспособленных для выживания.

Проблема, которую по милости говачинов должен был решить Макки, сильно его удручала. Если наружу выплывет хотя бы малейший намек на то, что натворили говачины на Досади, и им не удастся обеспечить себя хоть какими-то оправданиями, то остальная вселенная ополчится на Федерацию говачинов. У говачинов, следовательно, есть очень веские основания уничтожить улики – или сделать так, чтобы улики уничтожили сами себя.

Оправдание…

Где можно его найти? В тех преимуществах, которые искали говачины, затевая весь этот никчемный эксперимент?

Но даже если говачины и найдут оправдание, досадийский эксперимент все равно вызовет сильнейшее возмущение в Конфедерации сознающих. Это будет вселенская драма. На арене вдруг, без всякого предупреждения, возникнут двадцать поколений людей и говачинов! Их одинокая история, их принудительная изоляция вызовут негодование у великого множества сознающих. Никакого богатства языка не хватит для выражения эмоций, которые вскипят после всего этого.

Независимо от говачинских объяснений, их мотивы будут подвергнуты скрупулезному исследованию, а сами говачины никогда не отмоются от подозрений.

Действительно, зачем они все это сделали? Что произошло с первыми добровольцами?

Народам нужно внимательно приглядеться к своим предками – и людям, и говачинам.

«И это случилось с дядей Эльфредом?» – это для людей.

Надо, кроме того, изучить записи говачинских филумов: «Да! Были два предка, которые исчезли, не оставив следов в архиве!»

Подчиненные Арича признали, что «лишь незначительное меньшинство» занималось этим проектом и держало его в большом секрете. Здоровым ли был его сон в этой говачинской тюрьме?

Короткие попытки поспать постоянно прерывались подобострастно-назойливыми говачинами; склоняясь над кроватью, они будили его, упрашивая вернуться к занятиям и инструктажу, которыми его готовили к выживанию на Досади.

Ох уж эти инструктажи и занятия! Все они просто сочились предубеждением, порождая вопросы, на большую часть которых у инструкторов и преподавателей не было ответов. Макки старался сохранять хладнокровие и объективность, но не мог совладать с постоянно возникавшим раздражением.

Почему досадийские говачины переняли у людей характерные для человека эмоции? Почему люди на Досади переняли привычку говачинов к тесным, компактным поселениям? Действительно ли досадийцы по-настоящему понимали, отчего их государство так часто меняет форму правления?

Банальный ответ на эти вопросы всякий раз выводил Макки из себя.

– Все станет ясно, когда вы увидите Досади собственными глазами.

В конце концов он взорвался:

– Вы на самом деле не знаете ответов, не так ли? Вы надеетесь, что я найду их за вас!

Слишком подробное изложение данных вызывало у Макки непреодолимую скуку. Слушая, как какой-нибудь говачин рассказывает, что известно об особенностях отношений на Окраине, Макки неизменно отвлекался на созерцание существ, шествующих по коридору в отдел, где занимались представители многих видов сознающих.

Однажды в кабинет, где проходил подготовку Макки, пришла Цейланг, уселась в сторонке и принялась внимательно смотреть на него, чем вызвала у чрезвычайного агента приступ почти животной ярости. Сейчас он с радостью взял бы в руки синий металлический ящик, но, поскольку теперь сан легума защищал его от нападений и подозрений, синий ящик убрали в священное хранилище. Макки никогда его не увидит, если, конечно, ему не придется выступать на судебной арене. Цейланг тоже так и осталась вопросом без ответа, наряду со многими другими вопросами. Зачем эта женщина-урив пришла сюда? Она же все равно здесь ничего не делает. Он подозревал, что говачины разрешили Цейланг следить за ним с помощью изощренного дистанционного шпионского оборудования. Но почему она в таком случае предпочла явиться сюда лично? Для того чтобы он знал, что за ним наблюдают? Возможно, это было частью подготовки, которую проходила у говачинов эта уривка. Вероятно, у говачинов возникли проблемы, которые в будущем могли разрешить только уривы. Теперь говачины тренировали уривку так же, как раньше они тренировали его самого. Почему? Какие способности уривов могли их привлечь? Чем эта уривка отличается от всех прочих уривов? Кому она присягала? Каковы были цели самих уривов?

Это направило мысли Макки в область, которую до сих пор никто как следует не изучал: какие человеческие способности заставили говачинов обратить внимание на него, Макки? Собачье упорство? Человеческое правовое образование? Исключительный индивидуализм человека?

Точных ответов на эти вопросы не было, так же как не было ответов на подобные вопросы об уривах. Тем не менее присутствие Цейланг сильно его интриговало и даже зачаровывало. Макки знал об уривском обществе то, что не знало о нем большинство чужаков, – все же уривы были ценными кадрами Бюро Саботажа. В совместной работе рождалось товарищество, и близкие друзья делились друг с другом очень интересной информацией о своих внутривидовых отношениях. Помимо того факта, что для размножения уривам были нужны триады, он знал также, что уривы никогда не раскрывали способ заблаговременного определения того, какая именно триада сможет обеспечить оптимальное потомство, а именно на этом и держалось уривское общество. Периодически члена триады меняли на другого, похожего, из другой триады. Так обеспечивалось генетическое разнообразие и, что было так же важно, гарантировалось бесчисленное множество личных связей внутри цивилизации. Эти связи поддерживали единство общества в трудных ситуациях.

Один урив в Бюро пытался объяснить это Макки:

– Возьмем для примера ситуацию, когда урива убивают, или, что еще хуже, лишают идола. Виновный отвечает перед миллионами уривов. Все, кого связывают обмены в триадах, отвечают на оскорбление вместе, как единое целое. Это, как я понимаю, родовая ответственность – и, пожалуй, самое верное объяснение нашему поведению. Родовая ответственность вступает в игру всякий раз, когда случаются подобные преступления. Ты не представляешь, каких трудов стоит откомандировать кого-нибудь из нас на работу в Бюро… потому что это означает разрыв связей, разрыв сети взаимной ответственности.

Говачины знают данную особенность общественного уклада уривов. Привлекло ли говачинов именно это качество, или они сделали свой выбор вопреки ему, или решение было принято благодаря каким-то другим особенностям уривов? Будет ли уривский легум сохранять верность своему роду? Как такое возможно? Уривское общество может лишь оскорбить базовые моральные представления говачинов. Народ Лягушачьего Бога еще более склонен к индивидуализму, чем люди. Для говачина семья была частным делом, отгороженным от внешнего мира, и эта изоляция прекращалась только при вступлении в избранный филум.

Сидя возле белого камня на Досади, Макки размышлял об этих вещах, коротая время и прислушиваясь. Инопланетная жара, незнакомые запахи и шумы тревожили его, вызывали неприятное беспокойство. Инструкторы сказали, что ему надо ждать шума двигателя внутреннего сгорания. Внутреннего сгорания! Досадийцы использовали двигатели такого рода, когда выезжали за пределы города, из-за их большей мощности (хотя и по габаритам они были больше) в сравнении с импульсными лучевыми двигателями, которые использовались для передвижения внутри Чу.

– Топливом служит спирт. Сырье поступает с Окраины. Не имеет значения, насколько ядовито это топливо. Брожению подвергают кустарники, деревья, папоротники… все, что поставляют с Окраины.

Вокруг по-прежнему стояла сонная тишина. Макки собрался с духом и приготовился к всякому возможному риску, какому он мог подвергнуться, оказавшись в полном одиночестве на Досади. Вероятно, ему не придется больше побыть одному, во всяком случае с того момента, когда он окажется в кварталах Чу. Он понимал всю тщетность надежд на то, что здесь ему удастся прибегнуть к услугам тапризиота. Арич, рассказывая Макки об одном агенте Бюро, который купил «тапризиотскую страховку», сказал:

– Даже вызов тапризиота не может преодолеть Стену Бога.

В случае уничтожения Досади закончится контракт с калебаном. Возможно, тапризиоту удастся выполнить посмертную запись воспоминаний Макки. Возможно. В настоящей ситуации такая вероятность вызывала у Макки чисто академический интерес. Калебаны ему кое-что должны. Угроза бичевания звезды представляла такую же смертельную опасность для калебанов, как и для других видов. Эта угроза была реальной и ощутимой. Были обречены все, кто пользовался люками перескока, и охранявшие их калебаны. Фэнни Мэй выразила благодарность Макки по-своему:

– Мой долг перед тобой не имеет конца.

Арич мог привести своих гвардейцев на Досади в готовность на случай, если Макки попытается связаться с другим калебаном. Однако Макки в этом сильно сомневался. Арич позаботился о запрете вызовов тапризиота, но все калебаны обладали общим сознанием. Если бы Арич и его компания и дальше пребывали в благой уверенности, что этот барьер вокруг Досади непроницаем…

Макки заставил себя перестать думать о тапризиотах. Сделать это было нелегко, ведь это потребовало исключительной концентрации на пустоте. Он не должен даже случайно думать о тапризиоте, с бесконечным терпением ожидающем вызова в уютном тепле Главного Центра. Надо изолировать эти мысли от сознания и сосредоточиться на связи с Фэнни Мэй.

Макки живо представил ее в своем воображении: звезда Фиона. Он вспомнил долгие часы их ментальных бесед. Он спроецировал в сознание тепло эмоциональной привязанности, вспомнил недавнее проявление «узловой вовлеченности» с ее стороны.

Макки закрыл глаза, сконцентрировался на внутреннем изображении, которое постепенно пронизало все сознание. Он почувствовал, как расслабилась его мускулатура. Теплый камень за спиной, песок под ним – все это исчезло из сознания. В его представлении остался только сияющий образ калебана.

«Кто меня зовет?»

Эти слова прозвучали не в ушах, а в голове.

– Это Макки, друг Фэнни Мэй. Ты калебан Стены Бога?

– Я Стена Бога. Ты пришел поклониться мне?

Макки понял, что его мысли застопорились. Поклониться? Проекция этого калебана была вторичной и зловещей, в ней не было ничего от пытливой любознательности, которую он всегда ощущал в Фэнни Мэй. Он попытался восстановить прежний чистый образ, вернуть внутреннее сияние контакта с калебаном – нечто похожее на религиозное просветление вдруг затопило его. Никогда нельзя быть уверенным в том, что понимаешь слова калебана.

– Это Макки, друг Фэнни Мэй, – повторил он.

Сияние несколько померкло; голос в голове зазвучал снова:

– Но ты занимаешь точку на досадийской волне.

Это был знакомый способ коммуникации, способ, к которому Макки мог приложить свой прежний опыт в надежде на понимание, на сближение.

– Разрешит ли мне Стена Бога связаться с Фэнни Мэй?

Ответ эхом отдался в его голове:

– Один калебан – это все калебаны.

– Мне надо поговорить с Фэнни Мэй.

– Ты не удовлетворен своим нынешним телом?

Макки отчетливо ощутил свое тело, словно то было куском трепещущей плоти; на него накатило состояние транса, столь знакомого по контактам с калебаном или тапризиотом. Макки с трудом вернул себе способность к здравому мышлению.

– Я Джордж К. Макки. Калебаны в долгу передо мной.

– Все калебаны знают об этом долге.

– Тогда отдайте его.

Он ждал, стараясь не выдать своего напряжения.

Свечение в сознании сменилось присутствием чего-то нового. Новое проникало в мозг удивительно знакомым путем – то был не полный ментальный контакт, а скорее воздействие на области мозга, в которых происходила интерпретация световых и слуховых стимулов. Макки сразу узнал это новое присутствие:

– Фэнни Мэй!

– Что требует от меня Джордж Макки?

Для калебана это было слишком прямолинейное вступление. Осознав это, Макки ответил с еще большей прямотой:

– Я требую твоей помощи.

– Объясни.

– Меня здесь могут убить… э-э-э, завершить мой узел здесь, на Досади.

– На волне Досади, – поправила его Фэнни Мэй.

– Да. И если это случится, если я здесь умру, то у меня есть друзья в Главном… на волне Главного Центра… друзья, которые должны получить все сведения, какие были у меня в мозгу в момент смерти.

– Это может сделать только тапризиот. Контракт с Досади запрещает тапризиотов.

– Но если Досади будет уничтожена…

– Контракт бессрочен, Макки.

– Ты не можешь мне помочь?

– Ты хочешь совет от Фэнни Мэй?

– Да.

– Фэнни Мэй может поддерживать контакт с Макки, пока он находится на волне Досади.

Быть в постоянном трансе? Макки был потрясен.

Она это уловила:

– Транса не будет. Точка связи Макки известна Фэнни Мэй.

– Не думаю. Здесь я не могу позволить себе отвлекаться.

– Это неудачный выбор.

Она была явно раздражена.

– Можешь ли ты снабдить меня личным люком перескока в…

– Не с концом узла, близкого к концу досадийской волны.

– Фэнни Мэй, знаешь ли ты, что говачины делают здесь, на Досади?

– Контракт, Макки.

Ее недовольство было очевидным. Договор калебана нерушим. Досадийский контракт, несомненно, запрещал разглашение сведений о том, что происходило на Досади. Макки был не на шутку обеспокоен. Ему захотелось немедленно покинуть планету. Фэнни Мэй поняла это:

– Макки может покинуть волну Досади. Скоро Макки не сможет покинуть свое собственное тело/узел.

– Тело/узел?

– Ответ запрещен.

Запрещен!

– Я думал, что ты мой друг, Фэнни Мэй!

Он ощутил волну тепла.

– Фэнни Мэй обладает дружбой с Макки.

– Тогда почему ты не хочешь мне помочь?

– Ты хочешь немедленно покинуть волну Досади?

– Нет.

– Тогда Фэнни Мэй не может помочь.

Разозленный Макки решил прервать контакт.

Фэнни Мэй спроецировала в его сознание свою растерянность и боль.

– Почему Макки отказывается от совета? Фэнни Мэй хочет…

– Мне надо идти. Ты же знаешь, что сейчас я нахожусь в состоянии транса. Здесь это опасно. Мы поговорим в следующий раз. Я ценю твое желание помочь и просветить, но…

– Это не просветление, это всего лишь узкий доступ к пониманию – у людей нет других измерений!

Фэнни Мэй была по-настоящему несчастна, но прервала контакт. Макки пришел в себя. Руки и ноги дрожали от холода. Контакт с калебаном замедлил обмен веществ до критического уровня. Он открыл глаза.

Над ним нависала странная фигура появившегося из бронированного экипажа говачина в желтом одеянии; на заднем плане рокотала какая-то машина, окруженная облаками сизого дыма. Потрясенный Макки вскинул голову.

Говачин приветливо кивнул:

– Вы больны?

◊ ◊ ◊

Мы, сотрудники Бюро Саботажа, являемся законниками особого рода. Мы знаем, что избыток законности разрушает общество. То же самое бывает при недостатке таковой. Нужно искать равновесие, баланс. Мы подобны уравновешивающей силе, которая управляет сообществом говачинов: не надеясь достичь небес в обществе смертных, мы желаем недостижимого. Каждый агент совестлив и знает, чему он служит. Это ключ к пониманию нашей деятельности. Мы служим смертной совести ради бессмертной цели. Мы делаем это, не надеясь на похвалу и даже на успех.

Трия и шестеро ее тщательно отобранных спутников – молодых мужчин – вышли на улицы, как только сгустились вечерние тени. Чтобы настроить своих провожатых на нужный лад, Трия нанесла на одежду мускус и повела их в темные переулки, где были уничтожены шпионы Броя. Все ее маленькое войско было вооружено до зубов, как и подобает диверсионной группе, отправившейся на вылазку.

Там, куда они шли, часом ранее вспыхнул мятеж, не настолько мощный, чтобы выдвигать крупные армейские соединения, но достаточно тревожный: в человеческом анклаве был убит мелкий говачинский чиновник. После такого своеобразного восстановления видового равновесия обитатели кварталов уже наверняка ожидали появления подобной группы. Едва ли Трия и шесть ее спутников могли ожидать нападения. Никто из мятежников не хотел, чтобы в этом районе провели настоящую карательную операцию.

На улицах физически ощущалось приглушенное затаенное ожидание.

Они пересекли мокрый перекресток, прошли мимо сточных канав, заполненных красной и зеленой жижей. Гнилостный запах говорил о том, что был вскрыт гралуз, а его содержимое вылито в сточную канаву.

После таких действий последует возмездие. Очень скоро будут убиты человеческие дети. Старый, до боли знакомый сюжет.

Отряд теперь шел по тем местам, в которых действовали мятежники, отмечая точки, где падали убитые, и стараясь определить потери. Все тела были убраны. Стервятникам будет нечем поживиться.

Вскоре после этого они покинули кварталы и прошли через ворота, охраняемые говачинами – подчиненными Броя. Через какое-то время они вошли в другие ворота, у которых стояла человеческая охрана – все люди Гара. Трия понимала, что Брой очень скоро узнает, что она была здесь, но она скажет, что направлялась в кварталы. Сейчас она проходила по аллее, ведущей к зданиям второго уровня. Серый цвет сплошных стен без окон оживляла лишь ажурная металлическая решетка ворот. За воротами начинался тускло освещенный проход. За безликим фасадом скрывалась следящая аппаратура и стволы автоматических орудий. Жестом остановив своих спутников, Трия принялась в темноте изучать вход в расположенное напротив здание. Ворота были закрыты на простой замок. В амбразуре слева от двери, за воротами, был смутно виден единственный часовой. Охрана здания была готова прийти на помощь часовому по его сигналу или по сигналу следящей аппаратуры в стенах.

Агенты Трии донесли, что здесь расположено тайное убежище Джедрик. То есть не в глубине кварталов. Умно, ничего не скажешь. Но у Трии в этом здании был свой старый агент – да и не только в этом. Обычная предосторожность. Теперь все зависело от скорости. Агент в здании получил приказ устранить охрану и наблюдателей на пульте следящей аппаратуры. Останется только часовой у входа. Трия ждала подходящего момента.

На улице воняло канализацией: трубы были вскрыты. Случайность, несчастный случай? Результат мятежа? Трии не нравилось это место, его аура. Что за игру ведет Джедрик? Нет ли в этом охраняемом здании каких-нибудь сюрпризов? Джедрик наверняка знает, что ее подозревают в организации мятежа, да и в других столь же опасных деяниях. Но чувствует ли она себя в безопасности здесь, в своей крепости? Ведь люди склонны чувствовать себя в безопасности среди своих. Сил у Джедрик наверняка немного, однако она затеяла какой-то заговор, и Трия пока не могла по достоинству и в полной мере оценить масштаб этого заговора. Вероятно, будут переговоры. Вероятно, Джедрик появилась здесь так открыто только для того, чтобы привлечь Трию. Такая возможность приятно щекотала нервы.

Вместе мы будем непобедимы!

Да, Джедрик полностью соответствовала образу идеального агента. При должной организации вокруг нее…

Трия взглянула налево, потом направо. Улица была пустынна. Она посмотрела на часы: время пришло. Движением руки она отправила двоих своих солдат в обход, а одного вперед, к воротам. Когда все трое были на месте, она сама скользнула вперед под прикрытием оставшихся солдат.

Часовой оказался человеком с седыми волосами и бледным лицом, которое отливало желтизной в свете уличных фонарей. Веки тяжело опускались под действием наркотика, которым агент Трии опоил охрану.

Трия открыла ворота, увидев в руке часового тревожную кнопку – что ж, ожидаемо. Солдат ухмыльнулся и наставил кнопку на нее. Она понимала, что часовой узнал ее, теперь многое зависело от добросовестности агента.

– Ты хочешь умереть за лягушек? – спросила Трия.

Часовой знал о мятеже, о беспорядках на улицах. И он был человеком, верным своему человеческому долгу, но он также знал и то, что Трия работает на Броя, на говачина. Нужно посеять в нем нерешительность. Не перебежчик ли она? Он помнил о своем человеческом долге, он фанатично ценил свое положение, которое помогло ему вырваться из бездны нищеты и прозябания. Кроме того, его связывала наркотическая зависимость: все часовые были пристрастны к каким-то наркотикам, но этот принимал средство, которое притупляло чувства. Солдату было трудно удерживать в уме несколько мыслей одновременно. Он не имел права принимать наркотик на службе, и теперь это не на шутку его тревожило. Нужно было так много обдумать, и Трия задала очень правильный вопрос. Он не желал умирать за лягушек.

Она указала пальцем на кнопку сигнализации, задав немой вопрос.

– Это сигнальная кнопка, – сказал часовой. – Не бомба.

Она замолчала, вынудив его сосредоточиться на своих сомнениях.

Часовой с трудом сглотнул: в горле у него пересохло от волнения и страха.

– Присоединяйся к нам или умри.

Он перевел взгляд на спутников Трии. Такие вещи частенько случались в кварталах, но реже здесь, на склоне, который вел наверх. Этот часовой был не единственным в охране, кто точно знал, что и кого он охраняет. Ему были даны четкие инструкции и тревожная кнопка, чтобы оповестить о нападении. Другие были снабжены более изощренными средствами и имели право принимать более значимые решения. Он же оставался самым слабым звеном в обороне здания.

– Присоединиться к кому? – спросил он.

В его голосе прозвучала деланая воинственность, и Трия поняла, что он у нее в руках.

– К своему виду.

В опьяненном наркотиком мозгу часового вновь проснулись прежние страхи. Он понимал, что ему надо сделать: разжать руку. Тогда сигнализация не сработает. Он мог сделать это по собственной воле и избежать смерти.

Рука разжалась, но сомнения остались, и эти сомнения вызвали страшное подозрение. Может быть, устройство в его руке не просто тревожная кнопка, а детонатор. Он уже давно раздумывал над этим.

– Мы будем хорошо с тобой обращаться, – пообещала Трия.

Она дружески положила руку на плечо часовому, дав ему понюхать мускус, а вторую руку раскрыла, показывая, что у нее нет оружия.

– Передай эту штуку моему спутнику и покажи, как с ней обращаться.

Один из солдат Трии сделал шаг вперед.

Часовой подробно объяснил, как работает устройство и как его можно отключить, а потом передал солдату Трии.

– Это легко, если уметь, – сказал он.

Когда спутник Трии взял устройство, она подняла руку с плеча часового и легко коснулась отравленной иглой, вставленной в ноготь, сонной артерии часового. Он судорожно вздохнул, закатил глаза и начал оседать на землю.

– Я хорошо с ним обошлась, – сказала Трия.

Спутник широко улыбнулся. Все вместе они оттащили тело в глубину амбразуры, и место часового занял солдат с кнопкой сигнализации. Другие прикрыли Трию своими телами и вошли в здание. Вся операция продолжалась не более двух минут.

Пока все шло гладко, как и ожидала Трия, планируя операцию.

Вестибюль и отходящие от него коридоры были пусты.

Отлично!

Ее агент заслуживает повышения.

Они поднялись наверх по лестнице, не доверяя лифту. Подняться нужно было всего на три коротких лестничных марша. Холл наверху тоже был пуст. Трия повела свой отряд к нужной двери, ключ от которой получила от агента. Дверь беззвучно открылась, и они вошли внутрь.

Шторы были опущены, освещение выключено, и в комнате царил полумрак. Спутники Трии встали у закрытой двери и вдоль боковых стен. Это был самый опасный момент: здесь Трии предстояло действовать самой.

Свет проникал снаружи сквозь узкие щели жалюзи южного окна. Трия различала смутные силуэты мебели, разглядела и кровать, на которой виднелась какая-то темная масса.

– Джедрик! – шепотом позвала Трия.

Ноги Трии коснулись мягкой ткани, сандалий, стоявших на полу.

– Джедрик?

Голенью Трия ощутила край кровати. Девушка подняла руку с пистолетом и протянула руку к темной куче, но это оказался всего лишь ком смятого постельного белья. Трия обернулась.

Дверь ванной комнаты была закрыта, из-под нее пробивалась узкая полоска света. Трия отбросила ногой одежду и сандалии, встала с одной стороны двери, а солдатам жестом приказала стать по другую сторону. Все это было проделано без малейшего шума.

Трия осторожно опустила ручку двери и рывком распахнула ее. Ванна была до краев заполнена водой, а в ней лицом вниз плавало тело. Рука безвольно висела на краю ванны. Темно-пурпурная рана виднелась за левым ухом мертвой женщины. Трия подняла голову убитой за волосы и посмотрела в лицо трупа, а потом медленно, стараясь не плеснуть водой, опустила голову обратно в воду. Это была ее агент, человек, на которого она целиком и полностью полагалась, готовя эту операцию. Смерть наступила от ритуального говачинского удара, оставившего темно-красную зияющую рану. Говачин ударом своего когтя оглушил жертву, а потом утопил ее? Или это всего лишь инсценировка говачинского ритуала?

Трия вдруг поняла, что операция провалилась, почувствовала неуверенность своих спутников. Она решила прямо из ванной связаться с Гаром, но чувство страха и отвращения пересилило. Она вышла из помещения, вернулась в спальню, раскрыла коммуникатор и нажала кнопку экстренного вызова.

– Центр, – услышала она напряженный голос.

Сама она изо всех сил старалась сохранить хладнокровие.

– Наш агент мертв.

Молчание. Она явственно представила себе, как все они там сгрудились вокруг приемника.

– На месте?

– Да, ее убили.

Послышался голос Гара:

– Этого не может быть. Я говорил с ней меньше часа назад. Она…

– Ее утопили в ванне, наполненной водой, – перебила его Трия. – Сначала ее ударили – чем-то острым по голове, за ухом.

Повисла тишина, очевидно, Гар пытался осмыслить происшедшее. Он чувствовал ту же неуверенность, что и Трия.

Девушка взглянула на своих спутников: они у дверей, держа оружие наготове. Да, если будет атака, она последует оттуда, из холла.

Канал связи оставался открытым, и теперь Трия слышала короткие отрывочные приказы, но понятны были лишь отдельные слова: «…отряд… не дайте… время…». Затем она отчетливо услышала: «Они заплатят за это!»

Интересно, кто заплатит, подумалось Трии.

Она попыталась заново оценить действия Джедрик.

По каналу связи снова раздался голос Гара:

– Есть ли непосредственная опасность?

– Не знаю, – неохотно призналась Трия.

– Оставайся там, где находишься. Мы высылаем подкрепление. Я поставлю в известность Броя.

Вот как, значит, смотрит на это Гар. Да, наверное, это единственный верный способ справиться с ситуацией. Джедрик перехитрила их. Нет смысла действовать в одиночку. Теперь надо работать по плану Броя.

Трия дрожала, отдавая приказы своим спутникам. Они приготовились дорого продать свои жизни в случае нападения, но Трия уже сомневалась, что последует атака. Это был еще один явный намек со стороны Джедрик. Правда, оставался сущий пустяк – разгадать его смысл.

◊ ◊ ◊

Ментальность военного – это ментальность бандита и захватчика. Таким образом, все военное – это форма организованного бандитизма, в котором нет места обычной человеческой морали. Военный подход оправдывает убийство, насилие, разрушение и другие формы грабежа, которые принимаются за норму ведения войны. Если для военных действий отсутствует внешняя цель, то ментальность военного обращается против собственного гражданского населения с использованием того же арсенала оправданий бандитского поведения.

Макки, очнувшись от коммуникационного транса, понял, как он выглядел в глазах этого странного говачина, который возвышался над ним. Конечно, досадийский говачин принял его за больного: он трясся и что-то бормотал, а по лицу текли струйки пота. Макки сделал глубокий вдох.

– Нет, я не болен.

– Значит, вы зависимы?

Вспомнив, что досадийцы принимают массу веществ, вызывающих лекарственную зависимость, он хотел было согласиться, но передумал. Этот говачин чего доброго потребует у него поделиться наркотиком.

– Нет, я не зависимый, – сказал Макки. Он встал на ноги и осмотрелся. Солнце приблизилось к горизонту и было готово скрыться за переливающимся занавесом.

Единственное, что добавилось к пейзажу, – это гигантское транспортное средство, которое, изрыгая дым, стояло за спиной говачина. Сам говачин, не отрываясь, сосредоточенно изучал Макки. Макки невольно засомневался: кто это – враг или обещанный досадийский контакт? Люди Арича упоминали, что к месту контакта подъедет грузовик, но…

– Не больны и не под действием наркотика, – задумчиво произнес говачин. – Такое странное состояние бывает только у людей?

– Я был болен, но теперь выздоровел, – ответил Макки. – Я вышел из этого странного состояния.

– У вас часто бывают такие приступы?

– Между ними иногда проходят годы.

– Годы? Но что является причиной приступов?

– Я не знаю.

– Я… ах, да. – Говачин кивнул и вскинул подбородок. – Наверное, это божье наказание.

– Может быть.

– Но вы в этот момент были совершенно беззащитны.

Макки неопределенно пожал плечами. Пусть говачин делает какие угодно выводы.

– Вы не были уязвимы? – Почему-то это очень удивило говачина, и он добавил: – Меня зовут Бахранк. Наверное, мое появление – это самое лучшее, что могло с вами здесь произойти.

Бахранк. Да, это имя назвали ему люди Арича, когда говорили о его первом контакте на Досади.

– Меня зовут Макки.

– Вы соответствуете данному мне описанию, если не считать вашего странного состояния. Вы хотите еще что-то сказать?

Интересно, чего ждет от него Бахранк, подумал Макки. Предполагалось, что это будет просто контакт, после которого его передадут другим, более важным лицам. Наверняка у Арича есть свои компетентные агенты на Досади, и, наверное, Бахранк не был одним из них. Об этом говачине инструкторы отзывались недвусмысленно:

– Бахранк ничего не знает о нас. Будьте осторожны с ним и не говорите ничего лишнего. Вы окажетесь в большой опасности, если он узнает, что вы явились из-за Стены Бога.

Операторы люка перескока подтвердили это предостережение:

– Если досадиец раскроет ваше истинное лицо, то вам придется добираться до пункта назначения самостоятельно, и мы сильно сомневаемся, что вы сможете это сделать. Понимаете, мы мало чем сможем вам помочь после того, как высадим вас на Досади.

Видимо, Бахранк пришел к определенному решению, потому что кивнул головой и сказал:

– Джедрик ждет вас.

Это было еще одно имя, которое упоминали люди Арича.

– Это руководитель вашей ячейки. Ей сказали, что вы новый перебежчик с Окраины. Джедрик не знает о вашем истинном происхождении.

– Кто знает?

– Этого мы вам сказать не можем. Если вы не знаете чего-либо, значит, никто не сможет выжать из вас эту информацию. Уверяем вас, что Джедрик не принадлежит к числу наших агентов.

Макки не понравились такого рода предупреждения: «выжать из вас». Все как обычно: Бюро отправляет тебя в пасть тигру, но не говорит, насколько длинны его клыки.

Бахранк кивнул в сторону грузовика:

– Поехали?

Макки посмотрел на экипаж. Несомненно, это была военная машина, бронированная, со смотровыми щелями. Из башен торчали стволы орудий. Машина была приземистая и выглядела смертельно опасной. Об этом его предупреждали помощники Арича:

– Мы позаботились о том, чтобы в их распоряжении были только примитивные бронированные машины, пушки и относительно маломощные взрывчатые вещества. Правда, они достаточно изощренно пользуются даже таким допотопным оружием.

Бахранк еще раз посмотрел на броневик. Видимо, ему не терпелось уехать.

Макки с трудом подавил возникшее вдруг чувство тревоги. Во что он вляпался? Он чувствовал себя так, словно только что проснулся и понял, что скользит вниз по склону в бездонную пропасть, не имея возможности предотвратить падение. Это ощущение прошло, но оно заставило его содрогнуться. Он немного помедлил, продолжая разглядывать бронированное чудовище. Это был громадный механизм длиной шесть метров, на тяжелых гусеницах, в тени которых угадывались многочисленные колеса разных размеров. На корме машины стояла обычная антенна, ловившая сигналы расположенного под Небесным Занавесом генератора энергии, но был и вторичный двигатель, работавший за счет сжигания вонючего топлива. От двигателя шел едкий дым.

– Чего мы ждем? – недовольно спросил Бахранк. Он смотрел на Макки с нескрываемым страхом и подозрением.

– Да, мы можем ехать, – сказал Макки.

Бахранк ловко взобрался на гусеницы и нырнул в люк башни. Макки последовал за ним и оказался в тесной кабине, в которой висел удушливый запах масла, металла и спирта. Кабина была оборудована двумя жесткими металлическими сиденьями с высокими спинками, которые могли поддерживать голову человека или говачина. Бахранк уже занял левое сиденье и склонился над панелью управления. Макки опустился на второе сиденье. Специальные захваты удерживали его от падения; под затылком выдвинулся подголовник. Бахранк повернул какой-то рычаг. Люк, через который они влезли в машину, со скрежетом закрылся; звонко щелкнули замки.

Макки владели смешанные чувства. Он всегда страдал – правда, в легкой форме – агорафобией и неуютно чувствовал себя в местах с открытым пространством, например возле белого камня. Однако сумрачный интерьер военной машины, которая напоминала танки древних эпох, пробудил атавистическое желание прогрызть путь наружу. Это была западня!

Одно странное наблюдение позволило ему преодолеть неприятные ощущения – стекло, которым была прикрыта смотровая щель. Стекло, Макки это почувствовал. Да, это стекло. Материал был широко распространен в Конфедерации – прочный и в то же время хрупкий. Макки видел, что стекло не очень толстое. Грозный вид машины был скорее фасадом, нежели чем-то реальным.

Бахранк окинул быстрым взглядом окрестность и взялся за рычаги, тронув машину с места. Мотор выл от натуги, а из-под гусениц раздавался громкий скрежет песка и камней.

От белого камня к отдаленному городу было проложено нечто вроде дороги. Наверное, это был след машины, оставленный по дороге к камню и указывающий путь. Ярко блестели мелкие камни на обочине. Бахранк очень серьезно относился ко всему, что делал, и сосредоточенно вел машину к Чу.

Макки снова вспомнил инструктаж, пройденный им на Тандалуре:

– После того, как вы вступите в ячейку Джедрик, вы будете предоставлены самому себе.

Да… он чувствовал себя очень одиноко, голова его была набита сведениями, имевшими весьма отдаленное отношение к предстоящей задаче. И эта планета погибнет, если он не осмыслит все данные и все, что он еще сможет здесь узнать.

Один, один… Если Досади погибнет, то у этой гибели будет мало сознающих свидетелей. Темпокинетический барьер калебанов поглотит большую часть энергии вспышки, которая разнесет Досади вдребезги. Больше того, калебан сможет использовать для собственных нужд выделившуюся при взрыве энергию. Об этом Макки узнал от Фэнни Мэй. Это будет пожирающий все взрыв, пища для калебана, а Бюро Саботажа будет вынуждено начать все заново и искать доказательства бывшего существования планеты Досади.

Машина гремела, качалась и скользила, но всякий раз возвращалась в колею, которая вела к возвышавшимся вдали шпилям и башням.

Макки искоса смотрел на водителя. Поведение Бахранка было нехарактерно для говачина: своей прямотой он больше походил на человека. Вот оно как! Его говачинские инстинкты были притуплены в результате длительных контактов с людьми. Аричу не нравилось это, и он опасался ослабления говачинов на Досади. Бахранк вел машину небрежно, но привычно и уверенно, не смущаясь видимой сложностью управления. Макки насчитал восемь рычагов и рукояток, которыми манипулировал говачин. Некоторыми рычагами он управлял коленями. Кистями он поворачивал рукоятки, в то время как локтями смещал рычаги. Боевая машина слушалась каждого движения.

Бахранк неожиданно заговорил, не отводя взгляд от дороги:

– На втором уступе мы можем попасть под обстрел. Недавно внизу была проведена какая-то полицейская акция.

Макки изумленно уставился на Бахранка:

– Я думал, что здесь безопасный проход.

– Вы, люди с Окраины, вечно чего-то требуете.

Макки взглянул в смотровую щель: кусты, голая земля и колея, по которой они тащились.

Бахранк снова заговорил:

– Ты выглядишь старше любого из парней с Окраины, которых я видел.

Подчиненные Арича предупреждали об этом Макки, говоря о самом важном недостатке легенды прикрытия. Он должен был скрывать все признаки своего настоящего возраста.

Макки получал гериатрические препараты, проходил процедуры омолаживания. Учили его и ответам, которые он должен был давать на подобные вопросы. Он воспользовался одним из таких ответов:

– Здесь быстро стареешь.

– Должно быть, да.

Макки чувствовал, что в ответе Бахранка от него что-то ускользнуло, но не рискнул углубляться в тему. Это был ненужный разговор. К тому же Макки тревожило упоминание о «полицейской акции». Макки знал, что не допускаемая в Чу чернь с Окраины периодически совершает на город набеги, – часто бесплодные. Что за варварство!

– Под каким предлогом ты сюда выехал? – спросил Макки.

Бахранк бросил на Макки взгляд, оторвал перепончатую кисть от панели управления и указал на какую-то рукоятку под потолком кабины. Назначение рукоятки было неизвестно Макки, и он боялся, что уже и так выказал слишком большое невежество. Но Бахранк принялся объяснять:

– Я выехал сюда вполне официально. Я произвожу разведку местности в этом районе, где могут находиться базы бандитов с Окраины. Я часто сюда езжу. Неофициально все думают, что у меня здесь секретный пруд, полный зрелых женщин.

Пруд… не гралуз. И снова это был относительно бесплодный разговор, полный скрытых полутонов.

Макки принялся молча смотреть в переднюю смотровую щель. Пыльная колея забрала влево и внезапно начала круто спускаться вниз на узкий уступ, вырезанный в отвесном склоне горы. Бахранк вел машину с переменной скоростью – то быстро, то медленно, то снова быстро. Мимо проносились стены из красного камня. Макки приблизил лицо к боковой щели и посмотрел вниз. Далеко внизу простиралось зеленое море джунглей, а вдали виднелись затянутые дымом башни и шпили Чу. Казалось, здания плывут над расплывчатыми силуэтами скал.

Изменения скорости казались Макки бесцельными. Отвесный обрыв с его стороны вызывал головокружение и трепет. Этот узкий уступ обнимал гору, следуя за отвесным склоном, – то в тень, то на свет. Двигатель натужно ревел, поднимая машину вверх по серпантину. Макки тошнило от едкого запаха машинного масла. Мотор рычал, гусеницы невыносимо скрежетали по камням. Далекий город с высоты выглядел ненамного более близким, чем с равнины, если не считать того, что башни стали казаться выше в своей таинственной дымке.

– Никаких сюрпризов не будет, пока мы не достигнем первого уступа, – сказал Бахранк.

Макки искоса посмотрел на него. Первый уступ? Да, это же первый уступ на склоне, который ступенями спускается от города к реке, а все эти широкие уступы пронумерованы. Чу высился на изолированных холмах и равнинах, в месте, где река замедляла свой бег, разделившись на множество рукавов. Холмы, противостоявшие напору вод, почти целиком состояли из железной руды, как и большинство уступов.

– Буду рад оттуда выбраться, – буркнул Бахранк.

Узкий уступ под прямым углом отходил от скалы к широкому плато, покрытому серо-зелеными джунглями. Растительность обступила их резкими зелеными силуэтами. Макки, глядя в боковую щель, узнал волосяные папоротники и широколистные фикусы, а также разглядел высокие красноватые колючие деревья, которых он прежде нигде не видел. Дорога превратилась в колею, наполненную полужидкой серой грязью. Макки с интересом смотрел по сторонам: растительность представляла собой смесь земных и тандалурских видов с вкраплениями некоторых странных экземпляров.

Яркий солнечный свет заставил Макки прищуриться, когда они выехали из леса на равнину, поросшую высокой травой, вытоптанной, выжженной и размолотой в ходе недавних столкновений. Слева виднелись остатки какой-то машины – груда искореженного металла; в других местах валялись куски двигателей или колеса, слепо смотревшие в небо. Некоторые эти останки очень напоминали видом части броневика, на котором они сейчас ехали. Бахранк ловко обошел воронку. Машина накренилась, и Макки смог разглядеть дно ямы. Там лежали разорванные в клочья трупы. Бахранк не проронил ни слова. Впрочем, едва ли он обратил внимание на эти трупы.

Макки внезапно заметил в джунглях какое-то движение, признаки присутствия там людей и говачинов. Некоторые несли с собой легкое оружие – металлические трубки, висевшие на белых погонных ремнях. Макки даже не пытался запомнить все типы досадийского вооружения – оно, в конце концов, было очень примитивным, но сейчас чрезвычайный агент напомнил себе, что и это примитивное оружие, как подтверждала виденная ранее сцена, способно убивать и разрушать.

Броневик снова нырнул в лес, оставив позади поле битвы. Качающуюся, рокочущую машину снова окружали темно-зеленые тени. Макки, которого немилосердно мотало из стороны в сторону, все еще продолжал отчетливо ощущать засевшие в памяти запахи – острую вонь крови и начавшей разлагаться плоти. Тенистая дорога вильнула вправо, а затем вывела их на следующий уступ, прорезанный глубокой котловиной, куда Бахранк направил машину. Они снова оказались на серпантине.

Бахранк посмотрел в левую смотровую щель. Теперь город стал ближе. Машину сильно качало и трясло, и город то взмывал вверх, то стремительно падал вниз. Башни поднимались с вершин Холмов Совета к небу, словно трубы гигантского органа. Дальняя гора очертаниями напоминала последовательность скрытых за туманом ступеней, исчезающих в пурпурной серости. Вокруг подножий летящих башен располагались затянутые дымом и едким туманом кварталы Чу. Была отсюда видна и часть внешней стены города. Приземистые форты размещались на господствующих высотах – сооружения для флангового огня. Макки не ожидал, что город внутри стен окажется непомерно, исполински высоким; высота красноречиво свидетельствовала о невероятной плотности населения.

Этот уступ тоже закончился полем битвы, усеянным кусками металла и трупами, в воздухе витал отвратительный запах смерти. Бахранк повернул машину влево, потом вправо, обогнул груду железных остатков, объехал воронки, в которых лежали трупы, облепленные насекомыми. После ожесточенного сражения, оставившего выжженную землю, из нее упрямо полезли папоротники и другая низкорослая растительность. Серые и желтые летающие твари невозмутимо сидели на кустах, равнодушные к смерти. Подчиненные Арича предупредили Макки, что для досадийской жизни характерны частые вспышки насилия и жестокости, но реальность увиденного превзошла все рассказы. Макки было физически плохо от этого. Трупы принадлежали в равной пропорции людям и говачинам. Особенно отвратительным ему показался зеленый блестящий труп молодой говачинской женщины с пурпурными крапинами зрелости на руках и ногах. Макки инстинктивно отвернулся, заметив, что Бахранк насмешливо наблюдает за ним своими темно-желтыми говачинскими глазами. Потом он заговорил:

– Здесь кругом доносчики, а после этого… – Он повернул голову сначала вправо, потом влево. – Вам придется вести себя с большей осторожностью, чем вы предполагали.

Сразу после слов говачина раздался взрыв. Что-то ударилось о броню машины со стороны Макки. Они снова стали мишенью. Потом еще раз. Удары металла о металл порождали низкий, могучий грохот, сотрясавший бронемашину до основания. Тряслось даже стекло смотровых щелей.

Макки подавил ужас от потрясения. Это тонкое стекло выдерживало удар. Он знал о толстых щитах закаленного стекла, но прочное тонкое стекло! Это заставило его еще раз пересмотреть свое отношение к Досади: они здесь не так уж просты и дьявольски изобретательны!

Бахранк продолжал как ни в чем не бывало беззаботно вести машину.

Потом их обстреляли прямо в лоб; Макки видел рыжие вспышки выстрелов из джунглей через переднюю смотровую щель.

– Они пристреливаются, – сказал Бахранк, ткнув пальцем в одну из смотровых щелей. – Видите? Их снаряды не оставляют даже следа на этом новом стекле.

Макки ответил с нескрываемой горечью:

– Иногда, видя все это, начинаешь понимать, что наш мир держится на недоверии.

– А что вообще держится на доверии?

В голосе Бахранка прозвучало непоколебимое убеждение в своей правоте.

Макки ответил:

– Надеюсь, наши друзья знают, когда можно прекратить эту проверку.

– Им сказали, что мы выдерживаем удар не более чем восьмидесятимиллиметрового орудия.

– Разве они не согласились пропустить нас?

– Да, но решили сделать несколько выстрелов, чтобы я выглядел чистым в глазах моего начальства.

Бахранк снова, без всякой видимой причины, увеличил скорость, закладывая немыслимые виражи. Ремни безопасности врезались в грудь Макки, острая боль прострелила локоть от удара о подлокотник сиденья. Сильный взрыв накренил машину влево, Бахранк взял влево, уходя от следующего выстрела, который накрыл бы их, если бы они двигались прежним путем. Макки, оглушенный взрывами, всем телом ощутил, как машина резко остановилась, а потом попятилась назад. Впереди поднялись черно-рыжие столбы новых разрывов. Бахранк развернул боевую машину вправо, потом вильнул влево и на большой скорости направился к стене джунглей. Среди взрывов они вломились в джунгли и оказались на следующей размытой дороге. Макки потерял всякую способность к ориентации, но огонь прекратился.

Бахранк затормозил, замедлил ход и облегченно вздохнул:

– Я знал, что они попытаются это сделать.

Было видно, что он испытывает сильное облегчение, смешанное с удивлением.

Макки, потрясенный такой неожиданной близостью смерти, утратил дар речи.

Машина теперь ехала по джунглям в тишине, и у Макки было время прийти в себя, правда, он не знал, что сказать. Он не мог понять причину удивления Бахранка, его беззаботность и полное пренебрежение к тому, что они только что пережили.

Тем временем они выехали на нетронутую покатую равнину, ровную и зеленую, как подстриженная парковая лужайка. Равнина полого спускалась к чахлым кустарникам, сквозь которые виднелось серебристое русло реки. Внимание Макки было привлечено к крепости без окон, что высилась посреди равнины на средней дистанции от них. Крепость возвышалась над поросшим кустами берегом реки. От крепости отходили две стены, образующие узкий металлический барьер.

– Это наши ворота, – сказал Бахранк.

Он повернул машину влево, притормозив между вышками.

– Девятый вход, сейчас мы въедем в него через туннель, – произнес он.

Макки кивнул. Стены, туннели и ворота – это были ключевые для обороны Чу понятия, ведь на Досади господствует психология «осажденной крепости». Туннель проходил под рекой. Макки попытался наложить туннель на карту, которую люди Арича заставили его запомнить наизусть. После инструктажа он должен был отчетливо представлять себе географию этого места, его геологию, религию, общественное устройство, расположение всех укреплений, но сейчас ему было трудно определить свое местонахождение на этой ментальной карте. Он приник к смотровой щели и посмотрел вверх, когда машина начала набирать скорость, увидел большой центральный шпиль с горизонтально расположенными часами. Теперь он сориентировался. Карта была верной.

– Да, это девятый вход.

Бахранк, занятый рычагами управления, не отреагировал.

Макки бросил взгляд на крепость и с трудом подавил вздох.

Рокочущая боевая машина неслась вниз по склону с головокружительной скоростью, направляясь к черному металлическому барьеру. В последний момент, когда Макки казалось, что они вот-вот врежутся в стену, броневик нырнул под барьер, который резко ушел вверх, и оказался в тускло освещенном туннеле. Ворота с грохотом захлопнулись за ними. Машина заскрежетала гусеницами по металлическому ребристому полу.

Бахранк сбросил скорость, отодвинув один из задних рычагов. Машина приподнялась и встала на колеса. Грохот сразу стих, и Макки показалось на мгновение, что он оглох. Ощущение было настолько сильным, что Бахранку пришлось несколько раз повторить одну и ту же фразу, прежде чем до Макки дошел ее смысл:

– Джедрик говорит, что ты пришел из-за дальних гор. Это правда?

– Так говорит Джедрик. – Макки хотел произнести эти слова небрежно, но в них невольно проскользнули вопросительные интонации.

Бахранк принялся обдумывать ответ, ведя броневик по ребристому дну туннеля.

– Ходят слухи, что народ Окраины хочет основать там поселение и построить новый город.

– Интересные слухи.

– Но это так?

Ряд светильников в потолке туннеля давал мало света, и в кабине машины стало темнее, чем было на поверхности. Скудный свет отражался от кнопок и рычагов управления, но у Макки было ощущение, что Бахранк очень хорошо его видит и внимательно следит за выражением его лица. Это было невозможно, однако ощущение не проходило. Что стоит за этими расспросами Бахранка?

Почему мне кажется, что он видит меня насквозь?

Приступ подозрительности прошел, как только они выехали из туннеля на улицы кварталов. Бахранк повел машину направо по узкой аллее, держась в темно-серой тени.

Несмотря на то, что Макки показывали изображения этих улиц, при виде настоящего квартала его охватило дурное предчувствие. Как здесь грязно… тесно… уныло. Как много здесь народа. Люди были везде!

Теперь Бахранк осторожно вел машину на тихом колесном ходу, подняв гусеницы. Броневик ехал по узким улочкам, некоторые были вымощены булыжником, а другие – черными блестящими плитами. Улицы пролегали между стенами домов, высоту которых Макки не мог определить, глядя через смотровые щели. Последние этажи были ему не видны. Лавки были закрыты ставнями и охранялись. На улицах виднелись только люди, и на лицах их не было обычной для пешеходов беспечности. Челюсти были сжаты, люди бросали напряженные взгляды на проезжавшую мимо них машину. Мужчины и женщины, одетые в одинаковые комбинезоны Трудового резерва.

Заметив интерес Макки, Бахранк заговорил:

– Это человеческий анклав, а водитель – говачин.

– Они что, могут нас видеть?

– Они знают. У нас будут неприятности.

– Неприятности?

– Говачины и люди враждуют.

Это привело Макки в ужас. Он задумался, не в этом ли источник мрачного пророчества Арича: Досади будет разрушена изнутри. Бахранк продолжал:

– Вражда между людьми и говачинами нарастает, сейчас стало хуже, чем было раньше. Возможно, ты – последний человек, которого я везу.

Арич и его помощники подготовили Макки к досадийскому насилию, голоду и недоверию, но они ничего не сказали о межвидовой неприязни… Они лишь говорили, что некто, имени кого они не называли, может разрушить досадийское общество изнутри. Что пытался сказать ему Бахранк? Макки не осмелился открыто выказать свое невежество, и это сильно его расстраивало.

Бахранк, между тем, вывел машину из тесного проезда на более широкую улицу, заполненную тележками, нагруженными зеленью. Тележки медленно потеснились к обочине, пропуская бронивик. Ненависть ясно читалась в глазах людей, шедших рядом с тележками. Численность толпы поразила Макки. На каждую тележку (а Макки не мог их сосчитать) приходилось не меньше сотни людей, которые толпились вокруг, поднимали руки, что-то кричали в окружении других людей, стоявших плечом к плечу вокруг каждой тележки, спинами к ним, – очевидно, охраняя их содержимое.

Макки, приглядевшись к тележкам, вдруг с ужасом понял, что в них лежат отбросы. Толпы людей покупали отбросы.

Бахранк снова выступил в роли гида:

– Это улица Голода. Это отборные отбросы, самые лучшие.

Макки вспомнил, как на Тандалуре ему рассказывали, что в Чу есть особые рестораны, специализирующиеся на блюдах из отбросов и мусора, чтобы не пропадали даром остатки, не содержащие ядов.

Еще одна вещь привлекла внимание Макки: напряженные лица, робкие движения, ненависть и с трудом подавляемое стремление к насилию – все эти чувства преобладали в толпе, покупающей отбросы и пищевые отходы. И сколько же здесь было людей! Люди были всюду: в дверях подъездов, вокруг тележек, на дороге тоже были пешеходы, увертывавшиеся от машины Бахранка. В ноздри Макки била такая вонь, какой он не нюхал никогда в жизни. Удивило его и еще одно: древность картины происходящего в кварталах. Видимо, городское население, скученное внутри стен ради спасения от внешней опасности, приобретает черты архаичного поведения. По стандартам Конфедерации люди жили здесь в течение всего нескольких поколений, но город выглядел очень старым – таких старых городов Макки еще не приходилось видеть.

Резко накренив машину, Бахранк свернул на узкую улицу и остановился. Макки посмотрел в щель справа и увидел сводчатый вход в мрачное здание. От входа вела вниз лестница.

– Внизу тебя встретит Джедрик, – сказал Бахранк. – Спустишься по лестнице и войдешь во вторую дверь слева. Там расположен ресторан.

– Как я ее узнаю?

– Тебе не говорили?

– Я… – Макки осекся. Он видел изображения Джедрик во время обучения на Тандалуре, но сейчас просто пытался оттянуть время. Ему страшно не хотелось покидать надежный броневик.

Бахранк уловил страх Макки:

– Не бойся, Макки. Джедрик узнает тебя. А Макки…

Макки повернулся к говачину.

– …войдет в ресторан, сядет за стол и будет ждать Джедрик. Ты здесь долго не протянешь без ее защиты. У тебя темная кожа, а некоторые здесь предпочитают людей с зеленоватой кожей, особенно в этом квартале. Здесь помнят Пилашские ворота. Пятнадцать лет не такой уж большой срок, чтобы забыть.

На Тандалуре Макки ничего не говорили о Пилашских воротах, и он не осмелился спросить, о чем идет речь.

Бахранк поворотом рычага открыл дверь со стороны Макки. В нос ударил невыносимый запах, умноженный стократ. Бахранк, видя, что пассажир колеблется, резко произнес:

– Иди быстро!

Макки спустился, все еще пребывая в обонятельном ступоре. Он стоял на тротуаре под сотнями подозрительных взглядов. Уезжавший броневик был последним, что еще связывало его с Конфедерацией сознающих и со всеми знакомыми вещами, которые могли его защитить. Никогда за свою долгую жизнь Макки не чувствовал себя таким одиноким.

◊ ◊ ◊

Ни одна правовая система не может быть справедливой, если все ее участники – магистры, прокуроры, легумы, защитники и свидетели – не рискуют жизнью, стоя перед лицом суда. Все должны рисковать, появляясь на судебной арене. Если хотя бы один участник процесса окажется вне зоны риска, то вся система неизбежно рухнет.

Перед заходом солнца пролился чудесный дождь, продолжавшийся до темноты, а потом подувший ветер разогнал облака и очистил небо Досади. После дождя остался прозрачный воздух и падающие с карнизов капли. Стала менее острой обычная вонь кварталов, а в глазах толпившихся на улицах обитателей Чу загорелся хищный огонек.

Возвращаясь в свою штаб-квартиру в бронированной армейской машине вместе с охраной из самых проверенных говачинов, Брой обратил внимание на чистый воздух. Голова электора была занята донесением, заставившим его срочно покинуть Холмы Совета. Войдя в конференц-зал, Брой увидел, что Гар уже был на месте. Он стоял спиной к темному окну, обращенному к восточным утесам. Интересно, давно ли приехал Гар, подумалось Брою. Человек и говачин не стали приветствовать друг друга, и это лишь подчеркнуло нарастающее отчуждение между видами. Они оба видели доклады, содержавшие весьма тревожные данные: убийство двойного агента-человека в обстоятельствах, недвусмысленно указывающих на Броя как на виновника.

Брой прошел к торцу стола, щелкнул тумблером, включив коммуникатор, и поправил экран так, чтобы он один мог его видеть.

– Собирайте Совет и начинаем конференцию.

В ответ раздалось неопределенное жужжание коммуникатора и звуки, приглушенные маскирующим раструбом. Гар, стоя в противоположном конце зала, не мог разобрать, что говорили Брою по коммуникатору.

Ожидая, пока все члены Совета откликнутся на вызов, Брой уселся у коммуникатора, вызвал на связь адъютанта-говачина и тихо заговорил в раструб:

– Проверьте всех людей, которые могут представлять для нас опасность. Действуйте по плану Д.

Брой поднял голову и посмотрел на Гара. Губы человека беззвучно шевелились. Гар был раздражен раструбом и непониманием того, что делал Брой. Брой, между тем, продолжал разговор с адъютантом:

– Я хочу развернуть специальные подразделения, как уже говорил вам ранее… Да…

Гар демонстративно повернулся спиной к Брою и принялся смотреть в темноту.

Брой продолжал невозмутимо общаться с помощником:

– Нет! К участию в конференции мы должны допустить и людей. Да, это доклад, который Гар подготовил для меня. Да, я тоже получил эту информацию. Другие люди, как ожидается, могут поднять мятеж и напасть на своих соседей-говачинов, за чем последует акция возмездия. Да, я так посчитал, когда ознакомился с рапортом.

Брой отвернул в сторону раструб. На экране возникла Трия, которая прервала разговор Броя с адъютантом. Она говорила негромко, торопливо, и Гар мог разобрать лишь некоторые слова. Подозрения Броя становились более чем очевидными. Он выслушал Трию, а затем сказал:

– Да… Будет логично предположить, что это убийство было совершено так, чтобы подозрение пало на говачинов… Я понял. Но множество инцидентов… В самом деле? Хорошо, в таких обстоятельствах…

Он не закончил мысль, но его слова провели черту между людьми и говачинами здесь, на высшем уровне власти.

– Трия, я должен принять собственное решение насчет этого дела.

Пока Брой говорил, Гар взял стул и поставил его рядом с коммуникатором, а потом сел. Брой закончил разговор с Трией и снова повернул в прежнее положение раструб. Гар, несмотря на то, что сидел рядом, не мог ни видеть, ни слышать происходящее на экране. Но зато он теперь сидел достаточно близко для того, чтобы уловить жужжание аппарата, и этот звук сильно его раздражал. Он не пытался скрыть это раздражение.

Брой видел Гара, но ничем не выказывал свое отношение к его такому близкому соседству.

– Итак, я понял вас, – сказал Брой. – Да… Я отдам приказы, как только закончу здесь. Нет… Согласен. Так будет лучше. – Он выключил прибор. Раздражающее жужжание прекратилось.

– Джедрик намеревается натравить говачинов на людей, а людей – на говачинов, – сказал Гар.

– Если это так, то, значит, тайная подготовка продолжалась очень долго, – сказал Брой.

Своими словами Брой подразумевал многое: заговор в высших эшелонах власти, незамеченные предпосылки возникновения опасной ситуации, отсутствие каких-либо данных о других возможных бедствиях.

– То есть вы считаете, что ситуация только ухудшится, – констатировал Гар.

– Похоже на то.

Гар долго смотрел на Броя, потом сказал:

– Да.

Было ясно, что Брой хотел прояснить ситуацию, предвидеть будущие последствия, вполне понятные Гару. Когда Брой поймет суть происходящего – к его вящему удовлетворению, – он использует все свое немалое влияние для того, чтобы извлечь максимум пользы из беспорядков.

Гар нарушил молчание:

– Но если мы неправильно поняли намерения Джедрик…

– Нам полезно, когда страдают невинные, – сказал Брой, перефразируя часть древней аксиомы, известной всем досадийцам.

Гар закончил предложение:

– Но кто эти невинные?

Прежде чем Брой успел ответить, перед ним вспыхнул экран, на котором появились лица собравшихся членов Совета. Каждое лицо располагалось в собственном маленьком квадратике. Брой быстро провел конференцию, не допуская чужих реплик. Не было никаких домашних арестов, никаких прямых обвинений, но всем своим поведением Брой четко разделил членов совета на людей и говачинов. Слушая Броя, Гар представлял себе, что творится в Чу, пока оправдываются высшие чины руководства.

Не зная, как именно он это почувствовал, Гар вдруг отчетливо понял, чего хотела Джедрик и что Брой совершает ошибку, повышая градус напряженности.

Закончив конференцию, Брой выключил коммуникатор и озабоченно обратился к Гару:

– Трия сказала мне, что Джедрик не могут нигде найти?

– Разве мы этого не ожидали?

– Возможно. – Брой раздул свой дыхательный желудочек. – Чего я не понимаю, так это того, как простой офицер связи смог ускользнуть от моих людей и Трии.

– Думаю, мы просто недооценили Джедрик. Что, если она явилась… – Он вздернул подбородок вверх, подняв глаза к потолку.

Брой думал об этом. Он наблюдал за допросом Бахранка в подземелье Холмов Совета, когда было прервано сообщение со штаб-квартирой. Накапливающиеся данные говорили о том, что назревают бедствия, подобные которым Чу уже переживал за свою историю, но никогда эти беспорядки не были такими масштабными. Информация разочаровала Бахранка. Он доставил агента Окраины Макки по такому-то и такому-то адресу (служба безопасности не смогла проверить этого раньше по причине вспыхнувших беспорядков). Степень осведомленности Бахранка была ясна. Вполне возможно, что чернь Окраины на самом деле хотела построить свой собственный город по ту сторону гор. Брой, правда, считал это маловероятным. Его источники на Окраине заслуживали доверия, а его личные источники заслуживали доверия всегда. Помимо всего прочего, такое предприятие потребует громадных запасов продовольствия, а вся еда регистрируется. Скрыть перемещение продовольствия невозможно в принципе. Это, между прочим, входило в обязанности офицера связи, отчего же… Нет, это было маловероятно. Окраина перебивалась минимумом продовольствия, сидела на голодном пайке и довольствовалась лишь теми крохами, которые можно было извлечь из отравленной почвы Досади. Нет… Бахранк неправ. Этот Макки действительно особенный, но совсем по-другому. Джедрик, должно быть, узнала об этом раньше других, даже раньше Броя. Главный и первостепенный вопрос оставался без ответа: кто ей помогал?

Брой вздохнул.

– Мы давно работаем вместе, Гар. Человек с вашим могуществом, который начинал с Окраины, пробился в кварталы…

Гар хорошо понял сказанное. Оно означало, что Брой смотрит на него с явным подозрением. Они, собственно, никогда не доверяли друг другу, но то было нечто другое: открыто никто не высказывался, не было никаких прямых обвинений, но суть была ясна. В этом не было даже злого умысла – просто это Досади.

В первый момент Гар не знал, что ему предпринять. Такая возможность всегда существовала в отношениях с Броем, но долгое умиротворение убаюкало Гара, стало причиной впадения в зависимость. Трия была ценнейшей его противоположностью. Сейчас она была очень ему нужна, но она занята более неотложными делами.

Гар понимал, что теперь ему придется форсировать все свои планы, потребовать все долги, потребовать лояльности от подчиненных. Он отвлекся от своих мыслей, услышав, как множество людей бросились мимо него во внешний холл. Наверное, события стали развертываться быстрее, чем ожидалось.

Гар встал, бросил рассеянный взгляд в окно, на темные ночные тени, за которыми скрывались скалы Окраины. Ожидая продолжения, Гар наблюдал, как тьма опускается на горы, видел оранжевые огоньки костров, на которых чернь готовила себе еду. Гар не понаслышке знал эти очаги, помнил вкус поджаренной на них пищи, помнил тяжкую скуку, которая окутывала невыносимое бытие Окраины. Брой надеется, что Гар сбежит туда, назад к своим? Брой бы удивился, узнав, какие альтернативы открылись Гару.

– Теперь я вас покину, – сказал Брой. Он вскочил и стремительно вышел из зала.

Он хотел сказать: «Когда я вернусь, вас здесь быть не должно».

Гар продолжал смотреть в окно, пребывая в злобной задумчивости. Почему Трия не дает о себе знать? Один из говачинов, адъютант Броя, вошел в конференц-зал, склонился над бумагами и принялся рыться в них.

Гар простоял у окна не больше пяти минут. Теперь он встряхнулся, повернулся к окну спиной и тоже вышел из зала.

Едва он успел шагнуть в проход, как отряд говачинов Броя прошествовал мимо него в конференц-зал. Видимо, они ждали, когда он выйдет оттуда.

Разозлившись на себя, что не делает того, что должен, Гар повернул налево, прошел через холл и вошел в комнату, где, как он знал, находился Брой. За ним последовали три говачина с шевронами охранников, но мешать ему не стали. Еще два говачина охраняли дверь кабинета Броя, но не решились остановить Гара. Они слишком долго подчинялись ему и выполняли его приказы. Электор, не ожидая, что советник последует за ним, не отдал соответствующих распоряжений. Гар на это и рассчитывал.

Брой инструктировал группы своих говачинов, склонившись над столом, заваленным картами. Желтый свет лампы над головой Броя отбрасывал на карты тени адъютантов, рассматривавших их и делавших пометки. Электор поднял голову. Приход Гара явно удивил его.

Гар заговорил прежде, чем Брой успел что-нибудь произнести:

– Вы все еще нуждаетесь во мне, потому что только я могу удержать вас от самой страшной ошибки в вашей жизни.

Брой выпрямился. Он ничего не сказал, но по его виду было понятно, что он готов слушать.

– Джедрик играет вами, как ей заблагорассудится. Вы делаете именно то, что она от вас ждет.

Щеки Броя раздулись. Этот жест еще больше разозлил Гара.

– Когда я впервые появился здесь, Брой, я принял меры, чтобы сохранить свое здоровье, на случай если вы задумаете какое-то насилие против меня.

Брой снова раздул щеки – пожал плечами по-говачински. Все это было так обыденно, скучно и привычно до оскомины. Почему еще этот глупый человек жив и находится на свободе?

– Вы никогда не понимали, что я делал, чтобы противостоять вам, – сказал Гар. – У меня нет пристрастий. Я разумный человек, и у меня есть средства лишить себя жизни, прежде чем ваши палачи смогут довести меня до умопомрачения. Я сделал все, чего вы могли бы от меня ждать… и кое-что еще, то, о чем вы теперь отчаянно хотите узнать.

– Я предусмотрел некоторые меры предосторожности, Гар.

– Да, конечно, и, признаюсь, я не знаю, в чем они заключаются.

– Так что вы предлагаете?

Гар злорадно усмехнулся:

– Вам известны мои условия.

Брой истинно человеческим жестом покачал головой из стороны в сторону.

– Разделить правление? Вы удивляете меня, Гар.

– Ваше удивление еще не достигло своих пределов. Вы же не знаете, что я на самом деле сделал.

– Что именно?

– Может быть, нам стоит уединиться, чтобы это обсудить?

Брой посмотрел на своих адъютантов и жестом выслал из кабинета.

– Мы будем говорить здесь.

Гар дождался, когда закрылась дверь за последним из них.

– Вероятно, вам известно о фанатиках-смертниках, которых мы воспитали в человеческих анклавах.

– Мы готовы вплотную ими заняться.

– Мотивированные фанатики, Брой, умеют надежно хранить великие секреты.

– Нисколько в этом не сомневаюсь. Вы хотите открыть мне один из таких секретов?

– Много лет мои фанатики жили на скудном рационе, делая запасы и отправляя их на Окраину. Мы накопили миллионы тонн еды. В нашем распоряжении целая планета, и вы никогда не обнаружите наши тайники. Это еда для города, вся она для города, и мы хотим…

– Построить новый город!

– Больше того! У нас есть такое же оружие, как у обитателей Чу.

Щели у дыхательных желудочков Броя позеленели от злости.

– Так вы, значит, никогда и не покидали Окраину?

– Рожденный на Окраине никогда ее не забывает.

– И это после всего того, что Чу сделал для вас…

– Рад, что вы не произнесли слово «святотатство».

– Но Боги Занавеса дали нам мандат!

– Разделяй и властвуй, подразделяй дальше – и властвуй еще больше, разобщи – и властвуй абсолютно.

– Я не это имел в виду, – сказал Брой, сделав несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. – Один город, только один город. Это наш мандат!

– Но будет построен другой город.

– В самом деле?

– Мы построили подземные заводы для того, чтобы снабдить себя оружием и едой. Если вы двинете против нас народ Чу, то мы нападем на город извне, разнесем его стены и…

– Что вы предлагаете?

– Открытое и честное сотрудничество в разделении видов. Один город для людей, другой – для говачинов. Тогда то, чем вы будете заниматься в Чу, станет вашим внутренним делом, но я хочу предупредить вас, что в новом городе мы избавимся от ДемоПола и его аристократии.

– Вы создадите свою аристократию?

– Возможно. Мой народ умрет за те представления о свободе, которые мы все разделяем. Мы не хотим больше жертвовать нашими телами во имя Чу.

– Так, значит, поэтому все ваши фанатики – уроженцы Окраины.

– Я вижу, что вы пока еще ничего не поняли, Брой. Мой народ не просто состоит из уроженцев Окраины, мы хотим – нет, мы просто жаждем! – умереть за их идеалы, за их видение.

Брой задумался. Для говачина это было совершенно новое понятие, так как их вина, связанная с гралузом, трансформировалась в глубокое уважение перед стремлением к выживанию. Но он умом понимал, куда клонит Гар. Перед его мысленным взором возникли волны людей, которые бросаются на врагов, не боясь боли и смерти и не заботясь о выживании. Такие фанатики действительно могут захватить Чу. Мысль о том, что в Чу проживают бесчисленные беженцы с Окраины, готовые к такому самопожертвованию, вызвала у Броя сильное беспокойство. Ему потребовалось большое усилие для того, чтобы скрыть его. Он ни на минуту не сомневался в правдивости того, что сказал ему Гар. Именно такой откровенности можно было ожидать от этого сухопарого окраинника. Но почему Гар заговорил об этом именно сейчас?

– Джедрик приказала вам подготовить меня к…

– Джедрик не является частью нашего плана. Для нас она только все усложнила, но беспорядки, которые она вызвала, – это как раз то, что мы можем использовать эффективнее, чем вы.

Брой сравнил услышанное со всем тем, что он знал о Гаре, и нашел это полезным, но ответа на свой главный вопрос пока так и не получил.

– Почему?

– Я не готов жертвовать моим народом, – просто ответил Гар.

Отчасти это было правдой. Гар много раз демонстрировал, что умеет принимать жесткие решения. В ордах его фанатиков были, наверняка, кадры, обладающие полезными навыками, и Гар не желал их терять – во всяком случае, пока. Да, так был устроен и так работал ум Гара. Гар поймет, прочувствует необходимость уважения к жизни, того уважения, которое созрело в груди говачинов после того, как с их глаз сошла пелена безумия. Говачины тоже могли принимать кровавые решения, но вина… ох, уж эта вина… Да, Гар рассчитывает на чувство вины. Вероятно, он рассчитывает слишком на многое.

– Я уверен, вы не надеетесь, что я приму активное и откровенное участие в вашем городском проекте?

– Вы можете участвовать и пассивно.

– Но вы настаиваете на раздельном правлении и в Чу?

– На промежуточной стадии – да.

– Это невозможно!

– По существу, если не номинально, это вполне возможно.

– Вы же были моим советником.

– Вы хотите спровоцировать насилие в отношениях между нами, чтобы Джедрик погрела на этом руки?

– А-а… – понимающе протянул Брой.

Вот оно что! Гар не является участником мятежа Джедрик. Гар боится Джедрик больше, чем Броя. Такой поворот дела требовал осторожности. Гар был не из тех, кого легко запугать. Что ему известно о Джедрик, чего не знает Брой? Но сейчас нужно было подумать и о компромиссе. На все остальные вопросы можно будет поискать ответы потом.

– Вы остаетесь моим главным советником, – принял решение Брой.

Это было приемлемо. Гар выразил свое согласие кивком головы.

Тем не менее, этот компромисс вызывал чувство дискомфорта в пищеварительных узлах Броя. Гар понимал, что Брой вылезет из кожи вон, чтобы выяснить причину его страха перед Джедрик. Понимал Гар также и то, что электор не пожалеет сил, только бы нейтрализовать проект строительства нового города. Но Брой не знал всех масштабов заговора, останется множество обстоятельств и замыслов, проникнуть в которые ему не удастся. Невозможно принимать эффективные решения, не имея на руках достаточно надежных данных. Гар выдал кое-какую информацию, но не получил ничего взамен. Это не очень на него похоже. Или это было просто верное понимание того, что происходит сейчас в городе? Брой осознавал, что здесь нужно копнуть глубже, а для этого придется как наживку использовать какие-то верные сведения. Придется рискнуть и немного пооткровенничать.

– Недавно в кварталах зарегистрировали всплеск мистических настроений среди говачинов.

– Не стоит испытывать на мне весь этот религиозный вздор!

Гар был по-настоящему зол.

Брой с трудом скрыл удивление. Гар, следовательно, не понимает (или не принимает), что Бог Занавеса иногда провоцирует всплеск иллюзий у своего стада, что Бог глаголет истину своим помазанникам, а иногда даже отвечает на заданные Ему вопросы.

Они поняли гораздо больше, чем воображает себе Гар. Бахранк говорил правду. Джедрик, вероятно, осведомлена о проекте нового города Окраины. Возможно, она хотела, чтобы Брой узнал об этом плане, и использовала Гара для раскрытия замысла. Если Гар это понимал, то становится вполне объяснимой причина его страха.

Но почему Бог сам не открыл это мне? – подумалось Брою. Он меня испытывает?

Да, скорее всего это верный ответ, потому что полностью ясно одно: теперь я сделаю то, чего требует Бог.

◊ ◊ ◊

Люди всегда находят оправдания своим действиям. Застывший и неподвижный Закон представляет собой весьма удобную структуру, в которой можно располагать любые оправдания, подпитываемые предрассудками. Единственный универсально приемлемый Закон – тот, в котором предусмотрены все без исключения оправдания. Но это очевидный вздор: Закон должен вскрывать предрассудки и оспаривать оправдания. Он, таким образом, должен быть гибким и приспосабливаться к новым потребностям. В противном случае он просто становится орудием оправдания сильного.

После отъезда Бахранка Макки потребовалось несколько секунд для того, чтобы восстановить способность к трезвому мышлению. Над ним со всех сторон высились массивные громады зданий, однако в одной из щелей между этими гигантами Макки увидел серебристое солнце, посылающее закатные лучи узкой улице. Каждый предмет отбрасывал резкую отчетливую тень, что усиливало впечатление от бурлящего движения человеческого водоворота. Макки не нравилось, как смотрят на него эти люди: казалось, они, глядя на него, оценивают возможную выгоду.

Макки протолкнулся сквозь толпу к сводчатому входу, стараясь незаметно осмотреться. Проработав много лет в Бюро, пройдя всестороннюю подготовку, он стал специалистом высочайшего класса, великолепно понимающим особенности всех видов сознающих существ. Теперь надо было во что бы то ни стало мобилизовать эти знания, понять тайные механизмы, управляющие поведением этих людей. К несчастью, его опыт был богат знанием и того, что может натворить один вид с другим, – не говоря уже о том, что вид может натворить с самим собой. Люди вокруг него сбивались в толпу, способную взорваться в любой момент.

Готовый в случае необходимости постоять за себя, Макки спустился по короткой лестнице в прохладную тень, где было меньше людей, но зато была сильнее вонь от гниения и плесени.

Вторая дверь слева.

Он направился к двери, о которой сказал ему Бахранк, и заглянул в проем: он увидел еще одну лестницу, ведущую вниз. Почему-то это немного сбило его с толку и очень не понравилось. Настоящий город Чу явно не соответствовал тому образу, какой нарисовали ему инструкторы Арича. Неужели они намеренно вводили его в заблуждение? Если да, то зачем? Или, быть может, они и сами не знали подлинную суть этого чудовища? От возможных ответов по спине Макки пробежал неприятный холодок. Что, если те немногочисленные наблюдатели, направленные сюда Аричем, предпочли извлечь выгоду от власти и влияния, которые они могли приобрести на Досади вместо того, чтобы работать на магистра.

За всю свою карьеру Макки никогда не приходилось сталкиваться с планетой, настолько изолированной от остальной вселенной. Эта планета была страшно одинока, на нее не распространялись привычные удобства других миров Конфедерации: здесь не было люков перескока, не было мирного сосуществования множества видов; здешнему населению не были доступны ни рафинированные удовольствия, ни простонародные радости, изобилие которых имело место на прочих планетах. Досади жила и развивалась своим особым путем. Тандалурские инструкторы снова и снова возвращались к одному и тому же предостережению: эти дикари смогут овладеть Конфедерацией, если джинн будет выпущен из бутылки и получит доступ к вселенной сознающих.

– Их ничто не остановит, ничто, – говорили инструкторы.

Вероятно, это все же было преувеличением. Некоторые вещи физически ограничивали досадийцев. Но сдерживали их не правила и нравы Конфедерации. Здесь можно было купить все, купить любой запретный товар, все, что могло себе представить богатое и порочное воображение. Эта мысль неотступно преследовала Макки. Он подумал об этом, а также о множестве наркотиков и прочих активных веществах, к которым были пристрастны многие досадийцы. Властные рычаги, что могли оказаться в руках беспринципного меньшинства, ужасали.

Однако он не мог стоять здесь и раздумывать. Макки начал спускаться вниз по ступенькам с решительностью, которую не испытывал, следуя указанием Бахранка. Иного выбора у него не было. Нижняя площадка была довольно просторна. Здесь было темновато, единственная лампа горела над дверью, слегка рассеивая мрак. По бокам двери сидели два человека на стульях и дремали, а третий стоял, держа в руках нечто, похожее на древнее огнестрельное оружие.

– Джедрик ждет меня, – сказал Макки.

Охранник с оружием кивнул, пропуская Макки к двери.

Макки прошел мимо него и покосился на оружие. Господи, это же бомба смертника! Длинная металлическая труба заканчивалась расширением и кнопкой, в которую упирался большой палец часового. Если он отпустит палец, то грохнет взрыв, который уничтожит все и всех на лестнице. Он посмотрел на спавших караульных. Как они могут спокойно спать в такой ситуации?

Теперь он обратил внимание на черную дверь с лампочкой. Здесь сильно пахло приправленной специями едой. Запах заглушал острую вонь. Макки увидел, что это была тяжелая бронированная дверь с глазком на уровне лица. При его приближении дверь открылась. Макки вошел и оказался в большой комнате с низким потолком, заполненной – нет, забитой до отказа – людьми, сидевшими на скамьях вокруг столов. Протиснуться между скамьями можно было лишь с большим трудом. Куда бы ни бросил взгляд Макки, он видел одно и то же – людей, хлебавших ложками какое-то варево из мисок. Официанты и официантки сновали по узким проходам, пристраивая на столы полные миски и забирая пустые.

Главной здесь была толстая женщина, сидевшая за отдельным столом на возвышении слева. Женщина сидела так, что могла видеть входную дверь, все помещение и вращающиеся двери, через которые входили и выходили официанты. Это была чудовищная женщина. Она словно приросла к своему месту, как курица к насесту. Похоже, она вообще не в состоянии двигаться. Руки выпирали из-под коротких рукавов зеленого комбинезона. Ноги пузырились складками жира над голенищами ботинок.

«Садись к столу и жди».

Инструкции Бахранка были просты и понятны.

Макки поискал глазами свободное место на скамье. Не успел он, однако, сделать и шага, как толстуха заговорила писклявым голосом:

– Ваше имя?

Макки посмотрел в заплывшие жиром глазки.

– Макки.

– Я так и думала.

Она подняла пухлый палец. К женщине стремительно подлетел сидевший в толпе молодой парнишка. На вид ему нельзя было дать больше девяти лет, но взгляд был холоден, как у мудрого старика. Он смотрел на толстуху, ожидая указаний.

– Это он. Проводи его.

Мальчик повернулся и, не оглянувшись, чтобы посмотреть, следует ли за ним Макки, поспешил вдоль узкого прохода, в который открывались вращающиеся двери, пропускавшие слуг. Макки дважды едва не столкнулся с официантами. Мальчик как будто заранее знал, когда откроется очередная дверь, и ловко увертывался от столкновений.

В конце прохода была еще одна тяжелая черная дверь с глазком. Она вела в короткий коридор с закрытыми дверями по обе стороны. Проход заканчивался стеной. Эта голая стена отодвинулась в сторону и пропустила мальчика и Макки в узкий каменный туннель, освещенный древними лампами накаливания, висевшими под потолком. Стены были сырыми и пахли плесенью. Время от времени они проходили мимо ниш, в которых стояли вооруженные часовые. Вслед за провожатым Макки прошел мимо нескольких охраняемых дверей, поднялся по лестнице, а затем снова спустился вниз. Чрезвычайный агент потерял счет поворотам и утратил всякую ориентацию – двери, повороты, посты охраны следовали бесконечной чередой. Через некоторое время они поднялись в очередной коридор с дверями по обе стороны. Мальчик открыл вторую дверь справа, подождал, когда туда войдет Макки, и закрыл дверь. За все это время мальчик не проронил ни единого слова. Макки слышал, как затихают вдали его шаги.

Комната была очень маленькой, свет падал из окна, расположенного под потолком в стене, противоположной двери. Стол на ко́злах, длиной около двух метров, со скамьями по обе стороны и двумя стульями в торцах, занимал почти все пространство. Стены были сложены из серого камня и ничем не украшены. Макки обошел стол и сел на один из стульев. Несколько минут он просидел неподвижно, оценивая ситуацию. В комнате было холодно; такая температура очень комфортна для говачинов. Одно из высоких окон было приоткрыто, и через щель доносился уличный шум. Был слышен шум проезжающих тяжелых машин, гул голосов и топот множества ног. Ощущение давящего присутствия квартала в этой комнате было очень сильно. Из-за единственной двери слышалось звяканье посуды и шипение пара.

Дверь открылась, и в комнату через приоткрывшуюся щель проскользнула стройная женщина. На мгновение лицо ее осветилось светом, падавшим из окон, а потом она села справа от Макки на скамью, погрузившись в густую тень.

Макки никогда прежде не видел женщин с такими резкими чертами лица. Оно было похоже на выточенный камень с хрустальными ярко-голубыми прозрачными глазами; черные волосы были очень коротко острижены и торчали как щетина. Макки с трудом сохранил спокойствие и не вздрогнул. Ригидность тела только подчеркивала грубое и жестокое выражение лица. Это не была твердость, выкованная страданием, – не только она. В лице женщины угадывалось нечто более решительное и дикое: первобытная мука, копящаяся внутри и готовая взорваться при малейшем прикосновении. В Конфедерации, где широко применяли гериатрические средства, эта женщина могла быть любого возраста в промежутке между тридцатью пятью и ста тридцатью пятью годами. Тусклое освещение мешало точной оценке, но Макки показалось, что этой женщине нет тридцати пяти.

– Так, значит, это вы – Макки.

Он кивнул.

– Вам повезло, что люди Адрила получили мое сообщение. Люди Броя уже ищут вас. Меня не предупредили, что вы такой темный.

Макки неопределенно пожал плечами.

– Бахранк передал, что вы можете погубить всех нас, если мы о вас не позаботимся. Он говорил, что у вас нет даже рудиментарных навыков выживания.

Это очень удивило Макки, но он промолчал.

Женщина вздохнула:

– Хорошо, что у вас хватает сообразительности не возражать. Что ж, добро пожаловать на Досади, Макки. Возможно, мне удастся сохранить вам жизнь на время, достаточное для того, чтобы вы успели принести нам какую-то пользу.

Добро пожаловать на Досади!

– Я – Джедрик, как вы уже, без сомнения, догадались.

– Я узнал вас.

Это было правдой только отчасти. Ни один портрет не мог передать жестокости, которую излучала эта женщина.

Ее губы тронула мимолетная хищная улыбка:

– Вы не ответили на мое приветствие.

Макки покачал головой. Люди Арича предупреждали его: «Она не знает ничего о вашем происхождении. Ни при каких обстоятельствах не открывайте ей, что вы прибыли из-за Стены Бога. Такое признание грозит вам немедленной смертью».

Макки продолжал молча смотреть на Джедрик.

Черты лица женщины стали еще жестче, уголки рта и глаз немного опустились.

– Ладно, посмотрим. Теперь следующее: Бахранк говорит, что у вас есть что-то вроде бумажника, а в одежду зашиты деньги. Во-первых, вы сейчас отдадите мне свой бумажник.

Мой футляр с инструментами?

Женщина протянула руку ладонью вверх.

– Первый и последний раз предупреждаю вас, Макки: если я сейчас встану и выйду, то вы не проживете и двух минут.

Все тело воспротивилось, но Макки подавил протест, достал футляр и отдал его Джедрик.

– Но я хочу предупредить и вас, Джедрик: я единственный, кто может без вреда для себя открыть этот футляр. Любой другой человек будет убит на месте.

Женщина взяла плоскую коробку и взвесила ее на ладони.

– В самом деле?

В ее глазах отразился интерес; похоже, она по-новому взглянула на Макки. Он оказался меньше ростом, чем она ожидала, но было в нем и кое-что еще. Он был наивен, невероятно наивен. Однако она знала, что все люди из-за Стены Бога наивны. Это самое адекватное объяснение. В ситуации, сложившейся на Досади, присутствовало что-то глубоко порочное и неправильное. Люди из-за Занавеса должны были прислать своего лучшего представителя. Макки был лучшим? Поразительно!

Она встала, подошла к двери и коротко постучала.

Макки видел, как она передала кому-то футляр, слышал тихий разговор, содержание которого он не уловил. В момент нерешительности, он было хотел воспользоваться каким-нибудь защитным орудием из футляра. Но что-то в поведении Джедрик и неопределенность положения удержали его от такой опрометчивости.

Джедрик вернулась на свое место с пустыми руками. Склонив голову, она искоса взглянула на Макки и заговорила:

– Скажу вам несколько важных вещей. В каком-то смысле, это будет проверка. Если вы ее не пройдете, то, уверяю вас, на Досади вы долго не протянете. Вам понятно?

Макки не нашелся, что ответить, и Джедрик ударила кулаком по столу.

– Вам понятно?

– Говорите то, что хотите сказать.

– Отлично. Совершенно очевидно, что те, кто инструктировал вас, предупредили, что вы не должны ни в коем случае раскрывать свое истинное происхождение. Тем не менее, все, кто контактировал с вами больше двух секунд, уверены, что вы не один из нас, – вы не из Чу, не с Окраины и даже вовсе не с Досади. – Голос Джедрик стал еще жестче. – Но я это знаю. Позвольте сказать вам, Макки, что даже ребенок, родившийся здесь, понимает, что люди, заключенные на Досади, происходят не отсюда!

Макки был потрясен и безмолвно уставился на Джедрик.

Заключенные – вот как!

Слушая ее, Макки понимал, что она говорит правду. Почему Арич и другие не предупредили его об этом? Почему он сам этого не увидел? Досади была ядовита для людей и говачинов, и, конечно, все понимают, что население пришло сюда извне.

Джедрик помолчала, давая Макки время осмыслить сказанное, а затем продолжила:

– Здесь есть и другие, присланные извне. Некоторых мы не смогли выявить, но, вероятно, они лучше подготовлены. Я предпочитаю действовать наверняка, так уж я воспитана. Насчет вас я уверена на сто процентов: вы не уроженец Досади. Я с самого начала в этом сомневалась, но теперь у меня есть неоспоримые подтверждения. Вы явились сюда из-за Стены Бога. Ваше поведение с Бахранком, с Адрилом, со мной… – Она печально покачала головой.

И Арич направил меня сюда!

Эта мысль снова поставила перед Макки вопрос, который не давал ему покоя: обнаружение БюСабом досадийского эксперимента. Неужели говачины могли действовать столь неуклюже? Неужели они способны на такие непростительные ошибки? План по сокрытию проекта был тщательно разработан, но ключевые факты в результате каких-то утечек стали известны агентам БюСаба. Макки устал задавать себе один и тот же вопрос – на него все равно не было ответа. Теперь напористость Джедрик только усиливала его усталость. Единственный подходящий ответ заключался в том, что Арич и его подчиненные преднамеренно поставили его в то положение, в каком он оказался. Они целенаправленно организовали утечку информации о Досади, а мишенью стал Макки.

Но с какой целью это было сделано?

– Нас могут подслушать? – спросил он.

– Враги не могут.

Он подумал над этим ответом. Она оставила открытым вопрос о том, может ли их подслушать кто-нибудь, прибывший из-за Стены Бога. Макки нерешительно поджал губы. Она с такой удивительной и смехотворной легкостью забрала у него футляр с инструментами… Но был ли у него выбор? Они не смогут воспользоваться ни одним инструментом, а при первой же попытке любой из подчиненных Джедрик тут же погибнет. Это, наверное, произведет на нее должный эффект. Он решил немного потянуть время.

– Я могу многое вам рассказать. Очень многое. Я даже не могу решить, с чего мне начать.

– Начните с рассказа о том, как вам удалось преодолеть Стену Бога.

Да, он мог бы ошеломить ее описанием калебанов и люков перескока. Ни одна из реалий Досади не могла подготовить психику Джедрик к восприятию этих феноменов. Макки тяжело вздохнул. В этот момент раздался тихий стук в дверь.

Джедрик подняла руку, велев Макки молчать, встала и открыла дверь. Худощавый молодой человек с большими глазами под высоким лбом и жидкими светлыми волосами вошел в комнату и положил на стол футляр Макки.

– Это оказалось несложно, – сказал он.

Макки был поражен. Некоторое время он молча смотрел на свои инструменты. Футляр был открыт, а все устройства лежали в нем в идеальном порядке.

Джедрик жестом предложила молодому человеку сесть напротив нее и протянула руку к лучемету.

Макки не сдержался.

– Осторожно, это опасно!

– Успокойтесь, Макки, вы ничего не смыслите в опасностях.

Она взяла в руку лучемет, внимательно его рассмотрела, положила на место и вопросительно взглянула на молодого человека.

– Все правильно, Стигги. Рассказывай.

Парень начал по одному вынимать из футляра инструменты, очень умело с ними обращаясь, и торопливо рассказывал о них.

Макки пытался следить за разговором, но они говорили между собой на каком-то жаргоне, который был Макки непонятен. Тем не менее, выражения их лиц были достаточно красноречивы. Они были воодушевлены. Что бы ни говорил Стигги об опасных игрушках из набора Макки, было ясно, что эти люди были готовы извлечь из них пользу.

Неопределенность и неуверенность, которые Макки остро ощущал во время поездки с Бахранком, навалились на него с новой силой. Это чувство было сродни болезни: неприятное ощущение в животе, жжение в груди и, наконец, пульсирующая боль в области лба. Он даже подумал, не поразило ли его какое-нибудь досадийское заболевание. Причиной не могло быть пищевое отравление, потому что он пока еще ничего здесь не ел. Он еще раз посмотрел на Джедрик и Стигги и понял, в чем дело. Это была реакция на систему его суждений, которая пыталась отторгнуть нечто, что, по ее представлениям, казалось Макки решительно невозможным. Он попытался очистить сознание от этой напасти и не стал задавать себе никчемные вопросы, на которые у него все равно не было ответов. Пусть сознание станет свободным. Все надо оценивать свежим взглядом.

Досади требует холодной жестокости в любых решениях, в любых делах без всяких исключений.

Ну… он отдал футляр с инструментами, зная, что кто-то умрет при попытке его открыть. Однако он предупредил об этом. Это предупреждение могло им помочь. Вероятно, и помогло.

Я должен стать таким же, как они, иначе я не выживу – не говоря уже об успехе.

Макки, наконец, понял, какой страх испытывал Арич перед Досади, почувствовал отчаяние говачинов. Какое это ужасающее тренировочное поле для познания и употребления власти!

Джедрик и Стигги закончили свой разговор. Стигги закрыл футляр, взял его со стола, встал и произнес слова, понятные Макки:

– Да, нам нельзя терять время.

Стигги вышел, унося с собой футляр.

Джедрик посмотрела на Макки. Футляр и его содержимое помогли ей ответить на самый очевидный вопрос о чрезвычайном агенте и его происхождении. Люди за пределами Стены Бога были вырожденными потомками тех, кто изобрел эти инструменты. Это было единственное возможное объяснение. Она почти испытывала жалость к этим несчастным глупцам – недопустимая эмоция. Надо заставить себя поверить в то, что у него нет иного выбора, – он должен подчиниться.

– Ну, Макки, теперь-то вы ответите на мои вопросы.

– Да.

Это было полное подчинение, и она поняла это.

– Если вы удовлетворительно ответите на все мои вопросы, – сказала она, – то мы поедим, и я отведу вас в такое место, где вы будете в относительной безопасности.

◊ ◊ ◊

Семьи, кланы и фракции Окраины все еще расплачиваются за свое поражение в массированной попытке испытать нашу оборону за последнее время. Они были сурово наказаны. В течение следующего отчетного периода нам следует рассчитывать лишь на мелкие полицейские акции. Далее, наши оперативные сотрудники на Окраине не имеют никаких трудностей в направлении семей, кланов и фракций к естественному и приемлемому культурному отторжению экономического развития, которое одно только и может привести к увеличению объема производства продовольствия.

Разозленный Брой, кипевший необузданным гневом, представлял собой незабываемое зрелище, которое удалось лицезреть нескольким адъюантам-говачинам, которые находились рядом с ним в ту ночь. За окнами занимался рассвет. Брой не спал уже двое суток; сейчас перед ним стояла четвертая группа его подчиненных, на которых должна была вылиться очередная порция его неудовольствия. Слух о ярости Броя уже успел распространиться среди его сотрудников, и они стояли перед ним, не пытаясь скрыть страх, и лезли из кожи вон, чтобы выказать верность, усердие и заслужить милость в глазах разъяренного начальника.

Брой стоял у края длинного стола, где он недавно провел встречу с Гаром и Трией. Единственным видимым признаком бессонных ночей были едва заметные ямки на месте жировых узелков между желудочками. Взгляд, как всегда, был проницательным, а голос таким же громким и отчетливым.

– Я хочу объяснить вам, как такое может происходить совершенно неожиданно. И дело не только в том, что мы не смогли это предугадать, но в том, что мы продолжали плодить донесения, в которых содержалась ложная информация.

Адъютанты толпились у дальнего конца стола; все стояли навытяжку и тряслись. Их не обмануло употребление Броем местоимения «мы». Они правильно его поняли. На самом деле он говорил: «Вы! Вы! Вы!»

– Самое меньшее, чем я удовлетворюсь, – это информатор, – снова заговорил Брой. – Мне нужен человек-информатор, либо из Чу, либо с Окраины. Мне все равно, где вы добудете этого информатора. Мы должны во что бы то ни стало найти склады продовольствия. Мы должны обнаружить место, где они собираются строить свой кощунственный город. Эта проклятая Окраина!

Один из адъютантов, молодой стройный говачин, стоявший в первом ряду, осмелился вслух задать вопрос, который говачины много раз задавали друг другу в течение ночи:

– Если мы будем слишком агрессивно действовать против людей в кварталах, то не усилятся ли волнения, которые…

– Будет больше мятежей, говачины начнут нападать на людей, а люди – на говачинов, – согласился Брой. – Это последствия, которые нам придется принять.

Теперь они поняли, что местоимение «мы» Брой употребил в том смысле, в каком его употребляют августейшие особы. Брой смирится с последствиями. Некоторые из адъютантов, однако, не были готовы к межвидовой войне в стенах города. Один из стоявших в задних рядах поднял руку:

– Может быть, нам стоит использовать в кварталах только человеческие подразделения. Если мы…

– Кто это сказал такую глупость? – спросил Брой. – Мы предприняли адекватные меры для того, чтобы удержать власть в Чу. У вас одна, только одна задача: найти склад продовольствия и места его производства. Если мы их не найдем, нам конец. Теперь прочь отсюда. Я не хочу вас видеть до тех пор, пока вы не доложите об исполнении!

Адъютанты покинули помещение.

Брой стоял, тупо глядя в пустой экран коммуникатора. Наконец-то он остался один. Плечи его безвольно опустились, он тяжело дышал открытым ртом и вспомогательными желудочками.

Какой кавардак, какой ужасный кавардак!

Самым главным узлом всех своих нервных узлов он понимал, что ведет себя в точности так, как хотела Джедрик. Она не оставила ему никакой альтернативы. Он мог только восхищаться тем, как она управляет ситуацией, пока он вынужден ждать возможностей, которые могут и не представиться. Но какой интеллект обитал в этой человеческой голове. И ведь это была женщина! У говачинских женщин отсутствовали подобные качества – лишь на Окраине их использовали не только для размножения. Человеческие женщины не переставали поражать и восхищать Броя. Эта Джедрик обладала настоящими лидерскими способностями. Сумеет ли она победить электорство? Время покажет.

Брой вспомнил самые страшные моменты своих первых дней в гралузе. Да, таковы обычаи его мира. Если бы не было жесточайшего отбора самых приспособленных, то погибли бы все. Это стало бы концом обоих видов. По меньшей мере, погибли бы все обитатели Досади, и только это одно имело значение.

Тем не менее, Брой ощущал себя преданным и покинутым. Он чувствовал, что Бог оставил его. Почему Бог не предупредил, не предостерег его? И как мог Бог на прямо поставленный вопрос ответить, что только зло может проникнуть в сознание фанатика? Был ли Бог всемогущ? Может ли самое высокое смертное сознание быть близким к Богу? Собственно, как тогда Бог может быть Богом?

«Я Бог твой!»

Он никогда не забудет тот бестелесный голос, звучавший в его голове.

Это была ложь?

Мысль о том, что все они марионетки ложного Бога, была отнюдь не нова. Но если это так, то становится ясно, почему Пчарки да и другие избегали его. Что за нужда быть говачином в человеческом обличье или наоборот, если не попытка ускользнуть от Бога Занавеса? Совершенно очевидно, что Джедрик действует, опираясь на эту предпосылку. Какой еще мотив кроме продления собственной жизни может ею руководить? Чем город был для Окраины, тем способность ускользнуть от Бога (ложного или истинного) была для города. Ничем другим невозможно оправдать существование Досади.

◊ ◊ ◊

Нас угнетают коррумпированные политиканы, потворствующие беззаконному или безнравственному поведению. Общественные интересы не имеют практического значения в повседневном поведении правящих клик. Реальная проблема нашего мира заключается не в конфронтации с теми, кто находится у власти. Под маской служения обществу они используют любые подручные средства для извлечения собственной выгоды. Они безумцы во власти, жаждущие только власти.

Было уже темно, когда замаскированная Джедрик и незамаскированный Макки вышли на улицу. Джедрик вела Макки по узким переулкам, обдумывая то, что узнала от него. На ней был светлый парик и мешковатая одежда, делавшая ее толстой и неуклюжей.

Когда они проходили мимо открытого двора, Макки услышал музыку. Он едва не остолбенел от неожиданности. Во дворе играл крошечный оркестр – маленький барабан, несколько струнных и духовых инструментов. Он не узнал мелодию, но музыка тронула его до глубины души. Было такое впечатление, что музыканты играли только для него. Арич и его помощники ничего не говорили о здешней прекрасной музыке.

Люди шли по улицам толпами, поражавшими Макки. Правда, теперь на него почти не обращали внимания.

Джедрик время от времени поглядывала на чрезвычайного агента, замечая в то же время этих глупцов с их никчемной музыкой, замечая, как мало на улицах людей – лишь немногим больше численности ее патрулей в квартале. Она не ожидала другого, но эта действительность придавала улицам зловещий вид, особенно при тусклом освещении от фонарей, стоящих только на перекрестках.

Они поспорили относительно необходимости маскировки для Макки, но, очевидно, у него не было сноровки для двойного обмана, которого она от него требовала. Тем не менее она поняла, что он, пожалуй, умнее, чем она подумала сначала. Макки был загадкой. Почему у него не было возможностей отточить и усовершенствовать свой ум? Почувствовав в нем проницательность и сообразительность, она не могла отделаться от мысли, что пропустила что-то очень важное из его рассказа о том социальном образовании, которое он называл «Конфедерацией сознающих». Была ли эта неудача связана со скрытностью Макки или с его неадекватностью, она пока судить не бралась. Загадка выводила ее из себя, нервировала, не давала покоя. Обстановка на улице тоже не способствовала успокоению. Кейла облегченно вздохнула только тогда, когда они вошли в район, находившийся под полным контролем ее ячейки.

Приманка, доверенная одному из прирученных политиков, была уже вброшена, и это действовало на Джедрик успокаивающе. Брой наверняка узнал об убийстве двойного агента Трии. Он отреагирует на этой убийство и клюнет на новую наживку. Настал момент начинать вторую фазу операции, разработанной для Броя.

Макки молча шел за Джедрик, поеживаясь от взглядов, которые время от времени ловил на себе. Он совершенно потерял способность к сопротивлению, знал, что не выживет, если не сможет идти вслед за Джедрик по этим отвратительным, вонючим и темным улицам.

Еда, которой его накормили в ресторане, тяжелым комом лежала в желудке. Впрочем, еда была вкусной: странное по форме жаркое с мелко нарубленной зеленью, огненно горячее. Макки не мог, правда, отделаться от мысли, что это жаркое было приготовлено из отходов.

Джедрик получила от него отнюдь не все сведения. Она не узнала о тапризиотах, а также о горошине в животе Макки, которая, возможно, и не свяжет его с властями Конфедерации, если он погибнет. Она не узнала об имплантированных устройствах, которые усиливали органы чувств. Очень странно, что она не проявила особого любопытства в отношении его рассказа о БюСабе. Больше всего ее заинтересовали деньги, зашитые в одежду. Она отобрала у него все до последнего гроша. Валюту она внимательно изучила:

– Деньги настоящие.

Может быть, ему это показалось, но в голосе Джедрик прозвучало неподдельное удивление.

– Вам дали эти деньги перед отправкой на Досади?

– Да.

Она обдумала ответ, и, кажется, он ее удовлетворил. Вместо отобранных у Макки купюр она дала ему несколько монет из своего кармана.

– Вас никто не станет из-за этого беспокоить. Если вам что-то понадобится, просто скажите. Мы, возможно, исполним некоторые из ваших желаний.

Было темно, мрак рассеивали угловые фонари. Наконец, они пришли в то место, куда Джедрик вела Макки. Улица купалась в тусклом сером свете. Какой-то мальчишка лет десяти, скорчившись, сидел на земле, прижавшись спиной к каменной стене. Когда Джедрик и Макки приблизились, мальчик вскочил, вытянулся и коротко поклонился Джедрик.

Она не ответила на это приветствие, но по какому-то тайному сигналу мальчик понял, что Джедрик его заметила. Он снова сел и привалился спиной к стенке.

Когда Макки, пройдя несколько шагов, обернулся, мальчика на месте не было. Он не слышал ни единого звука, не видел никаких сигналов – мальчик просто исчез.

Джедрик остановилась у темного входа, загороженного ажурными металлическими воротами, по бокам которых стояли двое часовых. За воротами виднелся обширный двор, освещенный газоразрядными трубками. Три стены двора были завалены ящиками разных размеров – некоторые были узкими, выше человеческого роста, некоторые – низкими и широкими. Ящики были сложены штабелями, занимавшими почти все пространство двора. Оставался только узкий проход к металлической двери напротив.

Макки коснулся руки Джедрик.

– Что в этих ящиках?

– Оружие, – ответила Джедрик, посмотрев на Макки как на полного идиота.

Металлическую дверь открыли изнутри. Джедрик ввела Макки в большую комнату высотой не меньше двух этажей. Дверь со звонким щелчком захлопнулась за их спинами. Макки заметил вдоль стен несколько человеческих фигур, но не они привлекли его внимание.

Основную часть помещения занимала гигантская клетка, свисающая с потолка на цепях. Прутья клетки светились, словно их нагревали невидимые спирали. В центре клетки, в гамаке, скрестив ноги, сидел говачин. Макки никогда в жизни не видел такого старого говачина. Носовой гребень был покрыт шелушащимися желтыми корками. Тяжелые морщины змеились под слезящимися глазами, тронутыми дегенерацией, которая часто ослепляет говачинов, долгое время лишенных воды. Тело было страшно дряблым, мышцы безвольно обвисали, а узлы между желудочками выглядели сильно запавшими. Гамак поддерживал говачина на весу, приподнятым от пола клетки, который тоже светился энергией.

Джедрик остановилась, глядя то на Макки, то на старого говачина. Она, видимо, ожидала какой-то реакции Макки, но он не был уверен, что она получила то, что искала.

Некоторое время он молча созерцал говачина. Кто это? Пленник? Что означала эта клетка и ее светящиеся неведомым огнем прутья?

Потом Макки перевел взгляд на людей. Шесть вооруженных мужчин стояли в дверях, через которые они с Джедрик только что прошли. Вся комната была завалена самыми разнообразными предметами, но в некоторых из них Макки без труда узнал оружие: копья, мечи, огнеметы, блестящие доспехи, гранаты, пращи…

Джедрик подошла к клетке. Говачин посмотрел на нее без особого интереса. Джедрик откашлялась.

– Приветствую тебя, Пчарки. Я нашла ключ к Стене Бога.

Старый говачин ничего не сказал в ответ, но Макки показалось, что остекленевшие глаза на мгновение вспыхнули.

Джедрик медленно покачала головой, потом снова заговорила:

– У меня появились новые данные, Пчарки. Небесный Занавес был создан существами, которые называются «калебанами». Для нас они выглядят, как солнца.

Пчарки бросил взгляд сначала на Макки, потом на Джедрик. Говачин понял, откуда у Джедрик эти новые данные.

Макки задумался. Кто этот старый говачин? Клетка, наверное, служит тюрьмой. Об этом говорили раскаленные таинственной энергией прутья. Бахранк упоминал о конфликте между видами. Эту комнату контролируют люди. Почему они пленили говачина? Или… не был ли этот посаженный в клетку говачин, этот Пчарки, еще одним тандалурским агентом? Страх сдавил горло Макки. Не проведет ли он остаток своих дней в такой же клетке?

Пчарки хмыкнул, а потом сказал:

– Стена Бога похожа на эту клетку, только она мощнее. – Голос говачина был глухим и хриплым, он говорил на галакте с отчетливым тандалурским акцентом. Макки, утвердившись в своих опасениях, взглянул на Джедрик, и увидел, что она тоже внимательно смотрит на пленника. Недолго помолчав, она заговорила:

– Пчарки с нами давно, очень-очень давно. Нельзя даже сказать, скольким людям он помог бежать с Досади. Может быть, мне удастся уговорить его послужить и мне.

Макки был поражен теми возможностями, на которые намекала Джедрик. Была ли Досади попыткой исследования тайны калебанов? Не здесь ли были спрятаны тайные агенты Арича? Макки как зачарованный уставился на светящиеся прутья клетки Пчарки. Как Стена Бога? Но энергию для Стены Бога давал калебан.

Джедрик снова посмотрела на сидящего в клетке говачина.

– Солнце содержит гигантскую энергию, Пчарки. Ваша энергия недостаточна?

Но внимание Пчарки было целиком поглощено Макки. Раздался старческий голос:

– Человек, скажи мне, ты прибыл сюда по своей воле?

– Не отвечайте ему! – крикнула Джедрик.

Пчарки закрыл глаза. Разговор был окончен.

Довольная этим, Джедрик повернулась и прошла в глубину комнаты, обогнув клетку слева.

– Идите за мной, Макки. – Она не обернулась, но продолжала говорить: – Вам будет интересно узнать, что Пчарки сам спроектировал свою клетку?

– Он сам ее спроектировал? Это тюрьма?

– Да.

– Если он сам ее спроектировал… то почему он не может оттуда выйти?

– Он понял, что должен служить мне, чтобы остаться в живых.

Она потянулась к следующей двери, которая выходила на узкую лестницу. Лестница слева огибала комнату с клеткой. Они вошли в длинный коридор, вдоль стен которого виднелось множество дверей, тускло освещенных потолочными светильниками. Джедрик открыла одну из дверей, и они оказались в устланной коврами комнате шириной четыре и длиной шесть метров. От пола до уровня человеческого пояса стены были обшиты деревянными панелями, на стенах выше панелей висели полки, уставленные книгами. Макки пригляделся: книги, настоящие бумажные книги. Он попытался вспомнить, где и когда он в последний раз видел такое собрание раритетов. Но эти книги не были примитивными, они были досадийским повторением пройденного.

Джедрик сняла парик, остановилась посреди комнаты и посмотрела на Макки.

– Это моя комната. Туалет там. – Она показала на проход между полками. – Это окно… – Она снова указала пальцем на просвет между полками в противоположной стене. – Единственный источник дневного света. Стекло тонировано и пропускает свет только в одну сторону. Это наше лучшее стекло. По досадийским меркам мы в безопасном месте.

Он окинул комнату взглядом.

Ее комната?

Макки был поражен площадью жилого пространства – признак принадлежности хозяйки к досадийской элите. В холле не толпились люди. По стандартам планеты комната Джедрик и вообще все это здание можно было считать цитаделью власти.

Джедрик заговорила. В ее голосе Макки ощутил какую-то лихорадочную нервозность.

– Совсем недавно у меня были другие апартаменты: престижная квартира на склоне Холмов Совета. Я считалась чиновником с большими перспективами. Я имела доступ к самым секретным банковским кодам, за исключением кодов высших должностных лиц, у меня была личная машина с водителем. Теперь… – Джедрик махнула рукой, – я выбрала вот это. Мне приходится питаться вместе с чернью. Теперь на меня не обратит внимания ни один мужчина с высоким положением. Брой думает, что я где-то скрываюсь, где-то в трущобах кварталов. Но у меня есть вот это… – Она обвела рукой свои владения. – И это. – На этот раз она поднесла палец к своей голове. – Мне ничего больше не нужно, чтобы разнести вдребезги Холмы Совета.

Она посмотрела в глаза Макки.

Он ей поверил и сам этому удивился.

Это были не пустые слова.

– Ты определенно мужчина, Макки.

Он не знал, как реагировать на эти слова, но ее дерзость и самоуверенность очаровали его.

– Как же ты потеряла все это, другое…

– Я ничего не теряла. Я просто отбросила это прочь. Мне это было больше не нужно. Я ускорила события так, как не могли предвидеть ни электор, ни даже вы, люди Конфедерации. Брой ждет, когда представится возможность выступить против меня?

Зачарованный Макки смотрел, как она пересекла комнату, подошла к окну и открыла форточку. Потом она нажала на деревянную кнопку под полками и выдвинула из стены двуспальную кровать. Стоя у кровати напротив Макки, она начала раздеваться. Парик она бросила на пол, потом выскользнула из комбинезона и сбросила подушки, облегавшие тело. Кожа ее отливала сливочной белизной.

– Макки, я твоя учительница.

Он молчал. У Джедрик была высокая талия, и вся она была стройная и грациозная, как кошка. На нежной коже виднелись два едва заметных шрама по обе стороны от лонного бугорка.

– Снимай одежду, – сказала она.

Макки с трудом сглотнул.

Она тряхнула головой.

– Макки, Макки, для того чтобы выжить здесь, тебе придется стать досадийцем. Времени у тебя мало, так что раздевайся.

Не зная, чего ожидать, Макки подчинился.

Она внимательно смотрела, как он сбрасывает с себя одежду.

– Твоя кожа светлее, чем я думала, в тех местах, куда не проникает солнце. Мы отбелим твою кожу на лице и руках завтра.

Макки посмотрел на свои руки, на отчетливую линию, проходившую там, где заканчивались манжеты, прикрывавшие запястья. Темная кожа. Он вспомнил, что говорил Бахранк о темной коже и о каком-то месте под названием Пилашские ворота. Чтобы скрыть неожиданную застенчивость, он спросил Джедрик о Пилашских воротах.

– Так Бахранк сказал тебе об этом? Это была глупейшая ошибка. Окраина задумала нападение на город, и охране были отданы глупые приказы. Уцелело только одно подразделение, и все они были темнокожие – как ты. Естественно, сразу возникло подозрение в измене.

– Ах, вот оно что.

Он перевел взгляд на кровать. Она была затянута темным покрывалом.

Джедрик обогнула кровать и подошла к Макки. Она остановилась на расстоянии вытянутой руки от него… Гладкая плоть, тяжелые налитые груди. Он заглянул ей в глаза. Она возвышалась над ним на полголовы, на лице ее было написано холодное и насмешливое удивление.

Макки уловил мускусный запах сексуального возбуждения и ощутил страстное желание. Она опустила глаза, увидела это и рассмеялась. Потом подбежала к нему, опрокинула на кровать и упала рядом с ним, придавив его своим твердым, горячим и жаждущим телом.

Это был самый странный сексуальный опыт в жизни Макки. Не любовный пыл, а яростная атака. Кейла Джедрик рычала, кусалась и царапалась. Когда Макки пытался ее ласкать, она становилась еще злее и безумнее. Самое странное, однако, было то, что она стремилась доставить ему удовольствие, следила за ним, читала его как открытую книгу. Когда все кончилось, он в изнеможении откинулся на спину. Джедрик села на край кровати. Постельное белье превратилось в спутанный ком. Она взяла одеяло и швырнула его на пол, встала и, обернувшись, взглянула на Макки.

– Ты коварен и хитер, Макки.

Он молчал, стараясь успокоить дыхание.

– Ты хотел усыпить меня нежностью, – укоризненно сказала она. – Тебе повезло, что ты попробовал это на мне. Такие фокусы здесь не проходят.

Макки нашел в себе силы сесть и поправить простыню. Расцарапанное плечо невыносимо горело. Болела и укушенная шея. Он подполз к краю кровати и натянул одеяло до подбородка. Она сумасшедшая, она просто безумна.

Джедрик отвернулась, подобрала с пола одеяло, расстелила его на кровати и легла рядом с Макки. Он кожей чувствовал ее оценивающий взгляд из-под нахмуренных бровей.

– Расскажи об отношениях мужчин и женщин на ваших планетах.

Макки поведал ей несколько любовных историй, о которых знал, изо всех сил стараясь не уснуть на полуслове и подавляя непрошеную зевоту. Джедрик не давала уснуть, толкая его рукой в плечо.

– Я тебе не верю, ты все это придумываешь.

– Нет… нет. Это чистая правда.

– У тебя были твои женщины?

– Мои женщины…? Ну нет, они не были моими, на них не распространяется право собственности.

– А дети?

– Что дети?

– Как с ними обращаются, как воспитывают?

Макки вздохнул и рассказал несколько эпизодов из собственного детства.

Она, наконец, оставила его в покое и позволила уснуть. В течение ночи он несколько раз просыпался, каждый раз поражаясь странности ситуации, присутствию Джедрик, которая тихо дышала рядом. Один раз ему показалось, что плечи ее сотрясаются от беззвучных рыданий.

Незадолго до рассвета откуда-то, похоже из соседнего дома, донесся жуткий, нечеловеческий вопль, способный разбудить мертвого. Макки услышал, как изменилось дыхание Джедрик. Он лежал в напряженном ожидании следующего крика или каких-то других звуков, которые могли бы объяснить, что происходит. Но ночная тьма хранила безмолвие. Макки попытался представить себе, что могло стать причиной этого звериного крика: наверняка некоторые пробудились от сна, не зная, что их разбудило (возможно, правда, их это и не волновало). Те, кто спал чутко, ворочались сейчас в постелях, стараясь снова забыться беспокойным сном.

Наконец Макки не выдержал, сел и вгляделся в темноту спальни. Его беспокойство передалось Джедрик. Она повернулась и посмотрела на него в призрачном свете утренних сумерек.

– В кварталах часто раздаются звуки, на которые не стоит обращать внимания, – сказала она.

Она произнесла это примирительным, даже извиняющимся, почти дружелюбным тоном.

– Кто-то кричал, – сказал Макки.

– Я так и поняла.

– Как ты можешь спать, слыша такой вопль?

– Я не спала.

– Но как можно не обратить на это внимание?

– Не надо обращать внимания на звуки, которые ничем не угрожают тебе в данный момент, как и на вещи, с которыми ты ничего не можешь поделать.

– Кого-то ранили.

– Вполне возможно. Но не стоит перегружать свою душу вещами, которые ты не в силах изменить.

– Ты не хочешь это изменить?

– Я изменяю.

Она говорила тоном строгой учительницы, объясняющей элементарные вещи нерадивому ученику. Не было никаких сомнений, что она искренне хочет ему помочь. Ну да, она же сказала, что она – учитель и что он должен стать стопроцентным досадийцем, чтобы выжить.

– Как же ты это меняешь?

– Пока ты не поймешь. Я буду обучать тебя постепенно, шаг за шагом, урок за уроком.

В голове Макки завертелись вопросы.

Чего она от меня сейчас хочет?

Он от всей души надеялся, что не секса.

– Сегодня, – сказала Джедрик, – я познакомлю тебя с родителями троих детей, которые работают в нашей ячейке.

◊ ◊ ◊

Если вы считаете себя беспомощными и слабыми, то неизбежно изберете деспотическое правительство, которое станет вашим хозяином. Следовательно, мудрый деспот поддерживает в своих подданных чувство беспомощности и слабости.

Арич внимательно смотрел на Цейланг в сумрачном зеленом свете своей комнаты отдыха. Она пришла сразу же после ужина, как только Арич вызвал ее. Оба знали причину этого срочного вызова. Им надо было обсудить последние донесения о поведении Макки на Досади.

Старый говачин подождал, пока Цейланг сядет и тщательно прикроет красной мантией свои нижние конечности. Лицо женщины-урива было сосредоточенным, боевая мандибула пряталась в складке кожи. Весь ее облик говорил о сноровке и знании – отличительных чертах высшего класса уривов – при том, что сами уривы не признавали деления на классы. Арича сильно беспокоил тот факт, что уривы учились выживанию через холодное понимание сознающего поведения, через стандарты этого поведения, основанного на древнем ритуале, об истинном происхождении которого можно было только гадать: никаких письменных памятников в истории уривов не было.

Но именно поэтому для выполнения миссии и была выбрана Цейланг.

Арич неопределенно хмыкнул, потом заговорил:

– Что ты можешь сказать мне о последнем донесении?

– Макки обучается очень быстро.

Она говорила на галакте с едва заметной шепелявостью.

Арич согласно кивнул:

– Я бы сказал, что он быстро приспосабливается. Именно поэтому мы его и выбрали.

– Я слышала, вы говорили, что он больше говачин, чем иные истинные говачины.

– Надеюсь, что скоро он станет досадийцем больше, чем сами досадийцы.

– Если уцелеет.

– Это да. Ты все еще ненавидишь его?

– У меня никогда не было ненависти к нему. Вы просто не понимаете всего спектра уривских эмоций.

– Просвети меня.

– Он затронул мою гордость, сильно ее задел. Это требует особой реакции. Ненависть лишь притупит мои способности.

– Но именно я отдал тебе приказы, которые приходится отменить.

– Моя клятва верности говачинам содержит некоторые запреты: например, я не могу возлагать на моих учителей ответственность за непонимание этикета уривов или за его несоблюдение. Это тот же запрет, который позволяет нам служить в Бюро Макки.

– Ты не считаешь Макки одним из своих учителей?

Некоторое время Цейланг внимательно смотрела на Арича, а потом сказала:

– Я не только исключаю его из числа моих учителей, но и знаю, что он прекрасно разбирается в протоколах нашего этикета.

– А если я скажу, что он – один из твоих учителей?

Она снова изучающе посмотрела на Арича.

– Тогда я изменю свою оценку – Макки… и вашу.

Арич тяжело вздохнул.

– Тем не менее, ты должна познать Макки так, чтобы представить себя на его месте. В противном случае ты сильно подведешь нас.

– Я не подведу вас. Я же понимаю, почему вы выбрали меня. Со временем это поймет даже Макки. Он не посмеет пустить мне кровь на судебной арене, и, более того, он не посмеет подвергнуть меня публичному унижению. Если он попытается сделать либо первое, либо второе, половина уривов вселенной начнет охоту на него, неся смерть на своих мандибулах.

Арич медленно покачал головой из стороны в сторону.

– Цейланг! Разве ты не слышала, как он говорил, что ты должна содрать с себя уривскую кожу?

Она молчала, и Арич видел по едва заметным признакам, что в душе Цейланг вскипает гнев: подергивание челюстей, напряжение в раздвоенных конечностях.

После долгого молчания Цейланг заговорила:

– Скажите мне, что это означает, учитель?

– Ты будешь исполнять говачинский Закон, ты будешь действовать так, словно ты второй Макки. Он приспосабливается! Разве ты не видишь этого? Он способен нанести тебе поражение – и нам, – причем так, что все твои уривы вселенной упадут ему в ноги и будут благословлять его имя за его победу. Мы не можем допустить этого. Слишком высоки ставки.

Цейланг задрожала. Было видно, что она сильно растеряна.

– Но я урив!

– Если дело дойдет до судебной арены, то ты уже не будешь уривом.

Цейланг несколько раз вздохнула, успокоилась и взяла себя в руки.

– Вы не боитесь, что если я стану Макки, то не смогу его убить?

– Макки не стал бы колебаться.

Цейланг задумалась над словами Арича.

– Тогда есть только одна причина, по которой вы выбрали меня для этого задания.

Он ждал продолжения.

– Потому что мы, уривы, лучше всех во вселенной перенимаем поведение других видов – как внешнее, так и скрытое.

– Однако не смей полагаться на предполагаемые запреты, которых может и не быть!

Цейланг надолго задумалась, а затем произнесла:

– Вы оказались лучшим учителем, чем я предполагала. Наверное, вы и сами не знаете, насколько вы хороши.

◊ ◊ ◊

Их закон! Это опаснейший фундамент ложных традиций. Он не более чем средство оправдания лживой этики!

Пока они одевались в тусклом свете, проникающем в спальню через единственное окно, Макки решил понять, почему Джедрик считает себя его учителем.

– Ты ответишь на любой мой вопрос о Досади?

– Нет.

Что она хочет утаить от него? Он и сам знал ответ: она ничего не скажет о том, что позволило ей получить и удержать власть.

– Никто не станет возмущаться, что у нас с тобой… был секс?

– Возмущаться? Почему кто-то должен возмущаться?

– Я не…

– Отвечай на мой вопрос?

– Почему я должен отвечать на каждый твой вопрос?

– Чтобы остаться в живых.

– Ты уже знаешь все, что я…

Она небрежно махнула рукой.

– Значит, люди вашей Конфедерации сознающих иногда критикуют половые отношения других. Следовательно, они просто не знают, как использовать секс для получения власти.

Он растерянно моргнул. Ее способность к быстрому и безошибочному анализу была поразительна.

Она смерила его оценивающим взглядом.

– Макки, что бы ты стал здесь делать без меня? Ты еще не понял, что те, кто послал тебя сюда, хотят, чтобы ты здесь погиб?

– Или выжил каким-то одному мне ведомым способом.

Она оценила его ответ. Это была еще одна мысль о Макки, которую она отложила на потом. В самом деле, может быть, он и обладал талантами, которые она пока не сумела выявить с помощью наводящих вопросов. Джедрик сильнее всего раздражало то, что она недостаточно хорошо знала Конфедерацию, чтобы исследовать подобные сферы. Сейчас у нее просто не было на это времени. Ответ Макки вызывал беспокойство. Было такое впечатление, что как бы она ни поступила, ее действия предрешены силами, о которых она не знала практически ничего. Они вели ее на поводке точно так же, как она сама вела Броя… Так же, как те таинственные говачины Конфедерации, которые – и это было очевидно – вели Макки. Бедный Макки… Она отбросила эти мысли как абсолютно бесплодные в данной ситуации. Нужно заняться его талантами. Все, что она узнает, позволит приоткрыть завесу тайны над Конфедерацией сознающих.

– Макки, я обладаю значительной властью над людьми и даже над некоторыми говачинами кварталов – да и других мест. Для этого мне нужны силы – например, вооруженные отряды.

Он согласно кивнул. Она говорила так, как говорят взрослые люди с детьми, но он смирился с этим, понимая, что Джедрик поступает подобным образом из самых лучших побуждений, стремясь позаботиться о нем.

– Сначала мы пойдем, – сказала она, – в ближайший тренировочный пункт, где занимается одно из моих подразделений.

Она вывела его в холл, а затем на лестницу, огибавшую помещение с клеткой. Макки, однако, вспомнил о Пчарки, подумав о том громадном пространстве, которое зачем-то было отведено этому странному существу.

– Почему вы держите Пчарки в клетке? – спросил он, обращаясь к спине Джедрик.

– Чтобы я могла ускользнуть.

Она не стала объяснять этот странный ответ.

Они вышли во двор, стиснутый мощными стенами окружавших его домов. Над головой в бездонной дали виднелся крошечный кусочек неба. Двор был освещен светящимися трубками, и между домами было достаточно светло. Посреди двора, обратившись лицом друг к другу, застыли два подразделения, состояшие из мужчин и женщин. Все были вооружены: оружие представляло собой трубку с коротким выступом. По сторонам от подразделений стояло несколько человек, наблюдающих за действом. В двери находился контрольно-пропускной пункт, который прошли Макки и Джедрик.

– Это ударный отряд, – сказала Джедрик, кивнув в сторону вооруженных людей. Она отвернулась и вполголоса заговорила о чем-то с часовым на КПП.

Макки прикинул численность отряда – около двухсот человек. Очевидно, занятия прекратились из-за появления Джедрик. Отряды состояли из юнцов, едва ли успевших понюхать пороха. Вид этих солдат заставил Макки заново оценить свои способности.

По тону общения Джедрик с часовыми можно было понять, что они хорошо знакомы. Молодые люди внимательно слушали все, что говорила им Джедрик. Часовые тоже показались ему слишком молодыми для возложенной на них ответственности.

Тренировочный лагерь – это совсем иное дело. Он был удручающе похож на другие подобные ристалища, коими изобиловали остальные планеты Конфедерации. Представители некоторых видов просто обожали игры в солдатики и в войну, и, пользуясь этой приманкой, агенты Бюро часто проникали в общества, в которых на оружие смотрели, как на фетиш.

Сквозь вездесущую вонь Макки уловил запах еды. Он потянул носом воздух и принюхался.

Обернувшись к нему, Джедрик сказала:

– Курсантов только что покормили. Это часть их платы.

Казалось, она просто читает его мысли. Вот и теперь она, произнеся фразу, ждала его реакции.

Макки осмотрел маленький плац. Их только что здесь кормили? На земле не было никаких объедков, никаких крошек. Он вспомнил о ресторане, с запозданием сообразив, что еде здесь уделялось первостепенное внимание.

Джедрик снова с легкостью прочитала его мысли.

– Ничего не пропадает, – сказала она и отвернулась.

Макки проследил за ее взглядом. На противоположном краю двора стояли четыре женщины с оружием. Внимание Макки вдруг привлекла одна из женщин, уже не молодая, по виду быстрая и сноровистая. В руках она держала… Нет, этого просто не может быть, но… Джедрик подошла к этой женщине, за ней последовал Макки и впился глазами в оружие. Это была увеличенная копия пистолета из его набора! Джедрик обратилась к женщине:

– Это новинка?

– Да, Стигги принес ее сегодня утром.

– Полезная вещь?

– Мы думаем, что да. Кучность стрельбы и мощность взрыва лучше, чем у наших образцов.

– Отлично, продолжайте.

За спинами женщин стояли, выстроившись у стены, другие курсанты. Одна из них, однорукая пожилая женщина, изо всех сил старалась привлечь внимание Джедрик, когда та вела Макки к ближайшей двери.

– Вы не можете сказать…

– Не сейчас.

Войдя в проход за дверью, Джедрик обернулась и посмотрела в глаза Макки.

– Каковы твои впечатления? Быстро!

– Подготовка слишком однообразна.

Очевидно, что Джедрик были нужны его инстинктивные реакции, ответы, не контролируемые разумом. Ответ явно вызвал у нее неудовольствие; то была эмоциональная открытость, которую Макки еще предстояло оценить. Джедрик кивнула:

– Это ударный отряд. Солдаты должны быть взаимозаменяемы. Подожди здесь.

Она вернулась во двор. Макки смотрел, как Джедрик подошла к женщине с пистолетом и о чем-то поговорила с ней. Вернувшись, она кивнула Макки – уже одобрительно.

– Что-нибудь еще? – спросила она.

– Они чертовски молоды. Тебе нужно несколько закаленных боевых офицеров, чтобы сдерживать их пыл.

– Да, я уже позаботилась об этом. Далее, Макки, я хочу, чтобы ты каждое утро вместе со мной выходил во двор и в течение часа наблюдал за тренировками. Не вмешивайся. О своих впечатлениях докладывай лично мне.

Он кивнул. Ясно, она считает его полезным, а это шаг в нужном направлении. Но задание, само по себе, было совершенно идиотским. Эти бесшабашные юнцы получат в руки такое мощное оружие, что Досади может стать необитаемой. Однако во всей ситуации было что-то атавистически привлекательное. Было бы глупо это отрицать. В человеческой душе есть нечто, склонное к массовому насилию, – к любому насилию. Это имело отношение к человеческой сексуальности, к древним инстинктам, управлявшим человеком с незапамятных времен.

Джедрик двинулась дальше.

– Не отставай, – бросила она через плечо.

Теперь они поднимались наверх по какой-то внутренней лестнице, и Макки, стараясь не отстать, не переставал думать о пистолете в руке той женщины. Быстрота, с которой они изготовили его увеличенную копию, поразила Макки. Так вот почему Арич так боится Досади.

Дойдя до вершины лестницы, Джедрик постучала в дверь. Мужской голос ответил:

– Входите.

Дверь распахнулась, и Макки оказался в маленьком пустом помещении, в дальней стене которого был виден проем. Проем вел в следующее, более обширное помещение. Оттуда раздавался невнятный говор множества голосов. В центре комнаты находился стол, вокруг которого полукругом стояло пять стульев. Окон здесь не было, но бестеневой светильник в потолке обеспечивал ровное достаточно яркое освещение. Низкий стол был завален цветными картами с графиками и стрелками.

Шелест ткани привлек внимание Макки к открытому проему. Низкорослая стройная женщина в белом просторном кителе, с седыми волосами и проницательными темными глазами вошла в комнату в сопровождении более высокого мужчины в такой же белой форме. Взгляд у женщины был жесткий и властный. Мужчина выглядел старше женщины, но волосы его были черны как вороново крыло. Глаза выдавали человека, привыкшего приказывать. Женщина заговорила:

– Простите за опоздание, Джедрик. Мы изменили планы. Теперь у Броя нет возможности предотвратить трансформацию разрозненных беспорядков в полномасштабные военные действия.

Макки удивил униженный, подобострастный тон женщины. Она считала себя ниже рангом, чем Джедрик. Мужчина вел себя так же. Он указал на стул.

– Прошу вас, садитесь. На этих картах представлен наш план.

Когда женщина повернулась к Макки, он уловил в ее дыхании какой-то очень знакомый запах. В кварталах он несколько раз его ощущал. Женщина продолжала говорить, пока Джедрик и Макки усаживались на стулья.

– Здесь не было никаких неожиданностей. – Она показала какой-то график на карте.

В разговор вмешался мужчина:

– Мы уже говорили вам раньше, что Трия готова перейти к активным действиям.

– У нее возникли проблемы, – сказала Джедрик.

– Но Гар…

Это сказала женщина, однако Джедрик не дала ей договорить:

– Я знаю. Гар сделает все, что скажет Трия. Дочь руководит отцом. Он считает, что она уникальна, что она способна…

– Мы же говорим не о ее способностях, – сказал мужчина.

Снова горячо заговорила женщина:

– Да, это результат ее влияния на Гара, что…

– Никто из них не предвидел моих действий, – сказала Джедрик, – но я сумела предвосхитить их ответ.

Мужчина склонился над столом и приблизил свое лицо к лицу Джедрик. Макки внезапно показалось, что этот человек похож на опасного дикого зверя, чьи действия невозможно предсказать. Руки его дергались, когда он говорил:

– Мы передали вам все подробности наших находок, ознакомили со всеми нашими выводами. А теперь вы говорите, что не разделяете нашу оценку…

– Вы неправильно меня поняли, – сказала Джедрик.

Женщина сделала шаг назад и кивнула.

Джедрик продолжала:

– Уже не в первый раз мне приходится заново оценивать ваши выводы. Слушайте меня: Трия оставит Броя, когда будет к этому готова, а не тогда, когда к этому будет готов Брой. То же самое касается всех, кому она служит, даже Гара.

Мужчина и женщина хором спросили:

– Оставит Гара?

– Она оставит кого угодно. Трия служит только Трии. Никогда не забывайте об этом. В особенности не забывайте, если она перейдет к нам.

Мужчина и женщина молчали.

Макки обдумывал сказанное Джедрик. Ее слова говорили о том, что кто-то на Досади преследовал не только личные цели. Тон Джедрик можно было понять безошибочно: она не доверяла Трии и выступала против нее, потому что та отстаивала лишь свои, эгоистические амбиции. Следовательно, Джедрик служила каким-то объединяющим, но не высказанным целям. Был ли это «видоориентированный» патриотизм? Агенты БюСаба всегда готовы к таким опасным формам племенного безумия. Его не обязательно надо было подавлять, нужно следить, чтобы его взрыв не привел к насилию, смертельно опасному для Конфедерации.

Женщина в белом кителе, подумав, заговорила:

– Если Трию невозможно вписать… То есть мы можем использовать ее эгоизм для того, чтобы ее сдержать. – Она поправила себя. – Если вы не считаете, что мы сможем убедить ее, то мы натравим на нее Броя. – Она пожевала нижнюю губу, а в глазах ее промелькнул страх.

Джедрик недоверчиво поморщилась:

– Что вы подозреваете?

Женщина ткнула в одну из лежавших на столе карт:

– Гар до сих пор участвует в принятии важных решений. Этого не должно быть, но такова реальность. Если он…

Заговорил с угодливым подобострастием мужчина:

– Он оказывает какое-то влияние на Броя!

Женщина с сомнением покачала головой:

– Или Брой играет в какую-то неизвестную нам игру.

Джедрик посмотрела на женщину, на мужчину, потом на Макки. Она говорила, как будто обращаясь к Макки, но говорила для всех:

– Это особое дело. Гар что-то открыл Брою, и я знаю, что именно. Ничто другое не может заставить Броя вести себя так, как он себя ведет. – Она кивнула в сторону карты. – Они у нас в руках!

Женщина отважилась задать вопрос:

– Мы сделали все правильно?

– Даже лучше, чем вы думаете.

Мужчина улыбнулся и произнес:

– Может быть, пришло время поговорить о расширении площади наших апартаментов? Эти чертовы дети постоянно двигают мебель, на которую мы то и дело натыкаемся…

– Не сейчас!

Джедрик встала. Вслед за ней поднялся и Макки.

– Я хочу посмотреть на детей, – сказала Джедрик.

Мужчина обернулся к проему:

– Идите-ка все сюда, Джедрик хочет вас видеть!

Из соседней комнаты стремглав выбежало трое детей. Женщина на них даже не взглянула. Мужчина же лишь окинул их сердитым взглядом. Заговорил он не с детьми, а с Джедрик:

– Они уже почти неделю не носят еду в дом.

Макки, заметив, как внимательно разглядывает детей Джедрик, принялся делать то же самое. Дети выстроились в ряд, встав у стены, и по их лицам невозможно было понять, как они отнеслись к неожиданному вызову. Детей было трое – две девочки и один мальчик. Справа стояла девочка лет девяти, слева – вторая девочка пяти или шести лет; мальчик был старше – лет двенадцати-тринадцати. Он удостоил Макки взглядом. Это был взгляд хищника, с вожделением взирающего на потенциальную жертву, но хищник был сыт и поэтому не двигался с места. Все трое были чем-то похожи на мать, но и отец не смог бы от них отказаться – те же глаза, посадка ушей, нос…

Джедрик удовлетворилась осмотром и жестом указала на мальчика:

– Отправьте его во вторую учебную команду.

– Как это вовремя, – обрадовалась женщина. – Мы будем только рады сбыть его с рук.

– Идем, Макки.

В холле Джедрик сказала:

– В ответ на твой вопрос могу сказать: это типичные дети.

Макки, потерявший от удивления дар речи, судорожно сглотнул. Какие великие цели у этих людей: иметь жилье достаточной площади, чтобы не натыкаться на мебель. В союзе этой супружеской пары он не почувствовал никакой любви. Они были друг для друга удобными спутниками. Когда они говорили, было видно, что они не вызывают друг у друга никаких эмоций. Макки было трудно представить себе, как эта парочка занимается сексом, но, очевидно, что они это делали, иначе откуда бы у них появилось трое детей.

Внезапно Макки осенило. Конечно же, они и не могут выказывать никаких эмоций! Как еще могут они защититься? Единственное, что ценилось на Досади, – дубина, которой можно было загнать человека в чужое стойло. Но было и еще кое-что.

Макки спросил, глядя в спину шедшей впереди Джедрик:

– Эта пара употребляет наркотики?

Удивительно, но Джедрик остановилась и обернулась:

– Как еще я могу удерживать при себе эту парочку? Вещество, к которому они пристрастны, называется «дис». Это очень редкая субстанция. Ее привозят с далеких гор, которые расположены за… Ну, в общем, очень далеко. Окраина посылает детей за дисом. Они добывают его для меня. По дороге из пятидесяти детей погибают иногда тридцать. Ты осознаешь масштабы всего этого, Макки?

Они продолжили спуск.

Макки, понимая, что ему только что преподали следующий урок о Досади, мог только идти за Джедрик и безмерно удивляться, пока она вела его в комнату, где лаборанты принялись отбеливать его чрезмерно загорелые руки и лицо.

Когда они вышли из помещения, Макки уже никому не мог напомнить своим видом о Пилашских воротах.

◊ ◊ ◊

Когда инструменты насильственных действий есть у большей части народа, ничто не может быть опасней для власти, чем беззаконие и несправедливость, ибо беззаконие и несправедливость порождают мщение.

– Все это уже невозможно называть беспорядками, – сказал адъютант, низкорослый говачин с острым личиком, глядя на Броя, сидящего перед молчавшим коммуникатором. На стене за спиной помощника висела карта, ярко светившаяся в лучах утреннего солнца, падавших в кабинет через восточные окна. Под картой, на столике, стоял компьютерный терминал, в котором время от времени что-то щелкало.

В двери показался Гар, заглянул в помещение, как будто кого-то искал, и сразу вышел.

Брой, отметив его появление, посмотрел на карту:

– Мы так и не знаем, где она залегла на дно?

– Ничего определенного.

– Тот, кто провел Макки по улицам…

– Это какой-то рядовой.

– Куда они ушли?

Адъютант показал на карте место – скопление домов на северо-западе кварталов.

Брой воззрился на пустой экран коммуникатора. Его снова обвели вокруг пальца. Он это понимал. Чертова человеческая баба! Насилие в городе уже переступало черту полномасштабной войны. Говачины против людей. Пока нет даже намека на то, что удастся найти склады Гара на Окраине – его кощунственные фабрики. Такое неустойчивое положение нельзя было больше терпеть.

Коммуникатор ожил. Поступило донесение: бои идут у двадцать первых ворот. Брой бросил взгляд на карту. Произошло уже больше ста столкновений вдоль всего периметра. В донесении говорилось о применении нового оружия и безуспешной попытке захватить его образцы.

Двадцать первые ворота?

Это недалеко от того места, откуда появился Макки.

В голове Броя начала складываться новая мозаика. Он взглянул на адъютанта, застывшего у карты в ожидании указаний.

– Где Гар?

Они вызвали других помощников, отправили на поиски вестового, но Гара найти не смогли.

– Где Трия?

Ее найти тоже не удалось.

Фанатики Гара пока соблюдали нейтралитет, но подняли голову сторонники Джедрик. Все указывало на то, что эти последние прекрасно понимали, насколько сдали свои позиции Гар и Трия.

Я-то думал, что один понимаю это.

Брой колебался.

Почему Бог не мог предупредить его?

Брой чувствовал себя обманутым и преданным в своих самых сокровенных помыслах. Это оказало очищающее воздействие на его разум. Теперь он мог рассчитывать только на себя, полностью понимая всю широту и масштаб замыслов Джедрик. Может быть, Джедрик его союзница и разделяет его цели? Эта возможность немного рассеяла его мрачность.

Он посмотрел на подчиненных, доложивших об отсутствии Гара и Трии, и начал отдавать собственные единоличные приказы:

– Выведите весь личный состав из кварталов, за исключением северо-восточного коридора. Усильте охрану этого района. Всем остальным отступить на второй ярус стен. Оставьте людей внутри периметра. Блокируйте все ворота. Выполняйте!

Последнее слово Брой буквально выкрикнул, видя, что адъютанты колеблются.

Возможно, было уже поздно. Он понял, что попался на приманку Джедрик, – она смогла обхитрить его. Было ясно, что она создала в своем сознании точную имитационную модель Броя. Она сделала это, будучи всего лишь старшим офицером связи. Невероятно! Ему было почти жаль Гара и Трию. Они вели себя, как марионетки, плясавшие на веревочках, которые дергала Джедрик.

Да и я вел себя не лучше.

До него вдруг дошло: вероятно, она знает даже, что у него неизбежно наступит прозрение. Он преисполнился восхищением. Какой великий ум, какие способности!

Великолепная работа!

Успокоившись, он приказал собрать женщин-говачинов в бастионах внутреннего гралуза. Он давно на всякий случай приказал возвести эти бастионы. Народ еще поблагодарит его за такую предусмотрительность. Во всяком случае, те, кто выживет в ближайшие несколько часов.

◊ ◊ ◊

Атака, совершаемая теми, кто не боится и ищет смерти, не может быть отражена даже самой совершенной обороной.

На третье утро у Макки было такое впечатление, будто он провел на Досади всю свою жизнь. Это место требовало постоянного напряжения внимания.

Он стоял один в комнате Джедрик, рассеянно глядя на неубранную постель. Кейла надеялась, что к ее возвращению он приведет жилье в порядок, и он это знал. Она велела ему подождать, а сама ушла по каким-то неотложным делам. Оставалось только подчиниться.

Но его отвлекали другие мысли, не связанные с незаправленной кроватью. Теперь Макки понимал, откуда растут ноги у страха Арича. Говачины Тандалура могли бы легко уничтожить эту планету – даже если бы знали, что, сделав это, они взорвут кровавый регион, с которым каждый сознающий связывал свои самые сокровенные страхи. Теперь все было понятно. Он не мог понять другого: каким образом он, Макки, мог, по мнению Бегущих, предотвратить принятие этого чудовищного решения?

Здесь крылась какая-то неразрешимая пока загадка.

Макки ступнями ощущал Досади как какой-то злокачественный организм, и этот организм изо всех сил не желал открывать ему свои секреты. Эта планета – враг Конфедерации сознающих, и все же эмоционально он сейчас был на стороне Досади. Такая позиция была предательством в отношении БюСаба, нарушением клятвы легума и изменой всему. Но он ничего не мог поделать с этим ощущением и не мог притворяться, что не испытывает его. На протяжении жизни всего нескольких поколений Досади превратилась в нечто совершенно особенное и уникальное. В нечто чудовищное? Досадийцев можно считать чудовищами, если только смотреть на них сквозь призму собственных взлелеянных мифов. Досади может стать великим очищением для Конфедерации – самым великим за всю ее историю.

Да и история эта, если посмотреть на нее беспристрастно, не может вызывать ничего, кроме отвращения. Взять хотя бы говачинов Арича. Говачинский Закон? К черту этот тряпичный говачинский Закон!

В комнате Джедрик было тихо. До боли тихо.

Он знал, что на улицах Чу идет настоящая война между говачинами и людьми. Раненых бегом проносили через двор, когда он был там с Джедрик. После этого она отвела его на свой командный пункт, расположенный над комнатой, где находился Пчарки. Он стоял неподалеку, смотрел, как она распоряжается, и ощущал себя зрителем какого-то театрализованного действа. Это было потрясающее зрелище: Брой сделает это, Брой отдаст такой-то приказ. И каждый раз донесения говорили о том, что Джедрик действительно умеет предвосхищать действия противника.

Иногда Джедрик упоминала Гара и Трию. Была заметна едва уловимая разница, с какой она говорила о Трии или о Гаре.

Во вторую совместную ночь Джедрик возбудила его сексуальный аппетит нежно и ласково. Она мурлыкала и подчинялась его капризам, а потом приподнялась на локтях и холодно улыбнулась:

– Видишь, Макки, я могу играть и по твоим правилам.

Его потрясло, что эта фраза открыла в нем ту область сознания, о которой он раньше даже не подозревал. Было такое впечатление, что она вывернула всю его прошлую жизнь наизнанку и представила ее на обозрение.

И наблюдателем этого зрелища был он сам.

Другие существа формируют длительные отношения и поддерживают их, строя надежный эмоциональный фундамент. Но он – произведение БюСаба, говачинов… и многого-многого другого, что было до этого. Теперь ему вдруг стало ясно, почему говачины выбрали для этой миссии именно его, почему они готовили его к ней.

Я был порочен, и они могли воссоздать меня таким, каким я был нужен им!

Ну ничего, говачины еще сильно удивятся тому, что они произвели. Доказательством служит сама Досади. Они, вероятно, не догадываются, что́ именно породили в Макки.

Эта горечь, которую он сейчас испытывал, копилась и созревала в нем годами. Одиночество в жизни, посвященной почти исключительно БюСабу, – теперь он осознал его, соприкоснувшись с одиночеством этой насильственно изолированной планеты. Невероятная смесь эмоций вырвалась на поверхность, и он чувствовал, что в нем разгорается стремление к новой цели.

К власти!

Да… вот что значит почувствовать, каково это – быть досадийцем!

Он отвернулся от холодной улыбки Джедрик и натянул одеяло до подбородка.

Спасибо тебе, любящий учитель.

Эти мысли блуждали в его голове, пока он стоял один в комнате на следующий день. Подумав, он принялся заправлять кровать. После всех откровений Джедрик снова принялась выспрашивать его о прежних воспоминаниях. Иногда она засыпала, но тут же просыпалась с новым вопросом.

Будущее не сулило ничего хорошего, но несмотря на это Макки чувствовал, что его долг – разобраться во всех нюансах поведения Джедрик. Не было такого абсурда, который не мог быть реальным на Досади. Он должен нарисовать достоверную картину этого общества и его движущих сил.

До возвращения в комнату Джедрик он вместе с ней присутствовал на занятиях учебной команды. Курсанты были вооружены новыми образцами, взятыми из его футляра, и он понял, что эта площадка была для Джедрик испытательным полигоном, – и таких полигонов у нее много.

Макки пока не сказал Джедрик, что солдаты Арича могут насильственно уничтожить народ Досади. Было глупо говорить об этом на рассвете. Даже когда они были в крошечном туалете, она продолжала изводить его бесконечными вопросами.

Макки удалось ненадолго отвлечь ее разговорами о Пчарки. В чем заключалась сила этой клетки, какая энергия ее питала? Своим предположением он вызвал у Джедрик замешательство.

– Пчарки знает что-то ценное и надеется обменять эти сведения на свою свободу.

– Откуда ты знаешь?

– Это же очевидно. Скажу больше: он явился сюда по своей воле… с какой-то своей целью.

– Однако ты способный ученик, Макки.

Она откровенно смеялась над ним, и Макки окинул ее горящим взглядом:

– Ну хорошо! Я не знаю этой цели, но, может быть, и ты только воображаешь, что знаешь ее.

На мгновение в глазах Джедрик промелькнуло опасное выражение. Потом огонь погас, и она спокойно сказала:

– Через ваши люки перескока сюда явилось очень много дураков, но Пчарки самый первый глупец из них. Я знаю, зачем он явился сюда. Здесь были многие, такие же, как он. Теперь… остался только он один. Брой при всем его могуществе и власти не может найти своего собственного Пчарки. И это я, Кейла Джедрик, причиняю ему такую головную боль.

Слишком поздно она поняла, что Макки расчетливо заманил ее в эту западню, заставил приоткрыться. Как он это сделал? Он слишком быстро учится, слишком быстро и слишком много. Было бы опасно недооценивать этого пришельца из-за Стены Бога.

Она снова начала выпытывать у него вещи, которые он еще не открыл. Его спасло появление адъютантов, доложивших о необходимости осмотреть новое оружие. Для этого нужны были Джедрик и Макки.

После осмотра оружия они отправились на командный пункт, а потом пошли завтракать в столовую квартала. Во время завтрака Макки забросал Джедрик вопросами о столкновениях и боях. Каков их масштаб? Использовали ли ее люди оружие, добытое из его футляра? Побеждают ли люди Джедрик?

В некоторых случаях она просто не отвечала на его вопросы, попросту их игнорируя. По большей части ответы ее были краткими, состоящими из одного слова. Да. Нет. Нет. Да. Макки понимал, что она отвечает так односложно, чтобы просто отделаться от него. Он отвлекал ее от чего-то более весомого. Ей сообщили что-то важное, и он пропустил, что именно. Это злило Макки, но он изо всех сил старался скрыть эмоции и пробить стену озабоченности Джедрик. Странно, но она несколько оживилась, когда он заговорил о родителях тех троих детей:

– Ты обозначила какое-то совершенно определенное место: за пределами… за пределами чего?

– Гар думает, что я ничего такого не знаю. Он думает, что только его фанатики-смертники имеют каналы связи с Окраиной.

Он уставился на нее, едва не открыв рот. Его вдруг поразила неожиданная мысль. Он уже достаточно много знал о Гаре и Трии. Она отвечала на его вопросы откровенно, не скрывая, что использует Макки для того, чтобы прояснить собственные мысли. Но фанатики-смертники?

– Эти фанатики гомосексуальны?

Она вздрогнула:

– Откуда ты знаешь?

– Это просто догадка.

– Какая, собственно, разница?

– Но это так?

– Да.

Теперь вздрогнул Макки.

Джедрик и не думала отступать:

– Объясни!

– Когда народ по какой-то причине доходит до точки, в которой речь идет о выживании вида, нужно лишь немного подтолкнуть его вперед, и тогда у многих возникает желание умереть.

– Ты опираешься на исторические свидетельства?

– Да.

– Приведи пример.

– За редким исключением, первобытные люди в эпоху родоплеменных отношений приберегали своих гомосексуалистов в качестве ударных отрядов войска, способных на самоубийственные действия. Они были войсками последнего резерва, их посылали в бой, когда терять было уже нечего. Например, такими были берсерки, от которых ожидали самопожертвования, и они сами не боялись смерти.

Она потребовала, чтобы он объяснил, кто такие берсерки, и по ее виду Макки понял, что Джедрик ему поверила. Подумав, она заговорила:

– Что вы, люди Конфедерации, делаете с такими наклонностями?

– Мы принимаем меры, чтобы направить энергию всех типов полового влечения в конструктивное русло, направить на созидание и выживание. Мы защищаем их от перегрузок всякого рода, чтобы они не причинили вред представителям того или иного биологического вида.

Только потом Макки понял, что она так и не ответила на его вопрос: за пределами чего? Но она уже тащила его в конференц-зал, где собралось больше двадцати человек, включая уже знакомых Макки родителей, подготовивших справку о Гаре и Трии. До Макки вдруг дошло, что он даже не знает имен этих людей.

Незнание людей по их внешности и именам ставило Макки в невыгодное положение, чего следовало всеми силами избегать. Естественно, все присутствующие прекрасно знали важных людей по именам и, когда называли какое-то имя, переходя к следующей теме, делали это так быстро, что он не успевал понять, о ком именно идет речь. Однако ему удалось найти ключ к решению этой проблемы. Их память была зафиксирована на отсылках к относительным способностям каждого из присутствующих, к относительной опасности каждого из них. Они не скрывали свои эмоции, они просто умели ими управлять. Их сознание не затуманивалось такими эмоциями, как любовь или дружба. Эти вещи ослабляют, им нет места в психике нормального досадийца. Все основывалось на жестком принципе «услуга за услугу», и валюту нужно было иметь наготове – любую валюту, впрочем, за нее могло сойти все ценное. Макки, которого со всех сторон донимали вопросами, понимал, что у него есть только один реальный актив: он был ключом, которым можно отпереть Стену Бога. Это очень важный актив, но, к несчастью, он был в распоряжении полного идиота.

Сейчас они хотели получить больше информации о фанатиках-смертниках. Они выжали его досуха, а потом отослали прочь, как родители отсылают в детскую ребенка, прочитавшего гостям стишок, чтобы уже без него обсудить по-настоящему важные дела.

◊ ◊ ◊

Чем больше контроля, тем больше контроля потребуется в дальнейшем. Это путь к хаосу.

На четвертое утро битвы за Чу Трия пребывала в отвратительном настроении. Ее отряды захватили и удерживали всего одну восьмую территории кварталов, причем ту часть, которая была застроена низкими зданиями, если не считать коридора Броя, ведущего к Окраине. Трии очень не нравилось, что Джедрик имеет возможность просматривать всю территорию, занятую фанатиками-смертниками. Большинство командиров, принявших сторону Трии, начали задумываться о целесообразности происходящего, особенно после того, как поняли, что в этом анклаве недостаточно производство пищи для снабжения армии. Плотность населения в захваченном анклаве ужасала – она втрое превосходила норму средней плотности населения кварталов.

Пока ни Брой, ни Джедрик открыто не выступали против Трии. Правда, она поняла, что Джедрик очень искусно загнала ее в это положение. Джедрик сумела отсечь Трию от Броя, как острым ножом. Пути назад не было. В данной ситуации Брой уже не примет помощи людей. Это тоже говорило о той дьявольской тщательности, с какой Джедрик разрабатывала свои планы.

Ночью Трия перенесла свой командный пункт в высотное здание, выходящее окнами на склоны северного каньона. Только река с единственным подземным туннелем отделяла ее от Окраины. Спала Трия плохо, ее мучили дурные сновидения. Больше всего ее беспокоил тот факт, что ни одна из разведывательных групп, посланных на Окраину, до сих пор не вернулась, хотя никакой стрельбы на уступах, принадлежавших Окраине, замечено не было. Но сведений от командиров не поступало.

Почему?

Она снова оценила свое положение, выискивая какие-то преимущества, любые преимущества. Одна из линий обороны своим флангом упиралась в коридор Броя, ведущий на Окраину, другая линия протянулась вдоль реки с единственными воротами, а третья часть извилистой полосой тянулась от пятой стены к реке.

По ту сторону коридора Броя слышались звуки сражения.

Солдаты Джедрик пользовались очень шумным оружием. Иногда снаряды долетали до анклава, занятого отрядами Трии. Такое случалось редко, но ее ряды несли потери, и взрывы, кроме того, плохо сказывались на моральном состоянии бойцов. Это была главная проблема фанатиков: они требовали действий, требовали смерти – смерти в бою.

Трия посмотрела на реку, различая плывущие по ее ядовитым волнам трупы людей и говачинов. Мертвых говачинов было больше, чем мертвых людей. Она отвернулась от окна, вышла в соседнюю комнату и разбудила Гара.

– Нам надо связаться с Джедрик, – сказала она.

Гар сонно протер глаза:

– Нет! Нам надо дождаться сообщений от наших людей на Окраине.

– Фу-у!

Она редко так откровенно выражала свое презрение к отцу.

– Мы не получим никаких сообщений. Об этом позаботились Брой и Джедрик. Я не удивлюсь, если узнаю, что они совместными усилиями изолируют нас.

– Но мы же…

– Заткнись, отец! – Она подняла руки и зло посмотрела на них. – Я никогда не была лучшей советницей Броя. Я всегда это подозревала. Я слишком сильно на него давила. Прошлой ночью я проанализировала мои прежние решения. Джедрик преднамеренно делала все, чтобы я хорошо выглядела в глазах Броя. Как же она здорово это обтяпала!

– Но наши силы на Окраине…

– Может быть, они уже не наши! Наверное, это силы Джедрик.

– Даже говачины?

– Даже говачины.

У Гара зазвенело в ушах. Связаться с Джедрик? Отказаться от власти?

– У меня хватает ума понять слабость наших сил, – сказала Трия. – Нас могут заманить в ловушку и заставить бессмысленно израсходовать наши ресурсы. Этого не понимал Брой, но прекрасно поняла Джедрик. Посмотри на выступы вдоль периметра!

– Какое значение эти выступы…

– Их можно отсечь и взять в клещи! Даже ты способен это понять.

– Тогда надо отступить и выровнять…

– И сократить занятую нами территорию? – Она удивленно посмотрела на отца. – Если я просто скажу, что собираюсь это сделать, наши солдаты разнесут нас самих вдребезги. Как раз сейчас они…

– Тогда наступай!

– Чего мы этим добьемся?

Гар понимающе кивнул. Джедрик, отступая, минирует местность и уничтожит на этих минных полях всех фанатиков. Территории у Джедрик было много, она могла пойти на такой шаг. Ясно, что на это она и рассчитывала.

– Значит, нам надо отрезать коридор Броя.

– Именно этого ждет от нас Джедрик. Она – единственный человек, с которым мы можем вступить в переговоры, поэтому мы должны с ней связаться.

Гар был в отчаянии и лишь горестно покачал головой.

Но Трия еще не закончила:

– Джедрик пойдет на уступки и допустит нас к власти на Окраине, если мы начнем переговоры сейчас. Брой этого никогда не сделает. Теперь ты понимаешь, какую ошибку ты допустил?

– Но Брой собирался…

– Ты не выполнил мои распоряжения, отец. Теперь ты видишь, почему я всегда старалась удерживать тебя от самостоятельных решений.

Гар смущенно умолк. Это была его дочь, но от нее исходила явная опасность.

Трия снова заговорила:

– Сейчас я отдам приказ всем нашим командирам. Им будет приказано держаться до последнего любой ценой. Им нужно сказать, что мы с тобой вступим в переговоры с Джедрик, и объяснить, почему мы это делаем.

– Но как можно…

– Мы позволим захватить себя в плен.

◊ ◊ ◊

ВОПРОС: Кто управляет правителями? ОТВЕТ: Энтропия.

Многие силы, словно сговорившись, мешали Макки. Очень немногие, кроме Джедрик, отвечали на его вопросы. Многие отвечали ему, как слабоумному. Джедрик обращалась с ним, как с ребенком, возможности которого только предстояло выяснить. Он понимал, что временами просто забавляет ее. Иногда она наказывала его: смотрела на него злым взглядом, игнорировала его или уходила – или хуже того, отсылала его прочь.

Был вечер пятого дня битвы за Чу, и силы Броя до сих пор удерживали центр города и узкий коридор, ведущий к Окраине. Макки знал это из сообщений, которые ему удалось подслушать. Он стоял в маленькой комнатке, примыкающей к командному пункту. В комнате находилось четыре топчана, на которых урывками отдыхали Джедрик и ее командиры. Единственное высокое узкое окно смотрело на южную оконечность Окраины. Макки было трудно осознать, что через эту часть Окраины он проехал в город всего шесть дней назад.

Над ступенчатыми уступами начали собираться облака, предвещавшие резкую перемену погоды. Это Макки знал – он слышал об этом на инструктажах на Тандалуре. Досади не ведала таких новшеств, как погодный контроль. Этот факт вдруг заставил его почувствовать себя беспомощным и уязвимым. Природа бывает такой чертовски капризной и опасной, если не можешь влиять на ее прихоти.

Макки прикрыл глаза и перевел дыхание.

Прихоти природы.

Прихоть разумной природы заставила говачинов поставить подобный никчемный эксперимент. Неужели они всерьез рассчитывали контролировать этот бурлящий конгломерат разнонаправленных устремлений? Или у них были какие-то другие виды на Досади, о которых он пока даже не догадывался? Не было ли это попыткой разгадать тайну калебанов? Наверное, нет, подумалось Макки.

Он знал, что говорили Арич и его помощники о том, как планировали и проводили этот эксперимент. Наблюдение подтверждало их объяснение. Не было никаких данных, которые намекали бы на попытку понять действия калебанов. Пожалуй, только короткая встреча с Пчарки, но Джедрик больше не желала обсуждать эту тему.

Как ни старался Макки, он не мог отделаться от ощущения, что от него скрыто самое важное в том способе, каким эта планета была превращена в объект эксперимента; говачины что-то недоговаривали, возможно, они и сами многого не понимали. С чего они начали? У них была эта планета, Досади, у них были испытуемые, и у них был их пресловутый приоритет … да, приоритет, если угодно, принцип. Врожденное неравенство индивидов – вот что занимало говачинские умы в первую очередь. И этот проклятый ДемоПол. Как они создали его полномочия? Точнее, как они смогли обеспечить эти полномочия?

Подручные Арича надеялись выявить внутренние механизмы деятельности социальных систем сознающих существ – во всяком случае, они так говорили. Но теперь Макки начал смотреть на это глазами досадийца, то есть с досадийским скепсисом. Что имела в виду Фэнни Мэй, когда говорила о невозможности попасть сюда в собственном теле/узле? Как он сможет послужить Джедрик ключом к выходу за пределы Стены Бога? Макки понимал, что ему нужно больше информации, чем он получит от Джедрик. Располагает ли такой информацией Брой? Интересно, сможет ли он пробраться в высшие сферы Холмов Совета, чтобы получить ответы? Возможно ли это в данной ситуации?

Когда он спросил об этом Джедрик, она едва не спустила его с лестницы.

– Не вздумай вмешиваться.

Вмешиваться во что?

Когда он снова спросил об этом, она в ответ только молча уставилась на него.

Правда, она познакомила его со всем своим окружением, сообщив о его статусе. Он так и не понял, что это за статус, но понял, что находится здесь на правах чего-то среднего между гостем и пленником.

Джедрик прибегала к вербальному общению со своими людьми лишь в редких случаях, обычно ограничиваясь жестами, если, например, дело касалось пропуска. Этот урок начался с часового у двери.

– Макки, – говорила Джедрик, показывая на него рукой.

Часовой согласно кивал.

Потом Джедрик переходила к другой теме:

– Отряд девять?

– Вернется в полдень.

– Дайте знать.

Все, кто его встречал, внимательно его изучали, что, как понимал сам Макки, позволит им при необходимости моментально опознать его.

В доме было два лифта: один скоростной, который без остановок взлетал вверх от тщательно охраняемого уличного входа в боковой стороне здания; второй лифт начинался над четвертым уровнем, там, где находился потолок клетки Пчарки. Они вошли в него и поднялись наверх с остановками на каждом этаже, где Джедрик показывала его часовым.

Когда они вернулись в помещение с клеткой, Макки заметил, что в уличном дверном проеме установили стол. За столом сидел отец тех троих маленьких дикарей и наблюдал за Пчарки, время от времени что-то записывая в блокнот. Теперь Макки знал имя этого человека: Ардир.

Джедрик задержалась у стола.

– Макки может выходить и входить с обычными предосторожностями.

Макки, обратившись к Джедрик, произнес:

– Спасибо, что на этот раз взяли и меня.

– Не нужно сарказма, Макки.

Он и не собирался быть саркастичным, поэтому напомнил себе, что любезности, принятые в Конфедерации, здесь могут быть истолкованы совершенно неожиданным образом.

Джедрик просмотрела записи Ардира, подняла взгляд на Пчарки, потом посмотрела на Макки. Выражение ее лица все это время оставалось абсолютно бесстрастным.

– Встретимся за обедом.

Она вышла, оставив Макки одного.

Макки приблизился к клетке Пчарки, заметив, как подобрались часовые, следившие за ним. Старый говачин сидел в гамаке, сохраняя безразличное выражение лица. Раскаленные докрасна прутья издавали едва слышное шипенье.

– Что будет, если ты дотронешься до прутьев? – спросил Макки.

Говачин неопределенно раздул челюсть. Этот жест был эквивалентен пожатию плечами у людей.

Макки протянул руку к решетке.

– В прутьях работает какая-то энергия. Что это за энергия? Откуда она берется?

Пчарки ответил хрипло и глухо:

– Откуда берется энергия вселенной? Если ты видишь какую-то вещь, это не значит, что она возникла в тот момент, когда ты на нее посмотрел.

– Это творение калебана?

Пчарки в ответ надул челюсть.

Макки обошел клетку, внимательно ее изучая. В местах пересечения прутьев виднелись сверкающие вздутия. Штыри, на которых висел гамак, были ввинчены в потолок. Эти штыри не касались прутьев. Сам гамак был сделан из какой-то ткани тускло-синего цвета. Обойдя клетку, Макки вернулся на прежнее место.

– Тебя кормят?

Пчарки не ответил.

Сзади послышался голос Ардира:

– Еду спускают с потолка. Экскременты отводятся в канализацию.

Макки ответил, обернувшись через плечо:

– Я не вижу в клетке двери. Как он туда попал?

– Клетку построили вокруг него по его собственным указаниям.

– Что это за вздутия на пересечениях прутьев?

– Они возникли сами, когда он активировал клетку.

– Как он это сделал?

– Мы не знаем, а вы?

Макки отрицательно покачал головой:

– Как сам Пчарки это объясняет?

– Он ничего не объясняет.

Макки отвернулся от Пчарки и посмотрел на Ардира, обратив свой вопрос уже не к пленнику, а к обществу планеты. Ответы Ардира, особенно касающиеся религии и истории, были на удивление банальны.

Потом, удалившись в примыкавшую к командному пункту комнату, Макки в одиночестве попытался оценить все, что ему удалось узнать. В это время он вдруг понял, что думает о вещах, о которых не спрашивал.

Джедрик и ее люди уже давно знают, что Досади – это творение говачинов. Они знали об этом задолго до прибытия Макки. Это было очевидно по тому, как они внимательно изучали Пчарки, по тому, как относились к Брою. Макки мог добавить к этому знанию еще одно.

Досади была говачинским экспериментом. Но люди Джедрик использовали Макки не так, как он ожидал. Она сказала, что он – ключ к Стене Бога, но как он мог сыграть роль ключа?

Ардир не ответил на этот вопрос. При этом он не уклонялся от расспросов Макки, но ответы говорили об ограниченности знания и воображения Ардира.

Этот факт сильно беспокоил Макки. В ситуации, когда основания открыто говорить правду и раскрывать детали были как никогда очевидны, главным было не то, что этот человек сказал, а то, о чем он умолчал. Ардир не был марионеткой, как не был он и глупцом. Ардир был человеком, высоко поднявшимся в иерархии Джедрик. Было видно, что этот человек способен широко мыслить. Но он даже не упомянул о рассуждениях куда более очевидных. Он не затронул вопрос о том, как история Досади достигла единичной предельной точки в прошлом без каких-либо следов эволюционных начал. Ардир не производил впечатления религиозного человека, но даже если бы он и был таковым, Досади не допустила бы подобного вульгарного подавления религиозных чувств. Тем не менее, Ардир отказался исследовать самые очевидные несоответствия в тех религиозных установках, которых, как говорили Макки, следовало бы ожидать. Ардир высказывал верные суждения, но у них не было надежного фундамента. Все суждения оставались очень поверхностны.

Макки внезапно пришел в отчаяние – он понял, что едва ли получит содержательный ответ от этих людей и даже от самой Джедрик.

До слуха чрезвычайного агента донесся какой-то нарастающий шум на командном пункте. Он открыл дверь и выглянул в проем.

На дальней стене висела карта. На прозрачном полотне карты желтыми, красными и синими точками были обозначены позиции. У карты, передвигая цветные кружочки, работали пять женщин и один мужчина – все в наушниках. Джедрик стояла спиной к Макки и разговаривала с командирами, только что пришедшими с улицы. Командиры были с оружием и не сняли ранцы. Именно их голоса привлекли внимание Макки. Он окинул взглядом помещение и заметил на левой стене два экрана. Оба не работали. Эти экраны появились здесь сегодня, и Макки не знал их назначения.

В проеме противоположной двери показался адъютант и сказал:

– Донесение от двадцать первых ворот. Все спокойно. Они спрашивают, надо ли подтянуть резервы и привести их в боевую готовность.

– Пусть пока стоят на месте, – ответила Джедрик.

– Сюда доставлено двое пленных, – добавил адъютант.

– Я знаю, – сказала Джедрик.

Она кивнула в сторону карты.

Макки, проследив за ее взглядом, увидел две желтые точки, которые были передвинуты вместе с восьмью синими точками. Не зная точно, он все же решил, что две желтые точки – это пленные, а восемь синих точек – это сопровождавший их конвой. На командном пункте воцарилась тишина. Видимо, произошло что-то важное. Кто эти пленные?

Заговорил один из командиров:

– Я видел монитор на…

Джедрик не обратила внимания на него, и командир осекся на полуслове. Двое людей у карты поменялись местами и обменялись наушниками. Вестовой, сообщивший новости о воротах и пленных, ушел. Появился другой. Он остановился в дверях и что-то тихо сказал людям, стоявшим у входа.

Почти в ту же секунду в помещение командного пункта стремительно вошли восемь молодых людей, притащивших с собой Гара и Трию, руки и ноги которых были связаны блестящей металлической проволокой. Макки узнал эту парочку по описаниям Арича. Солдаты несли их, как туши – за руки и ноги. Каждый солдат держал одну конечность.

– Сюда, – отрывисто бросила Джедрик, указав на два стула.

Макки вдруг различил в этих действии и реплике множество невысказанных вслух нюансов. Да, он, кажется, на самом деле становится настоящим досадийцем. Эта мысль воодушевила его.

Конвой, сметая на своем пути мебель, пересек комнату. Второй вестовой задержался в дверях. Он узнал пленников, и ему было любопытно, что случится дальше.

Гара и Трию бросили на стулья.

– Развяжите их, – приказала Джедрик.

Конвой подчинился.

Джедрик ждала, стоя у стенда с картой, с которой убрали две желтые и восемь синих точек. Джедрик, однако, продолжала время от времени поглядывать на карту. Потом она указала на скопление множества красных точек в верхнем углу.

– Разберитесь с этим.

Один из командиров торопливо вышел.

Макки перевел дыхание. Он заметил едва заметный знак, который Джедрик подала ушедшему командиру. Так вот как все это здесь делается. Он вышел в комнату и встал так, чтобы видеть профиль Джедрик. Она не отреагировала на его движение, но Макки видел, что оно не осталось незамеченным. Он подошел еще ближе и остановился, понимая, что большего сближения Джедрик не потерпит. Он увидел, как едва заметная улыбка скользнула по лицу женщины, прежде чем она обратилась к пленным.

Внезапно наступила тишина, как бывает всегда, когда люди понимают, что должны что-то сделать, но изо всех сил стараются оттянуть момент начала этого действия. Вестовой продолжал стоять в дверях, все же решившись узнать, что произойдет дальше. Конвой тоже остался на командном пункте, выстроившись в один ряд. Они стояли так близко друг к другу, словно искали защиты.

Джедрик посмотрела на вестового:

– Ты можешь идти.

Она обернулась к конвою:

– Вы тоже.

Макки продолжал стоять, соблюдая дистанцию, и ждал, но Джедрик даже не посмотрела в его сторону. Он понял, что ему не просто разрешили остаться: он должен будет выступить в роли важного свидетеля, знатока инопланетных тонкостей. Джедрик читала его как книгу: нормальное недоверие, осторожность и, конечно, страх.

Она занялась пленными. Наклонившись к ним, она сначала внимательно присмотрелась к Трии, потом к Гару. По тому, как она на них смотрела, Макки понял, что Джедрик размышляла, как поступить с пленными. Кроме того, она действовала пленникам на нервы, испытывая их на прочность. Гар сломался первым.

– У Броя есть неплохое описание для таких людей, как вы, – сказал он. – Он называет вас ракетами – вы резко взмываете в небо, но потом неизбежно падаете на землю.

Джедрик хищно улыбнулась.

Макки понял: Гар не слишком хорошо владеет своими эмоциями. Это была слабость.

– Многие ракеты в этой жизни погибают незамеченными, – обронила Джедрик.

Гар неприязненно посмотрел на нее. Ему не понравился такой ответ, потом покосился на Трию и понял, что сказал большую глупость.

Едва заметно улыбнувшись, заговорила Трия:

– Вы проявили личный интерес к нам, Джедрик.

У Макки вдруг возникло ощущение, что он преодолел какой-то порог и начал понимать другой язык. Это было типично досадийское высказывание, имеющее несколько смыслов. Было сказано, что Джедрик увидела возможность извлечь какие-то личные выгоды, и Трия это поняла. Высказыванию предшествовала тонкая улыбка. Макки преисполнился восхищением перед гениальностью досадийского ума и сознания. Он сделал шаг вперед. В Трии было что-то еще… что-то странное и необычное.

– Кто он вам?

Трия обращалась к Джедрик, но взгляд ее на мгновение метнулся в сторону Макки.

– Он обладает определенной пользой для меня, – ответила Джедрик.

– По этой причине вы держите его при себе?

– Это не единственная причина.

– Ходят определенные слухи…

– Каждый пользуется, чем может, – отпарировала Джедрик.

– Вы хотите от него детей?

Джедрик весело покачала головой. Макки понял, что Трия наугад ищет слабое место, но пока тщетно.

– Период вынашивания лишает женщину силы и способностей, – продолжала Трия.

Тон был достаточно издевательским, и Макки ждал реакции.

Джедрик согласно кивнула:

– Последствия деторождения могут сказываться спустя много поколений. Такое решение не принимают наспех.

Джедрик посмотрела на Гара, и Макки тоже перевел взгляд на него.

Лицо Гара внезапно обмякло, что Макки расценил как признак потрясения и потаенной злобы. Но он быстро взял себя в руки, и выражение его снова стало бесстрастным. Глядя на Макки, он обратился к Джедрик:

– Его смерть принесет нам выгоду?

Джедрик взглянула на Макки.

Пораженный откровенностью вопроса, он был не меньше заинтригован его причиной и намеком. «Нам»! Гар намекал на то, что у него и Джедрик одно общее дело. Джедрик обдумывала его слова, а Макки, осознав смысл сказанного, воодушевился. Он нащупал во всей этой словесной мишуре нечто другое, понял, что может теперь сторицей отплатить Джедрик за ее уроки.

Трия!

Во внешности Трии, в посадке ее головы, в интонациях было нечто, вызвающее отклик в памяти Макки. Трия была человеком, воспитанным у пан-спекки. Признаков было много – привычка сначала переводить взгляд, а потом поворачивать голову говорила, что Трия тоже с соответствующими особенностями. Но на Досади не было пан-спекки. Или они все же были?

Ни одна из этих мыслей не отразилась на лице Макки. Он продолжал источать недоверие, осторожность и терпение. Он спрашивал себя, нет ли у этой досадийской загадки какого-то простого решения, нет ли ниточки, которая прямо ведет к ней? Он заметил, что Джедрик смотрит на него, и в чисто досадийской манере сделал ей знак глазами следовать за ним, а сам направился в примыкающую комнатку отдыха. У него получилось, потому что Джедрик, не сказав ни слова, пошла за ним.

– Я слушаю тебя.

Он рассказал ей о своих подозрениях.

– Эти пан-спекки… Это не те, которые могут принимать облик представителей других биологических видов?

– Да, за исключением глаз. У них фасеточные глаза. Любой пан-спекки, который может свободно передвигаться и имитировать представителей других видов, является единственным таким воплощением. Он представляет собой лишь одно из пяти тел; он хранитель эго, носитель идентичности. Эти свойства периодически переходят к следующему телу из пяти. Для пан-спекки препятствование такому переходу является тягчайшим преступлением, хотя есть хирургические методы фиксации эго в одном-единственном теле.

Джедрик метнула взгляд в сторону двери.

– Ты уверен в этом?

– Все признаки налицо.

– Можно ли замаскировать фасеточные глаза?

– Способы есть: контактные линзы или небольшая хирургическая операция. Меня учили распознавать такие вещи, и я могу точно сказать, что учил ее отнюдь не Гар.

Она недоверчиво посмотрела на него.

– Брой?

– Гралуз был бы идеальным местом, где можно спрятать ребенка, но… – Он с сомнением покачал головой. – Не думаю. Из того, что ты говорила мне о Брое…

– Да, он говачин, – согласилась Джедрик. – Тогда кто?

– Кто-то, кто влиял на нее, когда она была совсем молода.

– Ты хочешь допросить пленных?

– Да, но я не знаю их потенциальную ценность.

Она уставилась на него, не скрывая удивления. Это было проницательное, поистине досадийское высказывание. Все это выглядело так, словно Макки, которого она, как ей казалось, хорошо узнала, вдруг преобразился прямо у нее на глазах. Конечно, он пока не стал досадийцем настолько, чтобы ему можно было полностью доверять, но она не ожидала, что он будет учиться так быстро. Он вполне заслуживает того, чтобы ознакомить его с боевой обстановкой и доверить оценку способностей Трии и Гара. Эту оценку она донесла до Макки в чисто досадийской манере: слова только по существу, быстро, отрывисто, экономично, что предполагало у слушателя умение понимать смысл стремительно и точно.

Макки отметил про себя, в чем она ограничивает свою речь, подгоняя ее под его способности к пониманию. Это было похоже на инструктажи, которые он давал у себя в Главном Центре Бюро молодым агентам. Он видел себя на ее месте, видел, как она оценивает его. Она выражала ему свое уважение, сдобренное любовью, как выражает взрослый свое уважение к ребенку. Он понимал также и то, что, когда они вернутся на командный пункт, эта любовь будет скрыта под маской беспристрастности. Но любовь была там, внутри. Он не имеет права предавать ее доверие, рассчитывая на это чувство, в противном случае оно будет скрыто навсегда.

– Я готов, – сказал он.

Они вернулись на командный пункт. Макки отчетливо представлял, как будет действовать. Здесь не было и речи о взаимном безусловном доверии. Тебя всегда будут засыпать вопросами, подвергать сомнению все сказанное и сделанное тобой. Тобой всегда будут манипулировать. Некоторое уважение, весьма сдержанное и вынужденное, – вот единственное, что могут проявить открыто. Они действуют заодно только ради выживания, или когда в совместных действиях проглядывает личная выгода. Даже объединяясь, досадийцы остаются законченными индивидуалистами. Они подозревают в двурушничестве любого приносящего дары, потому что никто не расстается со своим кровным бескорыстно. Самые безопасные и надежные отношения – это отношения, в которых правила определяются нишами иерархии, – в этом случае и сверху и снизу угрожает минимальная опасность. Все это напоминало Макки рассказы о поведении человеческих бюрократов в эпоху задолго до начала дальних космических путешествий. Много лет назад он и сам столкнулся с межвидовой корпорацией, которая вела себя точно так же до тех пор, пока Бюро не показало ей всю ошибочность подобного образа действий. Эти бюрократы использовали любые грязные трюки: подкуп, копание в грязном белье и другие скрытые и явные формы шпионажа; они сеяли раскол в оппозиции, прибегали к убийствам и шантажу, даже к похищениям. Мало кто в Конфедерации не слышал о Ведомстве Межгалактических Поставок, ныне канувшем в небытие.

Макки остановился в трех шагах от пленных.

Трия заговорила первой:

– Вы решили, что будете делать с нами?

– Вы можете оказаться полезными, – ответил Макки, – но у нас есть к вам несколько вопросов.

Местоимение «нас» не ускользнуло от внимания Трии и Гара. Они оба посмотрели на Джедрик, которая с равнодушным лицом стояла рядом с Макки.

Он обратился к Гару:

– Действительно ли Трия является вашей родной дочерью, вашим биологическим ребенком?

Трия была явно удивлена, и Макки понял, что она пытается сказать: ей все равно, заметил ли он ее реакцию. Гар, однако, выглядел по-настоящему потрясенным. По досадийским стандартам он был просто ошеломлен. Значит, Трия не является его родной дочерью, но до этого момента Трия никогда не оспаривала их родства.

– Говорите, – сказал Макки.

Досадийское немногословие поразило Гара, словно молнией. Он посмотрел на Джедрик. Казалось, у Джедрик хватит терпения до бесконечности ждать ответа, поэтому она никак не отреагировала ни на слова Макки, ни на миммику Гара.

Признав свое поражение, Гар перевел взгляд на Макки.

– Я пришел с двумя женщинами – нас было всего трое, – преодолев дальние горы. Мы попытались организовать здесь производство чистого продовольствия. В то время на Окраине многие пытались это сделать. Они редко возвращались. Всегда что-нибудь случалось. Планеты погибают без причин: высыхают источники воды, кто-то ворует урожай. Боги ревнивы к успеху. Мы всегда так говорили.

Он взглянул на Трию, которая смотрела на него не меняясь в лице.

– Одна из женщин умерла в первый же год. Вторая заболела во время второй жатвы, но выжила и пережила следующую весну. Это было во время уборки урожая… Мы пошли в сад – ха! в сад! – и там увидели ребенка. Мы не имели ни малейшего понятия, откуда он взялся. Девочке было лет семь, не больше восьми, однако по поведению она была сущий младенец. Такое довольно часто происходит на Окраине – разум старается избежать ужаса окружающей жизни. Мы взяли ее к себе. Иногда такого ребенка можно воспитать и научить чему-нибудь полезному. Когда женщина умерла, а урожай погиб, я взял с собой Трию и мы вернулись на Окраину. То было страшное время. Когда мы вернулись… я заболел, и Трия помогала мне. С тех пор мы вместе.

Макки был глубоко тронут этой историей и не смог скрыть свою реакцию. Он не считал, что должен ее скрывать. Своим новым досадийским сознанием он прочитал всю эту сагу, изложенную скупыми словами, как рассказ о событиях, которые были вполне обычны по меркам Окраины. Его, однако, взбесило другое содержание, которое он угадал в словах Гара.

Воспитание пан-спекки!

В этом был ключ. Арич и его присные хотели сохранить чистоту эксперимента: к нему допускались представители только двух видов. Но было бы очень информативно исследовать и приложение к эксперименту – пан-спекки. Это так просто. Берем человеческого ребенка, семь или восемь лет воспитываем девочку под влиянием пан-спекки. Потом стираем ей память и вручаем подходящим суррогатным досадийским родителям.

Было и еще кое-что: Арич лгал, когда говорил, что мало знает об Окраине, что Окраина была вне эксперимента.

Подумав об этом, он вернулся в соседнюю комнатку. Джедрик последовала за ним. Они молчали, пока Макки собирался с мыслями.

Наконец Макки заговорил и изложил Джедрик свои умозаключения. Закончив, он посмотрел на дверь:

– Я должен узнать как можно больше об Окраине.

– Эти двое – хороший источник сведений.

– Но, может быть, они нужны тебе для других целей, например для атаки на коридор Броя?

– Этими двумя вещами можно заниматься одновременно. Ты вернешься с ними в их анклав, как мой лейтенант. Это вызовет у них некоторую растерянность. Они не будут знать, как это толковать, но будут отвечать на твои вопросы. В своей растерянности они могут сказать то, что в противном случае утаили бы.

Макки обдумал ее слова. Да… Джедрик не задумываясь ставит его в опасное положение. Он окажется целиком и полностью на милости Трии и Гара. Кейла как будто говорила всем: «Смотрите! Вы не сможете влиять на меня, угрожая Макки». В каком-то смысле это служило ему защитой. По чрезвычайно коварным досадийским понятиям это устраняло многие угрозы и многое говорило об истинном отношении к нему Джедрик. Он решил давить на это.

– Ненавижу холодную постель.

Глаза ее на мгновение сверкнули и слегка увлажнились. Она обняла его:

– Мне все равно, что будет со мной, но, Макки, освободи нас!

◊ ◊ ◊

Если приложить подходящий рычаг к нужной точке, любое разумное сознание может взорваться поразительным самопониманием.

– Если она не ошибется или если у нас вдруг не появится какое-то неожиданное преимущество, то ее победа – это лишь вопрос времени, – сказал Брой.

Он сидел в своем просторном командном пункте на самом верхнем этаже здания, господствующего над всеми другими постройками Холмов Совета. Бронированное помещение имело овальную форму; здесь было единственное окно, расположенное в пятнадцати метрах от того места, где сидел Брой. Он мог видеть солнце, которое медленно садилось за стены речного каньона. Слева от Броя, на маленьком столике, находился коммуникатор. Возле стола, ожидая приказаний, стояли четыре командира. Все остальное пространство было занято картами, схемами, макетами позиций и прочими атрибутами командного пункта.

Разведка только что донесла Брою о пленении Гара и Трии.

Один из командиров, говачин, слишком стройный для этого вида, со следами принадлежности к Окраине когда-то в прошлом, посмотрел на троих своих товарищей и откашлялся.

– Не пора ли нам капитулировать?

Брой, как это обычно делают люди, отрицательно покачал головой.

Я их предупреждал, подумалось ему.

Он чувствовал себя совершенно опустошенным. Бог отказывался говорить с ним. Подчиненные перестали выполнять его приказы. Былая власть пошатнулась.

Нас обманули, перехитрили, обвели вокруг пальца.

Высшие силы Стены Бога отвернулись от него, одурачили его планету и всех ее обитателей. Они…

– Это все Макки, шеф, – сказал худощавый командир.

Брой с трудом глотнул.

– Сомневаюсь, что Макки имеет хотя бы отдаленное представление о том, как она его использует.

Он посмотрел на донесения и сводки, лежавшие на столе рядом с коммуникатором. Часть из них касалась Макки. Разведка не сидела сложа руки.

– Если бы нам удалось захватить его в плен или убить… – осторожно сказал командир.

– Слишком поздно, – возразил Брой.

– Есть ли у нас шанс избежать капитуляции?

– Шансы есть всегда.

Этот ответ не понравился ни одному из офицеров. Заговорил толстый, ярко-зеленый командир:

– Если нам придется капитулировать, то как мы узнаем…

– Мы никогда не капитулируем, и Джедрик непременно должна об этом узнать, – сказал Брой. – Она хочет истребить нас.

Да, он давно предупреждал их об этом!

Офицеры были потрясены, но до них начало доходить, куда привели Броя его рассуждения. Брой понял это по выражению их лиц.

– Коридор… – произнес один из офицеров.

Брой молча уставил на него тяжелый взгляд. Этот идиот должен понимать, что они не могут выделить достаточных сил для удара по Окраине, пока Джедрик и Трия блокируют этот проход. Но даже если получится ускользнуть на Окраину, то что это даст? Они же не имеют никакого представления о том, где находятся эти проклятые фабрики и склады продовольствия.

– Если бы нам удалось освободить Трию, – сказал худощавый.

Брой презрительно фыркнул. Он молил Бога, чтобы Трия связалась с ним, вступила в переговоры. Но она не шла на контакт даже после того, как оказалась в запертом анклаве. Следовательно, Трия утратила контроль над людьми, оставшимися за пределами города. Этот вывод подтверждался и другими данными. Связи с Окраиной тоже не было. Люди Джедрик перерезали все коммуникации и дороги. Трия должна была прекратить любые попытки контакта с того момента, когда осознала безнадежность своего положения. Она оценила и взвесила все нюансы этой игры и поняла, кто самый главный ее участник.

Кто мог стать для нее главным? В конце концов, Трия – человек.

Брой вздохнул.

И еще этот Макки, однобокий гений из-за Стены Бога, специалист по вооружениям. Джедрик должна об этом знать. Но как? Неужели Боги говорят и с ней? Брой сомневался в этом. Джедрик слишком умна для того, чтобы попасться на удочку Бога-обманщика.

Она умнее, она осторожнее… Словом, она в большей степени досадийка, чем я.

Она заслужила свою победу.

Брой встал и подошел к окну. Командиры тревожно переглянулись. Сможет ли Брой придумать выход из этой ситуации?

Из окна было видно начало узкого коридора, ведущего к Окраине. Он не мог слышать шума сражения, но оранжевые взрывы говорили ему, что битва в самом разгаре. Он знал, во что ввязалась Джедрик, понимал, какую игру она ведет. Те говачины, что живут за Стеной Бога, те, которые создали эту дьявольскую планету, слишком медлили, ужасающе медлили. Но не могут же они, в самом деле, не понимать намерений Джедрик. Вмешаются ли эти умственно отсталые говачины, чтобы остановить ее? Сама она была уверена, что именно так и произойдет. Все, что она делала, убеждало Броя в том, что Джедрик тщательно готовилась к вмешательству этих тупиц. Брой почти желал ей успеха, но цена, которую пришлось бы платить ему и его народу за победу Джедрик, будет непомерной.

У Джедрик была фора. У нее был Макки. Она манипулировада им, как великолепным инструментом. Но что будет делать этот чрезвычайный агент, когда поймет, что отыграл свою роль и стал не нужен Джедрик? Да, пока Макки является превосходным орудием Джедрик. Она ждала его, знала, что рано или поздно он явится.

Боже! Она прекрасна, она великолепна, она просто величественна!

Брой почесал узлы между желудочками. Да, загнанные в ловушку тоже способны действовать. Он вернулся к своим офицерам:

– Оставьте коридор. Сделайте это быстро, но без суеты. Возвращайтесь на позиции за внутренними стенами.

Брой остановил уходящих командиров:

– Мне нужны отборные добровольцы. Им надо без обиняков и однозначно объяснить ситуацию, в какой мы оказались. Их надо попросить пожертвовать собой так, как никогда не приходилось ни одному говачину.

– Как?

Вопрос задал худощавый.

Отвечая, Брой обратился к нему. Рожденный на Окраине говачин поймет его лучше, чем остальные.

– Мы заставим Джедрик заплатить еще дороже. Один наш боец должен уничтожить сотню ее солдат.

– Но это самоубийство, – сказал худой говачин.

Брой кивнул и продолжил:

– И еще одно. Я хочу, чтобы сюда доставили Хэвви, а кроме того, приказываю увеличить пищевой рацион людям, которых мы держим в особом резерве.

В один голос возразили два других командира:

– Они не станут жертв…

– На них у меня другие виды.

Брой кивнул своим мыслям. Да, действительно, некоторые из людей еще смогут послужить его целям. Едва ли они послужат ему так, как Макки служит Джедрик, но есть шанс… Да, всего лишь шанс. Джедрик не может знать наверняка, что собирается делать Брой со своими людьми. Например, с Хэвви. Джедрик уже списала Хэвви со всех счетов. Само по себе это даже полезно. Брой жестом отпустил своих командиров выполнять распоряжение. Они должны видеть его решимость. Эту решимость они передадут своим подчиненным, что тоже послужит его целям. Так он оттянет момент, когда все поймут, что положение отчаянное, и сам Брой не знает, что делать дальше.

Он вернулся к коммуникатору, вызвал разведчиков и приказал им удвоить усилия. Они смогут достичь того, чего Джедрик добилась с помощью Пчарки… если смогут его найти.

◊ ◊ ◊

Знание – привилегия легума, но знание – также источник преступления.

Макки убеждал себя в том, что должен был заранее догадываться, что задание Джедрик не будет простым. Сложности были чисто досадийского толка.

– Они непременно должны знать, что ты на самом деле мой лейтенант.

– Значит, я действительно должен стать твоим лейтенантом.

Это доставило ей удовольствие, и она изложила ему свой план, предупредив, что предстоящая встреча не должна стать разыгранным спектаклем. Он должен реагировать так, как положено реагировать на этой планете.

На Чу опустилась ночь, когда все было готово и Макки с Джедрик вернулись на командный пункт, где ждали своей участи Гар и Трия. Подходящий момент наступил, как и говорила Джедрик. Отряды Броя напали на людей у восемнадцатых ворот. Джедрик своим приказом немедленно отправила туда Макки:

– Выясни их цель!

Макки задержался ровно на то время, какое понадобилось ему для того, чтобы забрать четырех часовых командного пункта, чем вызвал неприкрытое удивление у Гара и Трии. Они уже составили мнение о положении Макки, но теперь им пришлось менять суждение. Особенно расстроилась Трия, которую начали грызть сомнения. Макки понимал, что Джедрик еще более усилит ее сомнения, и она это сделала, сказав Гару и Трии, что Макки пойдет с ними, когда вернется от восемнадцатых ворот.

– Его приказы вы будете выполнять, как мои.

Восемнадцатые ворота оказались крепким орешком. Брою удалось захватить сами ворота и два здания. Один из солдат Броя выбросился из окна на подразделение Джедрик со взрывчаткой. Он погиб сам и убил множество врагов.

– Больше ста убитых, – едва переводя дыхание, доложил вестовой.

Макки очень не нравились возможные последствия самоубийственной атаки, но времени оценить их у него просто не было. Сейчас надо немедленно устранить непосредственную угрозу. Он приказал нанести два отвлекающих удара на флангах, а третий отряд, незаметно подобравшись к одному из захваченных зданий, взорвал его, усеяв обломками ворота. Второе захваченное здание оказалось отрезанным от главных сил. Быстрота этого успеха воодушевила солдат и командиров Джедрик. Приказы Макки выполнялись молниеносно теперь, когда он велел взять уцелевших в плен и доставить к нему для короткого допроса.

Пока Макки командовал и разбирался в обстановке, четверо часовых, которых он забрал с командного пункта, расстелили у стены карту. С момента, когда Макки оставил Джедрик на КП, прошло меньше часа, но Макки казалось, что он попал в совершенно другой мир, более примитивный, нежели мир, окружавший неистовую женщину, которая привела в действие весь этот ад. Была большая разница между сообщениями, переданными через вторые и третьи руки, и реальными событиями. Взрывы и шипение огнеметов будоражили нервы.

Глядя на карту, Макки сказал:

– Похоже, что это западня. Оставить лишь охрану, всем остальным отступать. Передайте это Джедрик.

Помощники бросились выполнять приказ.

Остались один часовой и два младших командира. Часовой спросил:

– А что насчет этого места?

Макки осмотрелся. Они находились на квадратной площадке, окруженной коричневыми стенами. Два окна выходили на улицу, протянувшуюся от точки столкновения к отрезанному дому близ ворот. Он едва успел ознакомиться с этим местом, когда устроил здесь командный пункт. Четыре улицы с отдельными очагами сопротивления отделяли его от области главного боя. Если станет особенно горячо, они смогут перебросить висячий мост к другому зданию. Если он останется в опасной зоне, это поднимет моральный дух солдат.

Он обратился к одному из командиров:

– Идите к входу. Вызовите лифты вниз и отключите все, кроме одного. Выставьте у него охрану и поставьте караул на лестнице. Пленных будете принимать сами. Предложения?

– Я пошлю наверх саперов с канатом, чтобы связать пункт с прилегающими зданиями.

Это было правильное решение! Макки одобрительно кивнул.

Господи, как же хорошо эти люди ведут себя в экстренных ситуациях! Говорят то, что думают, и очень быстро ориентируются в обстановке.

– Выполняйте, – сказал Макки.

Ему пришлось ждать не больше десяти минут до того, как двое солдат привели первого пленного, молодого говачина, на веках которого красовались странные шрамы – выступающие белесые рубцы на зеленой коже.

Двое конвоиров остановились в дверях. Они крепко держали пленного, хотя он, кажется, и не думал сопротивляться. Младший командир, который их привел, вышел, закрыв за собой дверь.

Один из конвоиров, зрелый мужчина с узким лицом, наклонил голову, встретившись взглядом с Макки.

– Что мы будем с ним делать?

– Привяжите его к стулу, – приказал Макки.

Он внимательно смотрел на говачина, пока солдаты выполняли распоряжение.

– Где его взяли?

– Он пытался бежать из того здания по канализационным стокам.

– Он был один?

– Не знаю. Он первый из группы пленных. Остальные ждут за дверью.

Они привязали молодого говачина и встали за его спиной.

Макки принялся изучать пленного. Он был одет в черную форму с характерным треугольным вырезом на месте желудочков. Обмундирование было порвано в нескольких местах. Очевидно, его обыскивали быстро, тщательно, но довольно бесцеремонно. Макки даже стало жаль пленного. Шрамы на веках могли защитить от чего угодно, но не от неизбежной досадийской реальности.

– Зачем удалили татуировку вашего филума? – сказал Макки. Он уже разобрался в рисунке: пленный принадлежал к филуму Водных Глубин, не отличающемуся большим влиянием и малочисленному. Его члены были недовольны своим статусом.

Молодой говачин растерянно моргал. Разоблачающая ремарка Макки была произнесена так обыденно, даже, можно сказать, дружелюбно, что потрясение пришло не сразу. Оно стало заметно теперь по гримасе, исказившей лицо пленного.

– Как ваше имя? – вежливо спросил Макки, по-прежнему не повышая голоса.

– Гриник.

Это признание он выдавил из себя с видимой неохотой.

Макки попросил у одного из конвоиров блокнот, ручку и записал имя пленного и название его филума.

– Гриник из Водных Глубин, – произнес он. – Как давно вы находитесь на Досади?

Говачин тяжело вздохнул и промолчал. Конвоиры были озадачены. Они совершенно по-другому представляли себе допрос, да и сам Макки не знал, чего от него ожидать. Он не сразу пришел в себя от удивления, обнаружив плохо скрытую татуировку.

– Это очень маленькая планета, – сказал Макки. – Вселенная, из которой мы оба прибыли, велика и может быть чрезвычайно жестокой. Я уверен, что вы явились сюда не для того, чтобы умереть.

Если Гриник не знал об убийственных планах своего начальства, то это обнаружится очень скоро. Слова Макки можно было толковать как угрозу. Надо было посмотреть, как отреагирует Гриник.

Однако юный Гриник колебался.

Действительно, если сомневаешься, лучше молчать.

– Похоже, вас неплохо подготовили для этого проекта, – сказал Макки. – Но я сомневаюсь, что вам сказали все, что следовало бы знать. Думаю, вам даже не сказали вещей, важных в вашем настоящем положении.

– Кто вы? – спросил Гриник. – Как вы смеете говорить со мной о вещах… – Он осекся и оглянулся на двух конвоиров.

– Они все знают о нас, – солгал Макки.

Теперь он явственно ощущал сладковатый запах страха, исходивший от говачина, легкий цветочный аромат, с которым ему пришлось несколько раз столкнуться. Конвоиры тоже уловили запах и усмехнулись, давая знать, что и они все поняли.

– Твои хозяева послали тебя сюда на смерть, – сказал Макки. – Вероятно, они дорого за это заплатят. Ты спрашиваешь, кто я? Я – Джордж К. Макки, говачинский легум, чрезвычайный агент Бюро Саботажа, лейтенант Кейлы Джедрик, которая скоро станет верховной правительницей Досади. Я предъявляю тебе формальное обвинение. Отвечай на мои вопросы, ибо того требует Закон.

На говачинских планетах это был сильнейший аргумент. Гриник трепетал.

– Что вы хотите знать?

От волнения он с трудом подбирал слова.

– В чем заключается твоя миссия на Досади. Меня интересует, какие инструкции ты получил и кто их тебе давал.

– Нас двадцать. Нас послал сюда Мррег.

Это имя! Оно напоминало о глубинах говачинской традиции, и это удивило Макки. Он помолчал, потом снова заговорил:

– Продолжай.

– Там еще двое из нашей двадцатки.

Гриник дернул головой в сторону двери, очевидно, намекая на других пленных.

– Какие инструкции были вам даны?

– Вывести наших из этого ужасного места.

– Сколько времени вам на это дали?

– Осталось шестьдесят часов.

Макки медленно выдохнул. Значит, Арич и его сообщники просто сбыли его с рук. Они собираются уничтожить Досади.

– Есть ли здесь другие члены вашей команды?

– Я не знаю.

– Наверняка вы были отрядом резерва, который держали в боевой готовности на случай такой миссии. Ты сейчас понимаешь, насколько плохо вас подготовили?

Гриник не ответил.

Макки подавил отчаяние и взглянул на двух солдат. Он понимал, что они привели ему именно этого пленника, потому что он был одним из трех недосадийцев. Естественно, таков был приказ Джедрик. В этой новой ситуации многое прояснилось и предстало в новом свете. Джедрик сильно давила на говачинов, действовавших из-за Стены Бога. Она до сих пор не понимала, на какие крайние меры они могут пойти ради того, чтобы ее остановить. Теперь настало время просветить Джедрик о масштабе возможной катастрофы. Надо поставить в известность и Броя. Особенно Броя – пока он не послал в бой следующих самоубийц.

Открылась входная дверь, и на пороге возник младший офицер.

– Вы были правы насчет западни. Мы заминировали все пространство при отходе и заперли их самих в ловушку. Теперь ворота в безопасности, и мы зачищаем последнее здание.

Макки поджал губы, помолчал, а затем произнес:

– Доставьте пленных Джедрик. Скажите, что мы скоро будем.

В глазах командира мелькнуло удивление.

– Она знает.

Однако он продолжал стоять в нерешительности.

– Что еще?

– Есть один пленный – человек, которого вам следует допросить перед отходом.

Макки медлил. Джедрик знала, что он скоро явится, знала, что здесь происходило, и знала о пленном человеке. Она хочет, чтобы он допросил этого человека. Ну да… естественно. Она не доверяла случаю… по своим стандартам. Что ж, стандарты должны измениться, и она должна узнать об этом.

– Как его имя?

– Хэвви. Брой держит его при себе, но совсем недавно он служил Джедрик. Она просила передать вам, что Хэвви отверженный, он порочен.

– Приведите его.

Хэвви удивил его. С виду это был совершенно непримечательный человечек, пустое бахвальство которого было скрыто за фасадом претензии на тайное знание. На Хэвви была зеленая униформа с нашивками водителя. Форма была сильно помята, но цела – видимо, обыскивали его не так грубо, как говачина, которого только что вывели из помещения. Хэвви занял его место на стуле. Макки жестом приказал развязать пленника.

В голове Макки вертелся несформулированный вопрос. Тянуть время дальше было уже невозможно. Шестьдесят часов! Но он чувствовал, что всего несколько минут отделяют его от знания, от выяснения имен и мотивов тех, кто создал этого монстра. Хэвви? Он служил Джедрик, но был отвергнут. Почему? В чем заключалась его нечистота?

Еще один неконкретный вопрос.

Хэвви сидел в напряженной позе, ожидая вопросов, временами нервно окидывая взглядом помещение. Грохот за окном стих.

Макки внимательно наблюдал за поведением Хэвви и кое-что понял. Хэвви был небольшого роста, но крепок. Это был один из тех людей, при случайном физическом столкновении с которым удивляет мощь мускулатуры, скрытой под одеждой. Угадать его возраст было трудно, но он точно не был досадийцем. Один из команды Гриника? Едва ли. Но он, несомненно, не досадиец. Он не смотрел на окружающих людей оценивающим циничным взглядом, не старался определить их статус. Реакция у него была замедленная. Слишком многое из того, что должно было скрываться за глухим занавесом, всплывало в нем наружу и становилось видимым. Макки сильно тревожило то, что некоторые процессы здесь протекают невидимо, и инструкторы Арича не подготовили его к этому. Для того чтобы понять все нюансы этого проклятого места, надо потратить целую жизнь, а в его распоряжении было не более шестидесяти часов.

Все это промелькнуло в голове Макки за считаные мгновения. Он принял решение и дал знак конвоирам покинуть помещение.

Один из командиров хотел было возразить, но Макки взглядом велел ему замолчать, подвинул стул и сел лицом к пленному.

За последним солдатом закрылась дверь.

– Вас прислали сюда специально для того, чтобы найти меня? – спросил Макки.

Такого начала допроса Хэвви не ожидал. Он удивленно посмотрел в глаза Макки. Снаружи хлопнула дверь. Потом еще раз, потом послышался топот множества ног. Усиленный мегафоном голос прокричал:

– Выводите пленных!

Хэвви пожевал верхнюю губу, но возражать не стал. Он тяжко вздохнул и сказал:

– Вы Джордж К. Макки из Бюро Саботажа?

Макки выдохнул сквозь сжатые губы. Неужели Хэвви не доверяет своим собственным органам чувств? Удивительно. Макки покачал головой, продолжая изучать своего визави.

– Вы не Макки, этого просто не может быть! – сказал Хэвви.

– А-а-а, – выдавил из себя Макки.

Что-то было не так: тело Хэвви двигалось, голос звучал, но глаза не соглашались с увиденным.

Макки вспомнил, что сказала ему в последнюю их встречу Фэнни Мэй. Легкое прикосновение. Он вдруг осознал нечто определенное: сквозь глаза Хэвви на него смотрело какое-то другое существо. Да, да. Сообщники Арича управляли калебаном, который контролировал барьер вокруг Досади. Калебан мог контактировать здесь с избранными. Именно калебан постоянно совершенствовал то, что узнавали эти избранные. Таких шпионов на Досади было великое множество и все они не имели права выдавать свои контакты с калебаном. Никаких подергиваний, никаких трансов. Не было никаких признаков, по которым можно было понять, сколькими агентами располагает здесь Арич.

Вопрос заключался в том, останется ли прочее население Досади в полном неведении относительно этого?

– Но, должно быть, вы все же Макки, – сказал Хэвви. – Джедрик еще добивается… – Он осекся на полуслове.

– Должно быть, вы сильно забавляли ее своим бормотанием, – сказал Макки. – Уверяю вас, однако, что БюСаб этому нисколько не удивляется.

На лице Хэвви появилось выражение злорадства.

– Нет, она пока не смогла совершить перенос.

– Перенос?

– Вы что, до сих пор не поняли, как Пчарки собирается купить себе свободу?

От такого поворота событий Макки едва не потерял самообладание.

– Объясните.

– Предполагается, что он перенесет вашу личность в тело Джедрик, а ее личность – в ваше. Думаю, одно время она хотела проделать это со мной, но…

Он пожал плечами.

В сознании Макки что-то взорвалось. Отвергнут! Порочен! Обмен телами! Обличение Макки!

– Вас послал Брой!

– Конечно! – вызывающе ответил Хэвви.

Макки с трудом сдерживал гнев. Досадийские сложности уже не смущали его, как в первые дни. Это было похоже на снятие слоев с сокрытого предмета. С каждым новым слоем надеешься найти истину. Но это ловушка, в которую раз за разом попадает доверчивая вселенная. Это была глубокая тайна, а Макки ненавидел тайны. Находились такие, кто утверждал, что это необходимое качество для агента БюСаба. Вы устраняете то, что ненавидите. Но все, что ему удавалось узнать об этой планете, показывало, как мало он знал раньше о ее тайне. Теперь он узнал что-то новое о Джедрик. Он почти не сомневался в том, что человек Броя говорил правду.

Пчарки проник в сложности метода переноса эго, созданного пан-спекки. Он сделал это без участия самих пан-спекки, если… Да… Здесь был какой-то намек на историю Трии. Этот эксперимент с пан-спекки стал выглядеть для Макки еще более гротескным.

– Я буду говорить непосредственно со следящим за вами калебаном.

– С моим… кем?

Это выглядело так наивно, что Макки только презрительно фыркнул в ответ, а потом подался вперед.

– Я обращусь к Аричу. Смотри, чтобы он получил мое сообщение без купюр и искажений.

Глаза Хэвви остекленели. Он мелко задрожал.

Макки ощутил легкое щекотание, вызванное попыткой калебана проникнуть и в его сознание, но стряхнул с себя это наваждение.

– Нет! Я буду открыто говорить через твоего агента. Следи за моей речью внимательно, Арич. Те, кто сотворил этот досадийский кошмар, не смогут далеко уйти, они не смогут быстро скрыться, и их бегство будет недолгим. Если ты хочешь, чтобы все говачины вселенной стали объектом насилия, то ты действуешь правильно. Другие, включая БюСаб, тоже применят массовое насилие, если вы вздумаете обратить свою силу против них. Это неприятная мысль. Но если вы нарушите верность своим собственным законам, верность святости отношений между легумом и клиентом, то ваш позор станет достоянием гласности. Кровавую цену придется платить всем – невинным говачинам и тем, чей правовой статус только предстоит определить.

Хэвви недоуменно поднял брови:

– Позор?

– Они хотят без следа уничтожить Досади.

Хэвви вжался в спинку стула и горящим взглядом уставился на Макки:

– Вы лжете.

– Даже ты, Хэвви, способен распознать правду. Я освобожу тебя и пропущу через линию фронта. Ты вернешься к Брою. Расскажи ему то, что узнал от меня.

– Это ложь! Вы…

– Спроси сам у Арича, ложь это или нет.

Хэвви не стал спрашивать, кто такой Арич. Он встал со стула:

– Я спрошу.

– Скажи Брою, что в нашем распоряжении меньше шестидесяти часов. Они не дадут бежать никому из нас, кто может сопротивляться стиранию памяти.

– Нас?

Макки кивнул, подумав, что и он тоже теперь досадиец. Вслух он сказал:

– Убирайся!

Он успел удивиться тому, что дверь открылась раньше, чем Хэвви подошел к ней.

– Проводите его, – сказал он, указывая на Хэвви. – Я буду готов через секунду.

Не думая больше о том, правильно ли командир понял задание, Макки закрыл глаза и задумался. Проблема заключалась в Мрреге, который послал на Досади двадцать говачинов с Тандалура, чтобы вывести свой народ с планеты. Мррег. Так звали мифическое чудовище, которое поставило первобытных говачинов на грань исчезновения, установив для них набор глубинных инстинктов.

Мррег?

Был ли это код, или некоторые говачины до сих пор носят это имя? Или это обозначение роли, которую они играют в говачинском обществе?

◊ ◊ ◊

Дает ли население информированное согласие, когда правящее меньшинство втайне готовит войну, делая это в оправдание существования армии меньшинства? История уже ответила на этот вопрос. Каждое общество, входящее в Конфедерацию сознающих, придерживается сегодня того исторически обоснованного суждения, что сокрытие сведений, необходимых для получения информированного согласия относительно подобных дел, является тягчайшим преступлением.

Меньше чем через час после окончания дела у восемнадцатых ворот Макки и сопровождавшие его командиры вернулись в штаб-квартиру Джедрик. Он повел своих людей к охраняемому входу в боковой стене здания, к скоростному лифту, чтобы не проходить мимо Пчарки. Пчарки отвлек бы его от главного, отвлек без всякой основательной причины. Сопровождающих Макки оставил в коридоре, приказав принять пищу и отдохнуть, и вызвал лифт. Дверь лифта открыла маленькая девушка лет пятнадцати, которая кивком пригласила его в сумрачную кабину.

Макки, прекрасно понимая, что даже такие молодые люди на Досади носят непроницаемые маски, тем не менее принялся внимательно разглядывать юную лифтершу. Это была беспризорная девчонка с чумазым лицом и грязными руками, одетая в рваный комбинезон, подрезанный ниже колен. Одно то, что она была жива, говорило, что ей не один раз приходилось торговать своим телом ради еды. Он понял, насколько сильно повлияла на него эта планета, когда осознал, что эта мысль не вызвала у него ни малейшего порицания. Человек делает то, что требуют от него условия, особенно если это невыносимые условия. Вопрос звучал так: эта жизнь или смерть? Очень немногие выбирали смерть.

– Джедрик, – коротко сказал Макки.

Девочка нажала нужную кнопку, закрыла дверь лифта, и скоро Макки оказался в незнакомом коридоре. У входа в холл стояли двое знакомых часовых. Они не проявили к нему ни малейшего интереса, когда он открыл дверь и прошел внутрь.

Крошечный вестибюль был пуст, но у противоположной стены Макки увидел следующую дверь. Он уверенно, хотя и не без внутренних колебаний, открыл ее и оказался в полутемном зале, в котором сидели люди. Слева была видна зона голографических проекций, на которые все и смотрели. Макки узнал Джедрик по ее профилю, подошел и сел рядом.

Джедрик продолжала не отрываясь смотреть на голограмму. Она изображала Броя, взирающего на какую-то точку за плечами зрителей в зале. Изображение было немного смазанным, так что было заметно, что это анимация, а не живой Брой из плоти и крови.

В дальнем конце комнаты поднялся какой-то человек и, пройдя в свете проекционного луча, сел рядом с кем-то еще. В этом человеке Макки узнал Гара.

– Зачем все это? – шепотом спросил Макки у Джедрик.

– Он начинает делать вещи, которые я не предвидела.

Самоубийственная миссия. Макки смотрел на изображение, удивляясь отсутствию звукового сопровождения. Ах, вот оно что. Они читали по губам, и в зале стояла полная тишина, чтобы ни один звук не отвлекал. Да, Джедрик создала имитационную модель Броя, которая была плодом ее воображения. Она может создать и другую модель, даже более точную, чем модель Броя, чтобы читать реакции, например некоего Джорджа К. Макки.

– Ты бы на самом деле это сделала? – спросил он.

– Зачем ты отвлекаешь меня этим вздором?

Он задумался. Да, это был хороший вопрос. Он уже знал ответ. Она бы сделала это: поменялась бы с ним телами и выскользнула за пределы Стены Бога под видом Макки. Она еще может это сделать, если он не разгадает механизм переноса.

Во всяком случае, сейчас она знает о шестидесятичасовом лимите и подозревает его истинное значение. Нет, осталось уже меньше шестидесяти часов. Досадийцы же умеют делать быстрые и верные выводы из ограниченных данных. Достаточно посмотреть на эту имитацию Броя.

Фигура в голографическом фокусе говорила с толстой женщиной, держащей трубку, в которой Макки узнал полевой коммуникатор.

Джедрик громко обратилась к Гару:

– Она все еще с ним?

– Зависимость.

Всего несколько слов, но за этим скудным обменом стоял целый разговор о возможном использовании этой женщины. Макки не спросил, от чего зависима женщина. На Досади было сколько угодно наркотических веществ, вызывавших зависимости самых разных типов. В этой области существуют монополии, специализирующиеся на каком-то одном виде наркотиков. В инструкциях Арича был очевидный пробел: он ничего не сказал о монополиях и методах их работы.

По мере того как Макки вникал в действо, он все яснее понимал, зачем оно было организовано. Брой отказался поверить сообщению Хэвви.

Вот и он сам появился в фокусе.

Джедрик удостоила Макки взглядом, когда возникло изображение Хэвви. Определенно, она оценивала роль чрезвычайного агента в ее расчетах.

Макки сжал губы. Она знала, что Хэвви осквернит меня. На этой проклятой планете не говорят: «Я тебя люблю». О, нет. Им нужно создать пронумерованную шестеренку под названием «Досади».

– Большая часть данных была записана до столкновения, – сказал Макки. – Это бесполезно. Вместо того чтобы заставлять компьютер рисовать красивые картинки, почему бы нам не исследовать собственную память? Наверняка в коллективном воспоминании о Брое найдется…

Он умолк, услышав откуда-то слева издевательский смех.

Макки слишком поздно понял, что ручка каждого кресла в зале снабжена кнопками, управляющими голографической имитацией. Эти механизмы делали именно то, что он сейчас предложил. Фигуры в голографическом фокусе действовали в унисон объединенной памяти присутствующих. Справа в ручку кресла Макки были вмонтированы точно такие же кнопки. Он понял, насколько бестактно прозвучали его слова для этих людей. Они просто не тратили энергию на ничего не значившие слова. Всякого, кто это делал, они считали недоразвитым, плохо воспитанным или… просто чужаком, не досадийцем.

– Он всегда говорит очевидное? – поинтересовался Гар.

Макки подумал, не разжалуют ли его теперь из лейтенантов, не потеряет ли он возможность разгадать тайну Окраины, но… нет, теперь на все это просто не было времени. На Окраину придется проникать другим способом.

– Он новичок, – сказала Джедрик. – Новичок – это не обязательно наивный человек, как вам всем известно.

– Кажется, он научил и вас говорить очевидное, – сказал Гар.

– Опять угадали.

Макки протянул руку к кнопкам управления голографическими имитациями в правой ручке своего кресла и попробовал нажать. У него все получилось. Это устройство напоминало подобные аппараты, которые производили и в Конфедерации. Это была версия аппарата для ввода данных в системы ДемоПола – в этом не было никаких сомнений. Он медленно изменил внешность Броя на изображении: он стал массивнее, челюсти обвисли сильнее, а сережки – признак мужчины-говачина – стали длинными и узловатыми. Макки остановил трансформацию изображения.

– Экспериментируем? – спросил Гар.

Джедрик ответила за Макки:

– Это знание, которое он принес с собой. – Она нажала какие-то кнопки, проекция выключилась, и в зале зажегся свет.

Макки сразу обратил внимание на то, что в помещении нет Трии.

– Говачины куда-то вывезли и спрятали своих женщин, – сказал Макки. – Найти это место не представит труда. Сообщите Трии, чтобы она пока не начинала атаку на коридор Броя.

– Зачем нужна такая задержка? – спросил Гар.

– У Броя будет все, но не будет эвакуированного коридора, – ответил Макки.

Гар разозлился и не счел нужным это скрывать.

– Никто из них не прорвался через эти ворота на Окраину.

– Не на Окраину, – сказала Джедрик.

Теперь ей было ясно, что Макки дал ей рычаг, которого ей не хватало. Теперь надо было использовать его так, как она планировала уже давно. Она посмотрела на него.

– У нас есть неоконченные дела. Вы готовы?

Он промолчал. Что он мог ответить на такой типично досадийский вопрос? На этой планете осталось слишком много недосказанного, и только уроженцы могли знать, что стояло за этой недосказанностью. Макки еще раз понял, что он всего-навсего скучный чужак, дитя с сомнительными способностями, затесавшееся в компанию взрослых.

Джедрик встала и посмотрела на Гара:

– Сообщите Трии, чтобы она была готова к выполнению следующего задания. Поговорите с Броем. Свяжитесь с ним по открытому каналу. Теперь у нас есть превосходная задача для ваших фанатиков. Если лишь немногие из ваших людей пробьются к этому гралузу, то этого будет достаточно. Брой все поймет.

Макки отметил, что Джедрик говорит с Гаром со знакомыми менторскими интонациями. Любопытно, что она так же весомо говорила и с Макки, хотя это было только в самом начале. Теперь Джедрик не считала такой тон необходимым. Его понимание показалось Джедрик забавным.

– Идемте, Макки, у нас не так много времени.

◊ ◊ ◊

Дает ли население информированное согласие, если оно не осведомлено о работе внутренних механизмов денежной системы, но вовлекается, ничего не понимая, в экономические авантюры?

В течение почти часа после утреннего приема пищи Арич наблюдал, как Цейланг работает с имитацией Макки. Она работала добросовестно, стараясь изо всех сил, считая, что на кону честь уривов, и почти достигла совершенства, которого добивался от нее Арич.

Цейланг создала свою собственную имитационную модель: Макки допрашивает пятерых говачинов Броя. Говачины сдаются и подходят к Макки, протягивая ему руки, чтобы он видел, что когти спрятаны в складках перепонок.

Имитация Макки выпытывала сведения о передовых военных методах:

– Почему Брой атакует в такой манере?

Или он обращался к кому-то за пределами голографического фокуса:

– Отправьте подкрепление в тот район.

Ни одного слова не было сказано об Окраине.

Незадолго до этого Цейланг попробовала работать с имитацией пяти говачинских пленных, воссоздав момент, когда они пытались ввести в заблуждение Макки, убеждая его в том, что Брой концентрирует свои силы в коридоре. Очевидной становилась цель – прорыв на Окраину.

Имитация Макки спрашивала пленных, почему они лгут.

Цейланг очистила имитатор и села. Увидев в наблюдательном окне Арича, она открыла для него канал связи.

– Что-то не так с имитацией. Макки не может ставить под вопрос цели Окраины.

– Уверяю вас, эта имитация превосходна в своей точности. Превосходна.

– Тогда почему…

– Вероятно, он уже знает ответ. Почему бы вам не попробовать изобразить его с Джедрик? Вот… – Арич нажал несколько кнопок на пульте наблюдательной станции. – Это поможет. Это запись действий Макки во время недавних событий на Досади.

На имитаторе появилось изображение крытого прохода в каком-то здании. Искусственное освещение. В конце прохода темнота. Навстречу зрителям идет Макки в сопровождении двух рослых солдат.

Цейланг узнала сцену. Она наблюдала это действие у восемнадцатых ворот в записях с нескольких ракурсов, видела этот проход пустым до начала боя, запоминала картину с разных сторон. Потом проход заполнился оборонявшими его людьми. За спиной зрителя были малые ворота, и Цейланг понимала, что сам наблюдатель воспринимался всего лишь как яркое пятно на фоне тусклой каменной кладки арки ворот.

Теперь пустой проход выглядел странным после того, как был забит солдатами. Когда по проходу шел Макки, вдоль стен виднелись лишь немногочисленные рабочие. Эти рабочие отмывали стены от пятен крови, оставшихся после говачинской атаки. Офицер, стоявший у стены вблизи от наблюдателя, не мог своим скучающим видом обмануть Цейланг – этот офицер следил за Макки. Трое солдат, присев на корточки, играли в кости на монеты, стопками сложенные возле каждого из игроков. Время от времени кто-нибудь из солдат передавал одну монету офицеру. Бригадир ремонтников стоял спиной к наблюдателю с блокнотом, в который записывал количество необходимых материалов. Макки и его охрана были вынуждены обойти этих людей. Когда они прошли мимо, офицер повернулся лицом к наблюдателю и улыбнулся.

– Этот офицер, – спросила Цейланг, – один из ваших людей?

– Нет.

Ракурс изменился, теперь стали видны сами ворота. Макки повернулся в профиль. Часовым у ворот стоял подросток со шрамом на правой щеке и сломанным носом. Макки не узнал его, но подросток наверняка его знал.

– Вы идете по вызову.

– Когда она выходила на связь?

– В десять.

– Пропусти нас.

Ворота открылись. Макки и его охрана прошли через них и скрылись от наблюдателя.

Юный часовой поднялся и бросился на объектив наблюдателя. Картинка исчезла.

Арич посмотрел на Цейланг и немного помолчал, прежде чем заговорить.

– Кто вызывал?

– Джедрик? – не задумываясь, сказала Цейланг.

– О чем свидетельствует этот разговор? Быстро!

– О том, что Джедрик заранее знала обо всех его действиях, о том, что она следила за ним все время.

– Что еще?

– Что и Макки знал об этом. Знал, что она осведомлена обо всех его передвижениях и действиях.

– У нее в голове лучшая имитационная модель Макки, чем та, которая есть у нас… там.

Арич ткнул рукой в фокус голографического изображения.

– Но осталось так много недосказанного! – воскликнула Цейланг.

Арич промолчал.

Цейланг закрыла глаза. Похоже, он пытается прочитать ее мысли. Это смутило ее.

Арич прервал ее размышления:

– Что ты можешь сказать об офицере и часовом у ворот?

Цейланг неуверенно покачала головой:

– Вы мудро поступили, отправив туда живых наблюдателей. Они все знают, когда за ними следят и как это делается.

– Даже Макки.

– Он не смотрел в объектив.

– Потому что с самого начала предполагал, что мы держим его под непрерывным наблюдением. Его не волновала возможность физического вмешательства. Он создал имитацию Макки, которая работала, служа фасадом истинного Макки.

– Это ваше предположение?

– Мы пришли к этому выводу из наблюдения Джедрик в ее отношениях с Макки. Она снимает слои имитации один за другим, каждый раз приближаясь к сердцевине.

Кое-что еще вызывало тревогу у Цейланг.

– Почему часовой у ворот вывел из строя наблюдатель?

– Очевидно, потому что таков был приказ Джедрик.

Цейланг вздрогнула:

– Иногда мне кажется, что эти проклятые досадийцы вертят нами, как хотят.

– Ты права! Именно поэтому мы отправили туда нашего Макки.

◊ ◊ ◊

Влияние музыки цивилизации на сознание чревато серьезными последствиями – до такой степени она воздействует на глубинную природу общества. Музыка с ее ритмом изменяет направление сознания, устанавливая пределы, в которых может работать зачарованный разум. Возьмите под контроль музыку, и вы получите превосходный инструмент формирования нужного вам общества.

Это было за полчаса до того, как Джедрик и Макки оказались в холле, ведущем в ее апартаменты. Макки понимал, каких усилий стоило Джедрик скрывать безмерную усталость. Он внимательно смотрел на нее. Она изо всех сил старалась выглядеть бодрой и оптимистичной. Не было никакой возможности понять, что на самом деле происходило в ее голове. Макки даже не пытался нарушить молчание. У него были собственные заботы.

Где настоящая Джедрик? Как она собирается использовать Пчарки? Сможет ли он ей противостоять?

Он понимал, что близок к разгадке тайны Досади, но перспектива удвоить ставки в этой игре переполняла его сильными сомнениями.

Возвращаясь из проекционного зала, они попали в странную ситуацию, словно специально запланированную для того, чтобы посеять в них растерянность и страх. Все было подготовлено для их передвижения – охрана предупреждена, лифты наготове, двери открыты. Но каждый раз, когда они думали, что путь свободен, им что-то мешало. Да, их задерживали действительно важные обстоятельства, но если взять их в совокупности, то можно было невольно задуматься о заговоре.

Отряд говачинов у семидесятых ворот хотел сдаться, но потребовал переговоров. Одной из адъютантов Джедрик не понравилась подобная ситуация. Что-то в предложении о капитуляции показалось этой женщине подозрительным, и она решила обсудить свои сомнения с Джедрик. Она остановила их на полпути, в первом холле после проекционного зала.

Адъютант оказалась пожилой женщиной, которая живо напомнила Макки лаборанта-урива из БюСаба, славившегося своим неприятием компьютеров. Этот тип дотошно ознакомился с подробностями изобретения и эволюции компьютеров и донимал всех своих слушателей рассказами о злоупотреблениях ДемоПола. История человечества снабдила его неисчерпаемым материалом о периодических бунтах людей против порабощения машинами. Однажды он своими рассуждениями припер к стенке даже Макки.

– Вот, смотри! Смотри на этот значок: «GIGO». Это очень старый значок, он висел уже над самыми древними компьютерами. На самом деле это акроним: «Мусор на входе – мусор на выходе»[1]. Они уже тогда все знали.

Да, эта женщина была очень похожа на того урива.

Макки прислушался к ее опасениям. Она ходила вокруг да около, не говоря ничего конкретного. Помня о сроках Арича и о крайней усталости Джедрик, Макки решил все взять на себя. Данные адъютанта несмотря на сумбур были точными. Она клялась, что их проверяли другие, и не один раз. Наконец у Макки лопнуло терпение.

– Кто ввел данные в ваш компьютер?

Женщина оторопела от неожиданности, но Джедрик, повернувшись к Макки, ждала ответа.

– Мне кажется, что Холджанс, – ответила адъютант, – а что?

– Пришлите его сюда.

– Ее.

– Хорошо, ее! Уточните, действительно ли данные вводила она.

Холджанс была узколицей женщиной с синими кругами под живыми глазами. Черные жесткие волосы обрамляли смуглое, почти как у Макки, лицо. Да, это она ввела сообщение в компьютер, потому что оно поступило в ее дежурство. Она сочла сообщение важным и поставила в известность начальство.

– Что вы хотите? – требовательно спросила она.

Макки не усмотрел в этом вопросе грубости. Это была всего лишь досадийская прямота. Вокруг происходили очень важные вещи, и не стоило тратить время на пустяки.

– Вы сами видели оценку предложения о сдаче? – спросил он.

– Да.

– Вы удовлетворены оценкой?

– Все было отражено правильно.

– Вы не ответили на вопрос.

– Конечно, я была удовлетворена.

Она была готова защищаться от обвинения в халатном отношении к службе.

– Скажите мне, Холджанс, – заговорил Макки, – что бы вы сделали, если бы хотели, чтобы говачинские компьютеры давали неточную интерпретацию данных?

Женщина задумалась и растерянно заморгала глазами. Она помолчала, потом робко посмотрела на Джедрик, словно ища поддержки.

– Ну да, сейр, у нас есть фильтрующие устройства, предупреждающие…

– Да, все так, – произнесла молчавшая до этого Джедрик. – Если бы я была говачином, я не стала бы делать этого сейчас.

Джедрик обернулась к солдатам и приказала:

– Это еще одна западня! Разберитесь с этим!

Когда они вышли из лифта на этаже Джедрик, их снова задержали, на этот раз один из командиров, сопровождавших Макки у восемнадцатых ворот. Его звали Тоду Пеллас, и Макки обратился к нему по имени, заметив, что этим доставил солдату немалое удовольствие. Пеллас тоже сомневался в целесообразности выполнения одного из приказов.

– Мы, судя по всему, должны поддержать атаку Трии по верхнему парковому шоссе, но все полотно дороги завалено древесными стволами и кустарниками уже в течение двух дней.

– Кто сделал эти завалы? – спросил Макки.

– Мы.

Макки все понял. Это был отвлекающий маневр. Говачинов надо было заставить поверить в неизбежную атаку, но на линии разделения ничего не происходило уже в течение двух дней.

– Они ждут в сильнейшем напряжении, – сказала Джедрик.

Макки кивнул. Это имело смысл. Говачины также могли думать, что люди хотят выманить их в атаку в этом пункте. Но завалы между тем не расчистила ни одна из сторон.

Джедрик перевела дыхание:

– У нас превосходство в огневой мощи, и если Трия… Ну вы должны быть готовы перерезать дорогу…

Макки перебил Джедрик:

– Отмени атаку.

– Но…

– Отмени!

Она поняла ход его рассуждений. Брой многое узнал от войск, подготовленных Гаром и Трией. Сама Джедрик расставила все точки над «i». Она не видела причины отменять приказ.

Пеллас же решил подчиниться Макки, не ожидая реакции Джедрик, несмотря на то, что командующим была именно она. Командир снял с пояса коммуникатор и быстро заговорил в микрофон:

– Да! Окапывайтесь и сдерживайте неприятеля.

Он говорил, стоя рядом с Джедрик:

– Я справлюсь с этим прямо отсюда.

Еще несколько шагов, и они наконец вошли в комнату Джедрик. Она в изнеможении прислонилась спиной к двери, не считая нужным и дальше скрывать усталость.

– Макки, ты становишься истинным досадийцем.

Он подошел к панели и выдвинул кровать:

– Тебе надо отдохнуть.

– Нет времени.

Да, она знала о шестидесяти часах, от которых до всеобщего конца осталось уже всего пятьдесят пять. Она не ожидала уничтожения Досади от “X”, но винила в этом только саму себя.

Макки обернулся и увидел, что Джедрик давно исчерпала все резервы своей выносливости. У нее не было усилителей мускулатуры, не было препаратов, обостряющих чувства, не было сложных вспомогательных устройств, которые Макки мог при необходимости использовать. У нее не было ничего, кроме великолепного ума и сильного тела. Однако сейчас она была на пределе своих возможностей. Но она не сдавалась. Это говорило о ее неиссякаемой целеустремленности.

Макки был до глубины души тронут тем, что она ни разу не упрекнула его за сокрытие угрозы существованию Досади. Она приняла как данность, что говачин в положении Арича мог уничтожить целую планету и склонить Макки к молчанию. Средства для этого у Арича были…

Альтернатива, которую она предлагала, внушила Макки большие опасения.

Поменяться телами?

Он понимал теперь, что сделать это должен Пчарки: это была цена, которую старый говачин платил за сохранение своей жизни. Джедрик объяснила так:

– Он сделает это еще раз. Взамен мы выпустим его с Досади.

– Если он один из первых… Я хочу сказать, почему он просто не сбежал?

– Мы не дали ему тела, которым он смог бы воспользоваться.

Макки с трудом подавил чувство страха. Но история Досади, развернутая перед ним Кейлой Джедрик, недвусмысленно указывала на то, что в контракте с калебаном, который удерживал барьер, изолировавший Досади, была преднамеренно оставлена лазейка. На это недвусмысленно намекала и Фэнни Мэй. Он сможет бежать отсюда в чужом теле. Такова была главная цель эксперимента.

Новое тело вместо старого!

Арич рассчитывал, что это станет надежной приманкой для вовлечения Макки в говачинский заговор, позволит воспользоваться экстраординарными способностями Макки и его высоким положением в БюСабе.

Новое тело взамен его старого.

Единственное, что он должен был сделать, – это сотрудничать в деле уничтожения планеты и сокрытия истинных целей проекта, помочь создать другую секретную планету для обмена телами.

Но Арич не смог предвидеть, что Джедрик совершит вместе с Макки. Теперь их объединяли общая ненависть и общая цель.

Джедрик стояла у двери, ожидая его решения.

– Говори, что я должен делать, – сказал он.

– Ты уверен, что хочешь…

– Джедрик!

Ему показалось, что она сейчас заплачет. Она не пыталась скрыть слезы, просто подавила плач, сделала его настолько незначительным, что слез можно было и не заметить. Когда она заговорила, голос ее был, как всегда, звучным и звонким:

– Видишь панель рядом с кроватью? И задвижку?

Панель отъехала в сторону, открыв два светящихся стержня диаметром около двух сантиметров. В них мерцала та же энергия, что и в прутьях клетки Пчарки. Стержни выступали из пола, изгибались под прямым углом на высоте человеческого пояса. Когда панель открылась, они завертелись, вытягиваясь в комнату, – два вертикальных шеста на расстоянии около метра друг от друга.

Макки смотрел на них во все глаза. В груди стало тесно и холодно. Что, если он неправильно понял Джедрик? Можно ли верить досадийцам, кем бы они ни были? Эта комната была ему уже знакома не хуже, чем его кабинет в Главном Центре. Именно здесь Джедрик преподала ему главные уроки досадийской жизни. Но… он понимал схему того, что она предлагала. Выброшенное тело с донорским эго всегда немедленно убивали. Почему?

– Ты все узнаешь, когда мы это сделаем.

Типично досадийский ответ: двусмысленный и очень неоднозначный.

Он оглядел комнату и не мог подавить удивление: неужели он знает это помещение всего несколько дней? Он снова посмотрел на светящиеся стержни. Еще одна ловушка?

Он понимал, что даром тратит драгоценное время, что надо решаться на действие. Но каково будет оказаться в теле Джедрик, нося ее тело так же, как он сейчас носит свое собственное? Пан-спекки умели переносить эго из одних тел в другие. Но с донорами при этом происходили какие-то немыслимые и неизвестные вещи.

Макки судорожно вздохнул.

Это надо было сделать. У них с Джедрик была одна цель. У нее было много возможностей использовать Пчарки просто для того, чтобы бежать отсюда, или для того, чтобы продлить себе жизнь… тем же способом, каким, как он теперь понимал, Брой использовал досадийский секрет. То, что она ждала Макки, заставило его поверить ей. Сторонники Джедрик верили ей – несмотря на то, что были досадийцами. Если ему и Джедрик удастся бежать, то Аричу придется столкнуться с абсолютно другим Макки, какого он не знал, а не с тем Макки, которого он, как невинную жертву, отправил в Чу через Окраину. Может быть, им удастся остановить Арича.

Приманка, однако, была вполне реальна. В этом нет никакого сомнения. Стряхнуть старое тело и получить взамен новое. Окраина была неиссякаемым поставщиком сырого материала: сильных, выносливых тел. Тел самых приспособленных, самых живучих.

– Что я должен делать? – спросил он.

Он почувствовал на плече ее руку и услышал ее голос.

– Ты истинный досадиец, Макки. Это поразительно!

Он посмотрел на нее, увидел, каких усилий ей стоило дойти к нему от двери. Он взял ее за талию и посадил на кровать, вблизи от стержней. Теперь она могла дотянуться до них рукой.

– Говори, что я должен делать.

Она смотрела на стержни, и Макки понял, что в Джедрик бушует ярость, ярость против Арича – воплощения “X”, воплощения неестественной, извращенной судьбы. Он очень хорошо ее понимал. Разрешение досадийской загадки опустошило его, но эта пустота была обрамлена такой яростью, какой он не испытывал никогда в жизни. В конце концов, он все еще агент Бюро саботажа. Он не хотел большего кровопролития на Досади, не хотел говачинских оправданий.

От этих мыслей его оторвал голос Джедрик, которую, как и Макки, снедали опасения и дурные предчувствия.

– Я происхожу из старинного рода еретиков. Никто из нас никогда не сомневался, что Досади – это результат преступления, и где-то есть высшее существо, которое когда-нибудь по всей справедливости покарает преступников.

Макки с трудом подавил вздох. Только не это, только не старая мессианская мечта! Эту роль он сыграть не сможет, даже ради сохранения планеты Досади.

Джедрик как будто прочитала его мысли. Наверное, с помощью имитационной модели, которую она хранила в голове, именно это она и сделала.

– Мы не ожидали, что явится какой-то герой и спасет нас. Мы понимали, что кто бы ни явился сюда, он будет страдать от тех же недостатков, от которых страдали все пришельцы, которых мы здесь видели. Вы все были такие… медлительные. Скажи мне, Макки, что движет Досади?

Он едва не ответил: «сила».

Она, видя его колебание, все же ждала ответа.

– Сила, которая позволит вам изменить жизнь, – ответил он.

– Я горжусь тобой, Макки.

– Но как ты узнала, что я…

– Макки!

Он глотнул, но все же произнес:

– Да, догадываюсь, что это было самое простое для тебя.

– Да, было намного труднее обнаружить твои способности и сделать из тебя досадийца.

– Но я мог быть…

– Скажи мне, как я это сделала, Макки.

Это была проверка, и он отчетливо это понимал. Как она могла с абсолютной точностью знать, что именно он был тем человеком, который ей нужен?

– Меня доставили сюда так, что этого не заметил Брой.

– А это нелегко. – Она посмотрела на потолок. – Время от времени они пытались выманить нас. Хэвви…

– Скомпрометирован и порочен.

– Он бесполезен. Иногда в глазах Хэвви просматривается чужак.

– Но у меня мои собственные глаза.

– Это первое, что сказал о тебе Бахранк.

– Но до того…

– Да?

– Они использовали Хэвви для того, чтобы он сказал тебе, что я приду… и он сказал тебе, что ты сможешь воспользоваться моим телом. Ему приходилось в какой-то степени быть с тобой правдивым. Ты читала его как открытую книгу, этого Хэвви! Какими умными они, должно быть, себя воображали! Мне пришлось быть уязвимым… Действительно уязвимым.

– Это первое…

– …что ты узнала обо мне, – закончил он ее фразу и кивнул. – Подозрения подтвердились. Все было завязано на мне. Я стал приманкой. Меня надо было устранить. Я был сильным врагом твоих врагов.

– Тебя злили правильные вещи.

– Ты видела это?

– Макки, вас, пришельцев оттуда, так легко читать. Так легко!

– Оружие, которое я привез… Предполагалось, что при попытке его использовать ты будешь убита. Все указания…

– Я бы это увидела, если была бы лично знакома с Аричем. Ты знал, что он для нас готовил. Моя ошибка заключалась в том, что я посчитала твой страх сугубо личным. Тогда…

– Мы теряем время.

– Ты боишься, что мы можем опоздать?

Он снова взглянул на светящиеся стержни. Что делал Пчарки? Макки чувствовал, что волна событий увлекает его, захлестывает с головой, уносит. Какую сделку на самом деле заключила Джедрик с Пчарки? По выражению его лица она угадала этот вопрос.

– Мой народ всегда знал, что Пчарки есть лишь орудие Бога, который держит нас в плену. Мы навязали сделку этому богу – этому калебану. Неужели ты мог подумать, что мы не сможем распознать тождество силы этой клетки и сил, удерживающих Стену Бога? Надо спешить, Макки. Настало время испробовать нашу сделку.

◊ ◊ ◊

Гериатрия или другие методы продления жизни власть имущих создают такую же угрозу видам сознающих существ, какую они создавали в эпоху самодовлеющей бюрократии. Прерогатива состоит в достижении бессмертия и в усилении концентрации власти с каждым последующим моментом времени. Это сила, которая окутывает власть теологической аурой: нерушимым Законом, властью от Бога, высшим предназначением. Власть, слишком долго удерживаемая узким кругом властителей, все дальше и дальше отклоняется от адаптивных требований изменяющихся условий. Власть все больше и больше впадает в паранойю, подозрительность ко всяким переменам, власть в страхе защищает своих персональных представителей и в ужасе избегает всего, что кажется ей рискованным, и тем самым ведет народ к уничтожению.

– Очень хорошо, я скажу, что меня беспокоит, – сказала Цейланг. – В этом деле есть очень много вещей, которые я не в состоянии понять.

Сидя на низком стуле, она смотрела на Арича. Они находились в маленькой круглой комнате. Арич плавал в крошечном синем бассейне. Выступавшая из воды голова была на одном уровне с лицом Цейланг. Они снова работали до поздней ночи. Она понимала причину такого напряженного графика, время безжалостно подгоняло, но особенности говачинского обучения вызывали у нее злое недоумение.

Уривы не привыкли к такому обращению.

Цейланг разгладила накидку. Теперь на ней было синее одеяние. Осталась одна ступень, и она сможет надеть черную мантию легума. Все в этой комнате было в тон накидке синим: стены, пол, потолок, бассейн Арича.

Высший магистр положил голову на край бассейна и заговорил:

– Задавай конкретные вопросы, чтобы я мог надеяться разрешить твое недоумение.

– Макки будет обвинять или защищать? Имитатор…

– Будь проклят этот имитатор! Очень велики шансы на то, что он сделает ошибку, выступая в роли обвинителя. Твои способности к суждению должны…

– Но если он не сделает ошибку?

– Тогда нам придется менять правила отбора в судейскую коллегию.

Цейланг отклонилась в сторону, чувствуя, как переместилось собако-кресло, чтобы ей было удобнее сидеть. Как обычно, ответ Арича лишь усилил ее неуверенность. Она не стала это скрывать:

– Я все время испытываю странное чувство: вы хотите, чтобы я сыграла роль, смысл которой пойму только в самый последний момент.

Арич шумно вздохнул и ударил рукой по воде, подняв сноп брызг над головой.

– Все это может оказаться пустой болтовней. В это время, послезавтра, Досади, возможно, просто перестанет существовать.

– Тогда я не стану легумом?

– Могу уверить тебя, что легумом ты станешь в любом случае.

Она внимательно посмотрела на него, уловив едва заметную иронию, а потом сказала:

– По какой узкой тропинке вы идете, Высший магистр!

– Едва ли. Моя дорога прямая и широкая. Ты же знаешь, чего я не могу сделать. Я не могу предать Закон моего народа.

– У меня точно такое же ограничение. Но это досадийское дело – великое искушение.

– Это опасно! Наденет ли урив человеческую плоть для того, чтобы понять условие человека? Позволите ли вы людям проникнуть в уривское общество в этом…

– Найдутся те, кто пойдет на это! Есть даже говачины, которые…

– Возможности для злоупотребления бесчисленны.

– Но вы же сами сказали, что Макки больше говачин, чем иные природные говачины.

Арич положил перепончатые кисти на край бассейна и выпустил когти:

– Мы сильно рисковали, когда готовили его к этому заданию.

– Больше, чем рисковали со мной?

Арич убрал руки и не мигая уставился на Цейланг:

– Так вот, значит, что на самом деле не дает тебе покоя.

– Именно так.

– Подумай, Цейланг, как близко ты позволишь мне подобраться к ядру уривства. Точно так же поступим и мы в отношении тебя.

– А Макки?

– Возможно, он зашел уже слишком далеко, и мы едва ли сможем оставить его в живых.

– Я поняла ваше предостережение, Арич. Но я все равно не понимаю, почему калебаны не могут предотвратить…

– Они открыто признают, что не понимают переноса эго. Но кто может понять калебана, а тем более контролировать его в таких щекотливых делах? Даже того, который создал Стену Бога.

– Ходят слухи, что Макки понимает калебанов.

– Он сам это отрицает.

Она погладила складку хватательной мандибулы, пощупала многочисленные шрамы, оставшиеся от переходов из триады в триаду. Эти бесчисленные переходы из семьи в семью в конце концов создали огромный разветвленный род. Но все они были уривами. Досадийский эксперимент грозил стать чудовищной пародией на уривство. Но однако…

– Как это захватывающе, – пробормотала она.

– Такова угроза.

– Нам надо молиться за гибель Досади.

– Возможно.

Она была поражена.

– Что…

– Это не должно погибнуть вместе с Досади. Наши священные связи дают гарантию, что ты, покинув Тандалур, сохранишь свое знание. Об этом знают многие говачины.

– А Макки?

– Инфекции имеют свойство распространяться, – сказал Арич. – Помни об этом, если дело дойдет до судебной арены.

◊ ◊ ◊

Есть некоторые формы безумия, которые, будучи доведенными до крайности, могут стать новым эталоном нормальности.

– Макки?

В сознании сразу возникло знакомое ощущение присутствия калебана, он слышал и чувствовал присутствие существа, которого, как он ясно понимал, здесь не было.

Приготовления оказались на удивление простыми. Они с Джедрик взялись за руки – он взял в правую руку ее левую, а свободными руками они ухватились за светящиеся стержни.

Макки пока не идентифицировал этого калебана и удивился вопросительным интонациям в его голосе. Тем не менее, он согласился с тем, что он – Макки, беззвучно высказав это калебану. Мысленно произнося слова, он вдруг остро ощутил лежавшую рядом Джедрик. Теперь она была не просто другим человеком. Он стал пробным носителем ее имитационной модели, иногда предвосхищая ее ответы.

– Вы пришли к взаимному согласию? – спросил калебан.

Макки вдруг ощутил присутствие в себе и Пчарки: это было похоже на дальний отголосок. Было такое впечатление, что Пчарки превратился в упрощенную схему, которую нащупывал калебан. Однако эта схема была все же настолько сложна, что ее правила не поддавались словесному выражению. Какая-то часть существа Макки отреагировала на контакт пробуждением внутреннего чудовища, и это чудовище село в кровати и возмущенно спросило:

– Кто осмеливается будить меня?

Макки чувствовал, что дрожит всем телом, и ощущал, что и Джедрик дрожит рядом с ним. Оба сильно вспотели – это был настоящий коммуникационный транс от контакта с калебаном или тапризиотом. Теперь Макки видел этот феномен совершенно в ином свете. Когда он подойдет к краю этой бездны…

Пока эти мысли, сменяя друг друга, шевелились в его голове, он вдруг ощутил какой-то сдвиг, какое-то неясное отражение чего-то, что можно было с большой натяжкой назвать движением. Теперь, несмотря на то, что он по-прежнему пребывал в своей плоти, он чувствовал неразрывную связь и внутренний контакт с телом Джедрик и знал, что она испытывает такое же ощущение.

Паника, которая поднялась в нем от этого ощущения, грозила лишить его рассудка. Он чувствовал, что Джедрик стремится прервать контакт, чтобы прекратить это слияние, но они были не в состоянии освободиться от действия необоримой силы.

Чувство времени исчезло, уступив место фаталистической безмятежности, и это ощущение овладело ими одновременно. Макки осознал, что ощущение единства Джедрик с его плотью только углубилось и стало сильнее. Теперь им овладело любопытство.

Значит, это женщина!

Это мужчина?

Мысли их стали общими, переходя по невидимому мосту, соединившему их сознание, сделав его общим.

Макки овладело чувство безмерного благоговения. Он решил углубиться в новое переживание.

Он/она могли ощущать общее его/ее дыхание. Но ощущалась и разница! Это не было ощущение гениталий, присутствия или отсутствия грудей. Она чувствовала, что лишилась их, а он остро ощущал их присутствие, понимая всю глубину своей причастности. Различие ушло далеко, и теперь Макки/Джедрик были всего лишь гаметами.

Макки ощущал ее мысли, переживал ее реакции.

Джедрик: «Ты разбрасываешь свою сперму по реке времени».

Макки: «Ты захватываешь и питаешь…»

«Я разбрасываю/Я питаю».

Выглядело так, будто они с двух сторон смотрели на один и тот же предмет, с запозданием понимая, что думают об одном и том же.

«Мы разбрасываем/Мы питаем».

Затмевающие суть слои отпадали один за другим, Макки обнаруживал себя в сознании Джедрик, а она – себя в его. Их мышление стало единым.

Отдельные чувственные опыты Досади и Конфедерации слились воедино, стали целым.

– Арич… ах, да. Ты видишь? А это твой друг пан-спекки – Билдун. Запомни это. Раньше ты подозревала, а теперь знаешь наверняка.

Каждый набор переживаний питал другие их совокупности, расширялся, очищался… консолидировался, отлетал, создавался заново…

Это обучение легума.

Любящие родители. Ах, да, это же любящие родители.

Я/мы надавим вот здесь… и здесь. Этого мы изберем судьей. Да, это даст нам в руки необходимые рычаги. Пусть они сами нарушат свой кодекс.

Пробудившееся чудовище бушевало теперь в душах обоих. Это чудовище не имело ни размеров, ни формы, оно было везде и нигде – оно просто было. Они оба чувствовали его силу.

– Я делаю то, что делаю.

Неведомая сила захватила их, укутала, словно одеялом. Никакое иное сознание уже не допускалось. Они ощущали в себе первобытное, стихийное течение, чувствовали единую цель, которой нужно было непременно достичь, это была сила, перед которой во всей вселенной ничто не могло устоять. Это был не Бог, не Жизнь, не какой-то конкретный биологический вид. Это было нечто настолько запредельное и нездешнее, что не поддавалось членораздельному выражению, что Джедрик/Макки – это двуединое существо – не могло даже представить себе это, не рискуя исчезнуть, прекратить бытие. Они задавались одним и тем же вопросом, который бесновался в их объединенном, устрашенном сознании. Этот вопрос был обрамлен гневом, удивлением, холодным суждением и угрозой.

– Для этого ты разбудил меня?

Теперь они понимали, почему старое тело и донорское эго всегда немедленно уничтожали. Эта общность психики создавала… невыносимый шум. Будила внутреннего следователя.

Они понимали вопросы без слов, зная, что никогда не поймут полного смысла и эмоционального напора, что даже попытка сделать это приведет к полному выгоранию. Гнев… удивление… холодное суждение… угроза. Ограничение заключалось в том, как их объединенное сознание (или два слитых воедино сознания) интерпретировало вопрос. Это все, что могло принять единое существо Джедрик/Макки.

Назойливый вопрошатель затих.

После этого они долго не были вполне уверены, были ли они насильственно изгнаны из этого ада или бежали сами, но прощальные слова запечатлелись в их общем сознании огненными знаками:

– Пусть спящий уснет.

После этого каждый вернулся в свое индивидуальное сознание. Они поняли данное им предостережение, но поняли также и то, что не смогут передать весь его грозный смысл другим сознающим существам.

Одновременно существо Макки/Джедрик ощутило проекцию жуткого страха, направленную калебаном Стены Бога, проекцию размазанную, необъясненную. Это был неведомый опыт коллективной памяти мужчины и женщины. Калебан Фэнни Мэй не проецировала это единение на исходного Макки, даже когда думала, что была обречена на гибель.

Одновременно существо Макки/Джедрик ощутило выжигающее исчезновение Пчарки. Что-то в этом ужасающем контакте выбросило Пчарки в объятия смерти. В тот момент, когда Макки/Джедрик поняли это, старый говачин испустил дух. Дверь захлопнулась. Но произошло это после жгучего осознания существом Макки/Джедрик того, что Пчарки был замешан в принятии решения о проведении досадийского эксперимента.

Макки ощутил себя одетым в живую, дышащую плоть, которая посылала ему свои сообщения через сознание. Он не знал, каким телом – своим или Кейлы Джедрик – он обладал, но тела их были отделены друг от друга. Это вернуло его к чисто человеческим ощущениям: вкусу соли, запаху пота и неустранимой вони кварталов. Одной рукой он держался за холодный металл, а другой сжимал руку близкого человеческого существа. Они оба вспотели, и рука Джедрик была скользкой и влажной. Он чувствовал, что очень важно знание о том, чью руку каждый из них держит. Но он не был готов взглянуть в лицо этому знанию. Осознание своей самости – обновленной самости – и новые воспоминания требовали максимального внимания.

Важно: Окраина всегда оставалась под контролем Джедрик, потому что с величайшей тщательностью посылала свои сигналы Гару и Трии, и потому что те, кто отдавал приказы Окраине, слились в своем происхождении в ходе селективного скрещивания, породив в конце концов Джедрик. Она стала биологическим оружием, единственной целью которого была Стена Бога.

Важно: любящие родители могут подвергнуть своего ребенка смертельной опасности, если знают, что было сделано все возможное для того, чтобы подготовить ребенка к борьбе за выживание.

Макки казалось странным, что он воспринимал это как свои личные воспоминания.

– Я сделал это.

Джедрик прошла через такую же мучительную боль.

Чье тело?

Это был великолепный урок для агента БюСаба. Умный… почти адекватный урок. Новое было сложным и исполненным боли, но почему все всегда заканчивается в шаге от полного свершения?

Она проиграла в уме беседы Макки с Аричем и Цейланг. Подходящая парочка. Выбор Цейланг и отведенная ей роль представлялись очевидными. Святая невинность! Джедрик ощущала себя настолько свободной, что ей даже стало жалко Цейланг. Это очень интересная эмоция, если отпустить ее на волю. Никогда еще Джедрик не испытывала чувства такой чистой, незамутненной жалости.

Важно: Макки на самом деле ее любит. Она оценила эту эмоцию во всей ее сложности, в том виде, в каком ее испытывали в Конфедерации сознающих. Прямой поток избранных эмоций чаровал ее. Такие эмоции ни в коем случае нельзя подавлять!

В этом творческом обмене они сплелись в интимный тесный клубок. Это была чистая сексуальность без ограничений.

Чрезвычайный агент, наслаждаясь удивлением Джедрик, вдруг отчетливо вспомнил тот момент, когда Трия предположила, что Джедрик и Макки – любовники. Эротическая любовная волна охватила Макки, и благодаря этому ощущению он осознал, что остался в своем старом теле.

Джедрик, понимая долгий поиск Макки женщины, которая могла бы дополнить его, вдруг почувствовала, что ее удивление переродилось в желание показать ему, что готова дополнить его. Когда она повернулась к нему, выпустив из руки холодный стержень, который перестал светиться после смерти Пчарки, она вдруг ощутила себя в теле Макки заглядывающей в свои собственные глаза.

Макки едва не задохнулся от такого же зеркального ощущения.

Потом они совершенно внезапно оказались каждый в своей плоти – Джедрик в женской, Макки – в мужской. Они с упоением бросились исследовать это новое ощущение, снова поменявшись плотью, потом еще и еще. Эротика была забыта. Новая игра захватила их.

Мы можем выбирать пол/тело по желанию!

Это было далеко за пределами калебанов и тапризиотов, далеко за пределами медленного смещения эго пан-спекки между индивидами одного родового гнезда, одного клана.

Они знали источник этого странного дара, даже снова упав на кровать, довольные тем, что каждый из них снова был в своем привычном обличье.

Спящее чудовище.

Этот дар был одновременно и колюч. Он был похож на урок, который любящие родители иногда преподают своему чаду, когда считают его достаточно зрелым. Но они сейчас ощущали прилив жизненной силы, понимая, что теперь источник их энергии практически неисчерпаем.

Это благоговение было прервано сильным стуком в дверь.

– Джедрик! Джедрик!

– Что случилось?

– Здесь Брой. Он хочет говорить с Макки.

Они буквально вылетели из кровати.

Джедрик бросила взгляд на Макки, зная, что от него у нее нет тайн, что все свои мысли они делят пополам. Опираясь на это сверхъестественное взаимопонимание, она отвечала за них обоих.

– Он не сказал, о чем собирается говорить?

– Джедрик…

Они оба узнали голос самого верного адъютанта и уловили в нем страх.

– … уже почти полдень, но на небе нет солнца. Бог потушил солнце!

– Нас запечатали…

– … чтобы скрыть уничтожающий взрыв.

Джедрик открыла дверь и едва не столкнулась с испуганным адъютантом:

– Где Брой?

– Здесь, на командном пункте. Он пришел один, без охраны.

Она посмотрела на Макки:

– От нашего имени говорить с ним будешь ты.

Брой ждал возле карты с нанесенным на нее положением. Охрана стояла рядом, не спуская глаз с Броя. Он обернулся, когда вошли Макки и Джедрик. Макки заметил, что тело Броя раздуто от скопившихся семенных соков. Это тревожный сигнал для говачина.

– Каковы ваши условия, Макки?

Брой говорил гортанно, с одышкой.

Лицо Макки оставалось по-досадийски непроницаемым, но он подумал: Брой подозревает, что это он, Макки, ответственен за темноту. Он в ужасе.

Чрезвычайный агент взглянул на непроницаемую черноту за окнами и заговорил. Об этом говачине ему рассказала Джедрик, которая хорошо его знала. Брой был изощренным и умным политиком и окружил себя подчиненными под стать. Он был профессионалом с большой буквы и умел читать мысли и чувства людей за непроницаемым досадийским фасадом. В окружение Броя не попадали те, кто не обладал этим даром. Все остальные занимали второстепенные посты и должности. Он был, если можно так сказать, законченным досадийцем, и человеческого в нем было, пожалуй, столько же, сколько и говачинского, потому что, несомненно, когда-то он носил человеческое тело. Но по происхождению, и в этом тоже не было никаких сомнений, он был говачином.

– Вы нашли меня по запаху, – сказал Макки.

– Великолепно.

Брой просиял. Он не ожидал такого досадийского поведения от Макки, такого спокойствия и владения эмоциями.

– К несчастью, – продолжил Макки, – у вас нет сильной позиции для переговоров. Придется сделать определенные вещи. Либо вы подчинитесь добровольно, либо подчинитесь силе, либо мы обойдемся без вас.

Со стороны Макки это была расчетливая провокация. Он специально выбрал такие недосадийские выражения, чтобы усугубить конфронтацию. Эти слова лучше всего свидетельствовали о том, что Макки явился из-за Стены Бога и что тьма, поглотившая дневной свет, является не самым мощным его ресурсом.

Брой поколебался, но потом заговорил:

– Итак?

За этим «итак» стояло очень многое: безнадежность обмена, погибшие надежды, печаль об утраченной власти – но все это было сказано с умной сдержанностью, столь присущей Брою. В этом «итак» было больше содержания, чем в пожатии плечами или в долгих переговорах.

– Вопросы? – спросил Макки.

Брой посмотрел на Джедрик, очевидно, удивленный таким поворотом дела. Он словно апеллировал к ней – в конце концов это они были досадийцами, не так ли? Этот чужак явился сюда со своими величественными дутыми манерами без понимания досадийских тонкостей. Как можно говорить с таким? Он обратился к Джедрик:

– Разве я не выказал уже своего подчинения? Я пришел один, я…

Джедрик ответила в ключе Макки:

– В нашей ситуации появились… некоторые особенности.

– Особенности?

У Броя дернулась мигательная перепонка.

Джедрик искусно изобразила смущение:

– Должно быть, мы упустили из виду некоторые аппетитные особенности досадийских условий. Теперь мы, все мы, являемся лишь жалкими и подлыми просителями… Мы вынуждены иметь дело с существами, которые говорят и действуют не так, как мы…

– Да, – он поднял взгляд к потолку, – умственно отсталые из нас. Но мы все находимся в опасности.

Это не был вопрос. Брой смотрел вверх, словно стараясь пробить взглядом потолок и верхние этажи. Он тяжело вздохнул.

– Да.

Это снова было сжатое до короткого слова утверждение: тот, кто мог создать Стену Бога, мог легко сокрушить целую планету. Следовательно, Досади и все ее обитатели разделят одну судьбу. Только досадиец мог понять, что означало это «да», не задавая лишних вопросов, а Брой был стопроцентным досадийцем.

Макки повернулся к Джедрик. Она могла предвосхитить каждое его слово, но ждала, когда он выскажется.

– Прикажи своим солдатам прекратить все атаки.

Он в упор смотрел на Броя:

– И вашим людям тоже.

Брой перевел взгляд с Джедрик на Макки, потом снова на Джедрик. Он не смог скрыть изумления, но подчинился:

– Чьим коммуникатором мы воспользуемся?

◊ ◊ ◊

Там, где преобладает боль, страдание может стать великим учителем.

Макки и Джедрик не было нужды обсуждать решение. Это был выбор, который они разделяли; они знали, что подборка лежащих в основе такого решения воспоминаний у них тоже общая. В Стене Бога была лазейка, и несмотря даже на то, что Занавес теперь окутывал Досади непроницаемой пеленой, контракт с калебаном до сих пор оставался возможным. Жизненно важный вопрос заключался в том, ответит ли калебан на обращение к нему.

Джедрик в теле Макки стояла снаружи у двери в свою комнату, а Макки во плоти Джедрик пытался связаться с калебаном. С кем надо связаться? С Фэнни Мэй? Абсолютная тьма, опустившаяся на Досади, говорила о том, что хранитель-калебан удалился, а времени оставалось так мало…

Макки, скрестив ноги, сидел на полу комнаты и пытался очистить свое сознание. Странные ощущения, вызванные пребыванием в женском теле, мешали сосредоточенности. Момент обмена телами вызвал сильнейшее потрясение, и Макки сомневался, что оно скоро уляжется. Им просто надо было вместе пожелать такого обмена, и он действительно произошел. Но это другое тело – ах, это множество различий, вызывало у Макки растерянность и смущение. Эта растерянность была вызвана не вынужденным приспособлением к другому росту и весу. Ему казалось, что даже мышцы теперь прикреплялись к костям по-другому. Телесные ощущения подчинялись иным подсознательным процессам. Иная анатомия диктовала другое по рисунку инстинктивное поведение. Макки пришлось прибегнуть к осознанию бывших ранее непроизвольными движений, чтобы случайно не травмировать груди. Неосознанные движения были характерны для особей мужского пола, которые инстинктивно берегут мошонку. Эти движения у мужчин отрабатываются в раннем детстве и становятся автоматическими. Главная проблема заключалась в том, что женское тело требовало обдумывания практически любых движений. И дело было не только в замене мошонки на женскую грудь.

Пока он пытался очистить сознание для контакта с калебаном, в голову начали лезть воспоминания, которые грозили свести Макки с ума. Надо было стряхнуть с себя отвлечение на телесные ощущения, но женское тело требовало постоянного внимания. В отчаянии Макки принялся глубоко дышать, чтобы сосредоточиться на шишковидной железе, что, как он знал, само по себе было очень опасно. Гипервентиляция могла вызвать потерю представления о собственной идентичности, если продолжалась достаточно долго. Она позволяла добиться достаточной ясности и возможности заполнить освободившиеся области сознания воспоминанием о Фэнни Мэй.

Молчание.

Он ощущал неумолимое течение времени, и каждый удар сердца отдавался у него в ушах оглушительным взрывом.

Молчание потянуло за собой страх.

До Макки вдруг дошло, что это отголосок того невероятного страха, какой сейчас испытывал калебан.

Чрезвычайный агент чувствовал, как его постепенно охватывает гнев.

– Калебан, за тобой долг, ты помнишь об этом?!

– Макки?

Ответ был так тих, что в первый момент Макки подумал, что ему просто послышалось.

– Фэнни Мэй?

– Ты Макки?

На этот раз голос прозвучал громче, и он понял, что калебан все же появился в его сознании.

– Я Макки, и ты должна отдать мне долг.

– Если ты и в самом деле Макки… то почему… ты так… странно… изменился?

– Я ношу другое тело.

Макки не был в этом уверен, но, кажется, его собственный ответ вселил в него страх. Фэнни Мэй на этот раз ответила еще громче.

– Мне удалить Макки с Досади сейчас? Контракт позволяет.

– Я разделю судьбу Досади.

– Макки!

– Не спорь со мной, Фэнни Мэй. Я разделю судьбу Досади, если вместе со мной ты не удалишь узел/человека вместе со мной.

Он вызвал в сознании проекцию Джедрик. Это было легко, потому что он обладал всей полнотой памяти Джедрик.

– Она носит тело Макки!

В голосе Фэнни Мэй он услышал горький упрек.

– Она находится в другом теле, – сказал Макки. Он понимал, что калебан знает о его новых отношениях с Джедрик. Все зависело теперь от интерпретации контракта.

– Джедрик – досадийка, – возразил калебан.

– Я теперь тоже досадиец.

– Но ты Макки!

– Джедрик – это тоже Макки. Свяжись с ней, если не веришь мне.

Он со злостью прервал контакт и, придя в себя, понял, что лежит на полу. Мышцы до сих пор слегка подергивались. Женское тело купалось в поту, сильно болела голова.

Выполнит ли Фэнни Мэй его просьбу? Он знал, что Джедрик может создавать проекции его сознания так же, как он мог создавать проекции ее сознания. Как истолкует в этой ситуации Фэнни Мэй свой контракт?

Боже, как сильна эта жгучая головная боль! Он чувствовал себя чужаком в теле Джедрик, чужаком, которого к тому же весьма дурно используют. Боль не утихала, и Макки испугался, что причинил мозгу Джедрик непоправимые повреждения, слишком сильно направив фокус сознания на эпифиз.

Он медленно сел, потом встал. Ноги Джедрик подкашивались от слабости. Он подумал, что Джедрик сейчас за дверью дрожит в трансе, который необходим для непосредственного контакта двух сознаний. Почему все продолжается так долго? Может быть, калебан ушел?

Мы проиграли?

Он направился к двери, но не успел сделать и двух шагов, как вокруг вспыхнул ослепительный свет. На мгновение ему показалось, что это вспышка, которая сейчас бесследно поглотит Досади, но свет продолжал сиять. Он огляделся и обнаружил, что находится на открытом воздухе. Он сразу узнал это место: судебный двор Сухих Голов на Тандалуре. На стенах он увидел эмблему филума: говачинские письмена на зеленой стене. От углового бассейна доносился плеск воды. Под сводом входных ворот стояла группа говачинов, и в одном из них он узнал своего старого учителя из Сухих Голов. Когда-то эти говачины защищали его, учили его и посвятили во множество своих тайн.

Говачины высыпали во двор и окружили лежавшую на земле фигуру. Она зашевелилась и села.

Макки узнал свое собственное тело.

Джедрик!

Сейчас они были нужны друг другу, как никогда раньше. Обмен телами совершался мгновенно. Макки тотчас оказался в своем привычном теле, сидя на холодных плитках.

– Макки, что это значит?

– Ты вывалился из люка перескока!

– Ты не пострадал?

Он отмахнулся от вопросов, скрестил ноги и погрузился в долгий транс, сосредоточившись на бусинке в желудке. Билдун не рассчитывал, что Макки когда-нибудь воспользуется этим средством коммуникации.

Услуга была оплачена, и все пошло как по маслу. Тапризиот, сидевший в Главном Центре в ожидании сигнала, услужливо раскрыл свое сознание. Макки отказался от контакта с Билдуном, но вместо этого связался с шестью тапризиотами, а через них с главными агентами БюСаба – все это умные, способные агенты, беззаветно преданные делу. Он передал им всю информацию по Досади, используя технику извлечения сведений из их общего с Джедрик сознания.

Возникло всего несколько вопросов, но ответить на них не представило никакого труда.

– Калебан, который держит в плену Досади, играет роль Бога. Такова буква контракта.

– Калебаны одобряют это?

Этот вопрос прозвучал из уст проницательного урива, который был возмущен тем фактом, что говачины решили подготовить из уривки Цейланг легума.

– В данном случае неприложимы категории одобрения или неодобрения. Роль была предписана условиями контракта с калебаном.

– Это, стало быть, игра?

Агент-урив возмутился еще больше.

– Возможно. Определенно можно сказать только одно: калебаны не понимают, что такое разрушительное поведение и нарушение этики, так, как это понимаем мы.

– Мы всегда это знали.

– Но теперь мы столкнулись с этой проблемой по-настоящему.

Сделав шесть вызовов, Макки отправил своему тапризиоту запрос на связь с Аричем и нашел Высшего магистра Бегущих в бассейне.

– Приветствую вас, клиент.

Макки изобразил легкое недоумение. Он почувствовал, что говачин был потрясен и шокирован его появлением.

– Есть некоторые вещи, о которых ваш легум должен поставить вас в известность, пользуясь священной печатью, скрепившей наши отношения, – сказал Макки.

– Вы хотите привести нас на судебную арену?

Высший магистр был понятлив и обладал некоторыми дарованиями досадийца, но все же настоящим досадийцем он не был. Теперь Макки было довольно легко манипулировать Аричем, пользуясь глубинными мотивациями магистра. Когда Арич стал возражать против аннулирования контракта о Стене Бога, Макки содрал лишь первый слой, слегка приоткрыв свою решимость.

– Вы же не хотите еще больше осложнить жизнь вашему легуму?

– Но что будет удерживать их на Досади?

– Ничего.

– Значит, вы возьмете на себя роль защитника, а не обвинителя?

– Спросите об этом у своей питомицы-урива, – ответил Макки. – Спросите у Цейланг.

Он прервал контакт, зная, что Арич подчинится. Иного выбора у Высшего магистра не было, все остальные были еще хуже. Говачинский Закон запрещал ему игнорировать распоряжения легума после того, как устанавливались рамки судебного состязания.

Макки пришел в себя после коммуникационного транса и увидел, что его друзья из Сухих Голов обступили Джедрик. Она объясняла им их с Макки затруднительное положение. Да… Есть преимущества в обладании двумя телами, объединенными единой целью. Макки встал. Джедрик увидела его и заговорила:

– У меня почти прошла голова.

– Это пройдет совсем. Но Досади теперь свободна.

◊ ◊ ◊

В классические времена истории нескольких видов существовал обычай власти насильственно приводить в расстройство некоторые рычаги управления (например, эмиссию денег, изменение статуса некоторых слоев населения и прочее), из которого извлекали выгоду те, кто знал о готовящихся мерах. В человеческой истории можно найти множество поучительных примеров такого рода (см. приложение Г). Только пан-спекки избегли этого, видимо, благодаря своему клановому рабству.

Макки сделал еще несколько вызовов из комнаты, которую отвели ему Сухие Головы. Это было сравнительно большое помещение, специально зарезервированное для людей. В комнате стояли выдрессированные собако-кресла и собако-кровати. Джедрик с подозрением смотрела на подобные вещи, хотя общая с Макки память позволяла ей понимать, что это такое. Она осознавала, что у этих созданий рудиментарные мозги, но все же они были… живыми.

Она встала у окна, выходящего во двор с бассейном, но обернулась, услышав, что Макки очнулся от транса связи с тапризиотом.

– Подозрения подтвердились, – сказал он.

– Оставят ли наши друзья-агенты Билдуна ради нас? – спросила она.

– Да.

Она снова отвернулась к окну.

– Я думаю, как должно сейчас выглядеть досадийское небо… без Стены Бога. Наверное, оно такое же яркое, как здесь. – Она кивнула в сторону двора. – А когда у нас будут люки перескока…

Она осеклась на полуслове. Макки тоже думал об этом. Их интимное слияние требовало времени, чтобы привыкнуть.

– Я думала о том, как из тебя готовили легума, – сказала она.

Макки понимал, куда она клонит.

Говачины, отобранные для занятий с ним, были откровенны и открыты к отношениям. Ему сказали, что его учителя – это специально отобранная группа самых лучших преподавателей, пригодных для чрезвычайно трудного задания: сделать говачинского легума из неговачина.

Сделать шелковый кисет из свиного уха!

Его учителя, казалось, вели самую обыденную для говачинов жизнь: содержали положенное число плодовитых женщин в семейных резервуарах, подвергали личинок прореживанию в гралузе согласно говачинскому обычаю. На первый поверхностный взгляд, все на самом деле было очень обыденно. Они познакомили Макки с самыми сокровенными аспектами своей жизни, отвечали на все его вопросы с обезоруживающей искренностью.

Теперь Макки, обладая сознанием Джедрик, видел все это в ином свете. Теперь он отчетливо видел острое соперничество между говачинскими филумами. Сейчас Макки понимал, что задавал не те вопросы, что учителей отбирали не по тем критериям, о которых говорили ему, что секретные инструкции, которые они получали от своего руководства, содержали жизненно важные нюансы, каковые следовало скрыть от ученика.

Бедная Цейланг.

Это были невеселые размышления. Они изменили его понятия о говачинской чести, поставили под вопрос все те непреднамеренные сравнения говачинских форм и требований его Бюро. Подготовка в Бюро закончилась теми же вопросами.

Почему… почему… почему… почему…

Закон? Говачинский Закон?

Необходимость получить агента БюСаба в качестве говачинского легума приобрела в глазах Макки новое измерение. Теперь Макки смотрел сквозь эту завесу так же, как когда-то Джедрик смотрела сквозь Стену Бога. Существовали и другие могущественные силы, с трудом угадывавшиеся за видимым фасадом. Там располагалась невидимая силовая структура – существа, редко появляющиеся на публике, вершители судеб, малейшая прихоть которых могла произвести ужасающее воздействие на бесчисленные миры. Под гнетом удерживались многие планеты, многие миры. Досади была просто крайним случаем, планетой, принесенной в жертву ради какой-то особой цели.

Новое тело взамен старого. Бессмертие. И, кроме того, тренировочная площадка для людей, принимающих ужасные решения.

Но ни один из них не способен быть досадийцем в той же степени, в какой им был Макки, получивший сознание Джедрик.

Интересно, где принимали решение относительно Досади? Арич не играл в этом главной роли, это было очевидно. За Аричем стояли другие – говачины и неговачины. Существовала теневая группа повелителей. Резиденция могла быть на любой планете Конфедерации сознающих. Могущественные магнаты и торговцы могли время от времени встречаться, но не обязательно лично. И никогда не встречались они публично. Первым их правилом была абсолютная секретность. Они эксплуатировали множество народов, живших на периферии их власти, разумных существ, вслепую исполнявших их распоряжения и приказы. Так поступал, например, Арич.

И Билдун.

Чего хотел добиться этот пан-спекки, что он хотел выиграть? Постоянное, неизменное эго, с которым не пришлось бы расставаться по требованию клана? Конечно. Это… и новые тела – человеческие тела, незапятнанные стигмами происхождения от пан-спекки.

Теперь поведение Билдуна и Арича казалось Макки совершенно прозрачным. Где-то недалеко должен находиться и Мррег, создавший поток, в котором, как марионетка, плыл Арич. Кукла привела к хозяину цирка.

Мррег.

Этот несчастный глупец Гриник открыл больше, чем знал сам.

И Билдун.

– У нас есть две точки входа, – сказал Макки.

Она согласно кивнула.

– Билдун и Мррег. Второй намного опаснее.

У Макки зачесалась складка возле носа. Он поднял руку, чтобы почесать лицо, но вдруг понял, что что-то изменилось. Он оглянулся и сообразил, что стоит у окна в женском обличье.

Черт! Как же легко это происходит.

Джедрик смотрела на него его же собственными глазами, говорила его голосом, но тембр и интонации были ее. Они оба нашли это забавным.

– Надо уповать на власть Бюро.

Он понял.

– Да, они цепные псы юстиции и справедливости.

– Где были эти цепные псы, когда моих предков заманили в эту досадийскую западню?

– Цепные псы справедливости – это очень опасная роль, – сказал Макки.

– Ты понимаешь, как были оскорблены наши чувства, – сказала она.

– А я теперь знаю, что значит иметь любящих родителей.

– Помни об этом, когда будешь говорить с Билдуном.

Макки снова обнаружил себя лежащим на кровати в своем привычном теле.

Легкое покалывание в шишковидной железе сообщило о том, что его вызывали через тапризиота. Он ощутил присутствие Билдуна в своем сознании и не стал терять время. Теневые силы клюнули на приманку.

– Я обнаружил Досади. Дело будет рассматриваться на судебной арене. В этом нет никаких сомнений. Я хочу, чтобы вы выполнили всю подготовительную работу. Проинформируйте Высшего магистра Арича, что я сделаю официальное заявление как легум. Одним из членов суда должен быть говачин с Досади. У меня есть подходящий кандидат на эту роль. Его имя Брой.

– Где вы?

– На Тандалуре.

– Это возможно?

Макки едва сумел скрыть печаль. Ах, Билдун, как же мне теперь легко читать твои мысли.

– Досади временно находится вне опасности. Я предпринял некоторые необходимые меры предосторожности.

Макки прервал контакт.

Джедрик заговорила удивленным тоном:

– Кажется, мы сильно возмутили их спокойствие.

У Макки не было времени на подобную рефлексию.

– Брою потребуется помощь, команда поддержки, самые надежные войска, которых никто лучше тебя не соберет.

– Что делать с Гаром и Трией?

– Оставь их в покое. Брой разберется с ними позже.

◊ ◊ ◊

Плановая, управляемая, экономика всегда оказывалась более разрушительной для обществ, нежели экономика, основанная на человеческой алчности. Как говорят досадийцы, алчность устанавливает свои ограничения и правила саморегуляции.

Макки оглядел отведенный ему кабинет легума. Была вторая половина дня. Сквозь открытое окно в помещение проникал аромат папоротниковых джунглей. Низкий барьер отделял его от судебной арены, окруженной рядами скамей. Кабинет и примыкающие здания были малы, но зато были связаны удобными переходами, позволявшими быстро получать из библиотеки необходимые материалы, вызывать свидетелей и экспертов. Стены кабинета были выкрашены в заурядный зеленый цвет – обманчиво заурядный, так как за свою историю ввел в заблуждение многих неговачинов, убеждая их в том, что и они понимают, как надо вести здесь дела. Это был лишь фасад, скрывавший глубинные течения говачинской жизни. Независимо от того, какие модификации местного законодательства предписывал Пакт Конфедерации, это был Тандалур, и здесь господствовали обычаи лягушачьего народа.

Усевшись за единственный стол в кабинете, Макки почувствовал, как собако-кресло подлаживается под форму его тела. Как хорошо было сидеть на собаке после немилосердных досадийских стульев. Он повернул рычажок и обратился к говачину, появившемуся на экране коммуникатора:

– Я требую показаний от тех, кто принимал непосредственное участие в планировании и осуществлении досадийского эксперимента. Вы готовы выполнить это требование?

– Вы располагаете именами этих личностей?

Неужели этот идиот думает, что я сейчас во всеуслышание скажу: «Мррег»?

– Если вы вынуждаете меня это сделать, – предупредил его Макки, – то я, пользуясь законом, обяжу Арича назвать их имена.

Эти слова не произвели на говачина должного эффекта. Он обратился к Макки по имени и титулу, и добавил:

– Оставляю эти формальности на ваше усмотрение. Любой свидетель, вызываемый в суд, должен быть назван по имени.

Макки с трудом подавил улыбку. Подозрение подтвердилось. Это был факт, который слишком поздно дошел до говачина на экране. Однако нашелся другой, который правильно понял смысл этого диалога. На экране появилось лицо пожилого говачина.

– Чем вы заняты, Макки?

– Решаю, как я буду вести это дело.

– Вы будете вести его, как легум Говачинской коллегии юристов.

– Именно так.

Макки ждал.

Говачин пристально разглядывал его с экрана.

– Джедрик?

– Вы говорите с Джорджем К. Макки, легумом Говачинской коллегии юристов.

Старый говачин с некоторым опозданием заметил, что досадийский опыт несколько изменил Макки:

– Вы хотите, чтобы я связал вас с Аричем?

Макки отрицательно покачал головой. Какие же они примитивные, эти мелкие сошки.

– Арич не принимал решений относительно Досади. Арич должен был по приказу взорвать планету, если бы до этого дошло. Я удовлетворюсь только теми, кто принимал непосредственное решение о проведении досадийского эксперимента.

Говачин холодно посмотрел на Макки, а потом произнес:

– Момент. Посмотрю, что можно сделать.

Экран погас, но звуковая связь продолжала работать. Макки слышал голоса.

– Добрый день… Да, прошу прощения, что беспокою в такое время.

– В чем дело?

Голос звучал надменно, в нем слышалось раздражение и недовольство. В произношении был акцент, который сразу распознал бы любой досадиец, несмотря на акустическую маскировку. Это был один из тех, кто решил использовать Досади и ее население в качестве подопытных животных.

Голос старого говачина продолжил:

– Легум, связанный с Аричем, предъявил целый рад вопросов. Он хочет говорить с вами.

– Со мной? Но я готовлюсь к лаупуку.

Макки не имел ни малейшего понятия о том, чем может быть этот лаупук, но это открыло ему глаза на многое в поведении говачинов, как будто промелькнуло что-то, что до сих пор было недоступно его взору. И это открытие подтвердило, что он идет правильным курсом.

– Он слушает нас сейчас.

– Слушает… как?

В тоне говорившего явственно прозвучала угроза, но старый говачин не испугался:

– Сэкономим время на объяснениях. Ясно, что он не согласится на меньшее, и будет настаивать на разговоре с вами. Этот заявитель – Макки, но…

– Да?

– Вы сами все поймете.

– Полагаю, что вы все истолковали верно. Очень хорошо. Соедините меня с ним.

Экран снова вспыхнул, на нем появилось просторное помещение, какого Макки никогда не видел. На дальней стене висели копья, мечи, сабли, шпаги, пестрые знамена и вымпелы, резные фигурки из какого-то блестящего черного камня. На фоне всего этого стояло полукруглое собако-кресло, на котором восседал пожилой говачин, широко расставив ноги. Его умащивали два молодых говачина. Они поливали кожу старика густой золотистой жидкостью из хрустальных зеленых флаконов спиральной формы. Эта жидкость затем тщательно втиралась в кожу. Старый говачин блестел от притирания. Когда он моргнул, Макки заметил, что на его веках нет татуировки принадлежности к тому или иному филуму.

– Как видите, – сказал он, – я как раз готовлюсь к…

Он осекся, поняв, что говорит не с говачином. Очевидно, он знал это, но для досадийца реакция была слишком замедленной.

– Это ошибка, – сказал он.

– В самом деле, – вежливо подтвердил Макки. – Ваше имя?

Старый говачин поморщился от такой бестактности, потом рассмеялся:

– Меня зовут Мррег.

Именно это Макки и подозревал. Но почему тандалурский говачин принял имя, нет, даже не имя, а титул мифического чудовища, которое воспитало в лягушачьем народе тягу к варварским обычаям? Причина выходила далеко за пределы этой планеты, пестрой Досади.

– Это вы принимали решение о проведении досадийского эксперимента?

– Кто-то должен был принять это решение.

Это был ответ не по существу, и Макки решил не сдаваться.

– Вы не делаете мне никакого одолжения! Теперь я знаю, что значит быть говачинским легумом, членом юридической коллегии, и я намерен полностью воспользоваться моими правами.

Слова Макки, словно по волшебству, заставили говачина на экране оцепенеть. Слуги прекратили втирать жидкость, но не посмотрели в объектив наблюдателя, который показывал их действия Макки. Сам Мррег сидел неподвижно, вперив немигающий взгляд в Макки.

Макки ждал.

Наконец Мррег обратился к слуге, стоящему слева:

– Прошу вас, продолжайте, у нас мало времени.

Макки отреагировал так, словно эти слова были обращены к нему:

– Вы мой клиент. Почему вы послали своего помощника?

Мррег продолжал внимательно изучать Макки.

– Теперь я понимаю, что имел в виду Экрис, – задумчиво протянул он, а затем резко произнес: – Знаете, Макки, я с большим интересом следил за вашей карьерой. Но, как мне теперь кажется, делал это недостаточно внимательно. Возможно, если бы мы не…

Он не договорил.

Макки решил продолжить мысль за него:

– Это было неизбежно, что я покину Досади.

– Возможно.

Слуги закончили работу и ушли, забрав с собой хрустальные флаконы.

– Отвечайте на мой вопрос, – потребовал Макки.

– Я не обязан отвечать на ваши вопросы.

– Тогда я откажусь от этого дела.

Мррег вдруг встревоженно подался вперед:

– Вы не имеете права. Арич не…

– Я веду дела не с Аричем. Моим клиентом является говачин, который принимал решение по Досади.

– Вы странно себя ведете для легума. Да, принесите это.

Последняя фраза относилась к кому-то, не видимому на экране. Появился еще один слуга, который принес что-то похожее на длинный белый передник с рукавами. Слуга принялся надевать его на Мррега, который, не обращая внимания на слугу, продолжал сверлить взглядом Макки.

– Вы хоть понимаете, что творите, Макки?

– Готовлюсь защищать интересы моего клиента.

– Понятно. Кто сказал вам обо мне?

Макки покачал головой.

– Неужели вы всерьез полагаете, что я неспособен уловить ваше присутствие или истолковать то, что говорят мне мои органы чувств?

Макки видел, что Мррег был неспособен распознать суть под показной язвительностью. Он повернулся к слуге, который завязывал зеленую ленту передника у него на спине. Старый говачин подался вперед, чтобы слуге было удобнее.

– Потуже, – сказал он.

Слуга принялся перевязывать узел.

Обращаясь к Макки, Мррег извинился:

– Прошу прощения, но это должно быть сделано, как обычно.

Макки слушал говачина и быстро, по-досадийски оценивал происходящее. Он видел какой-то говачинский ритуал, но смысла его не знал. Собственно, это могло и подождать. Он продолжал говорить, прощупывая этого Мррега:

– Когда вы поняли, что Досади можно использовать особым…

– Особым? Полноте, Макки, это универсальная мотивация. Все хотят уничтожить конкурента.

– Вы правильно оценили риск? Вы понимали цену, которую, возможно, вам пришлось бы платить?

– О да, я знал, сколько мне пришлось бы платить.

В тоне его слышалось смирение – редкое качество для представителя этого вида. Макки колебался. Слуга, принесший передник, ушел, не посмотрев в сторону Макки, хотя в комнате наверняка был экран, на котором он был виден.

– Вас интересует, почему я послал помощника для того, чтобы нанять легума? – спросил Мррег.

– Почему Арича?

– Потому что он годится для заданий, связанных с повышенной ответственностью. Знаете, Макки, вы меня поражаете. Несомненно, вы знаете, что я могу сделать с вами за такую наглость, но это почему-то вас не останавливает.

Это открывало больше, чем Мррег хотел показать, но он до сих пор не ведал (или ему это было безразлично), что видел Макки. Что касается самого Макки, он сохранял совершенно бесстрастный вид, как и подобает истинному досадийцу.

– У меня единственная цель, – сказал Макки. – От этой цели меня не отвратит даже мой клиент.

– Это работа легума, – произнес Мррег.

Слуга, надевший на Мррега передник, вернулся в комнату с обнаженным клинком. Макки увидел инкрустированную драгоценными камнями рукоятку и сверкающую сталь лезвия. Клинок имел в длину около двадцати сантиметров. Лезвие было сильно изогнуто. Слуга встал лицом к Мррегу и спиной к Макки. Кинжал исчез из виду.

Мррег, левая сторона которого была не видна Макки, наклонился вправо, чтобы видеть Макки на экране.

– Вы ни разу не присутствовали на церемонии, которая называется лаупук. Она очень важна, и мы не решились показать ее вам, оставив некоторый пробел в вашем образовании. Лаупук было очень важно исполнить до начала такого проекта, как досадийский эксперимент. Постарайтесь понять смысл этого ритуала. Он поможет вам подготовиться к процессу.

– К какому филуму вы принадлежите?

– Это уже не важно, но… ладно. Мой филум называется «Великое Пробуждение». Двадцать лет я был Высшим магистром – до того, как было принято решение о досадийском эксперименте.

– Сколько тел жителей Окраины вы использовали?

– Мое стало последним. Это тоже уже давно неважно. Скажите мне, Макки, когда вы заподозрили, что Арич – всего лишь пешка?

– Когда понял, что не все говачины родились говачинами.

– Но Арич…

– Ах да! Арич стремится к высокой ответственности.

– Да… конечно. Я все понимаю. Досадийское решение касалось далеко не только нескольких филумов, оно выходило за рамки целого биологического вида. Это должно было быть… Кажется, вы, люди, называете это «Верховным командованием». Да, это должно было быть ясным каждому бдительному существу, такому, каким стали сейчас вы. Ваши многочисленные женитьбы обманули меня. Вы делали это преднамеренно?

Макки чувствовал себя в безопасности в своей досадийской маске и решил солгать:

– Да.

– Ах, вот оно что.

Мррег съежился и стал меньше, но и не думал сдаваться:

– Я понимаю. Нас надо было заставить поверить в то, что вы – своеобразный дилетант с извращенными эмоциями. Предполагалось, что мы воспримем это как порок и постараемся использовать. Было бы еще одно Верховное командование, и мы ничего бы не заподозрили.

Все произошло очень быстро, стремительно обнажились многослойные механизмы, которые управляли взглядом Мррега на вселенную Конфедерации сознающих. Макки изо всех сил пытался пробраться к сути, прятавшейся за частоколом слов. Этот субъект давно покинул Досади, и к тому же он родился не там, но теперь Макки давил на него, и Мррегу приходилось выжимать из себя все, чему он научился на Досади.

Макки не стал его перебивать.

– Мы не ожидали, что вы разгадаете роль Арича, но мы сделали это не преднамеренно, как вы знаете. Я допускаю…

Мррег предпочел не распространяться о том, что они допускали; вместо этого он стал рассуждать:

– Вы ведете себя так, что можно подумать, будто вы родились на Досади.

Макки промолчал, предоставив страху заполнить душу Мррега.

Мррег, помолчав, вдруг спросил:

– Вы обвиняете всех говачинов?

Макки упорно продолжал молчать.

Это вызвало у Мррега сильное возбуждение.

– Мы правительство, мы – Верховное командование. Людей можно заставить не спорить с правительством.

Макки решил еще сильнее надавить на эту болевую точку:

– Правительства всегда апеллируют ко всему народу, когда возникает чрезвычайное положение. Своим пассивным согласием население становится соучастником того, что делает правительство от его имени.

– Вы обеспечили на Досади свободный доступ к люкам перескока?

Макки кивнул.

– Калебаны помнят свои обязанности, Джедрик же оповестила об этом соотечественников.

– Вы намереваетесь открыть Досади для Конфедерации и развернуть охоту на мое правительство? Берегитесь, Макки. Вам не стоит забывать о своих обязанностях – обязанностях легума, и не надо столь высокомерно отворачиваться от Арича.

Макки продолжал хранить молчание.

– Не делайте эту ошибку, Макки. Арич – ваш клиент. Через него вы представляете всех говачинов.

– Легум нуждается в ответственном клиенте, – возразил Макки, – а не в пешке. Клиент должен совершить действие, каковое является достойным и законным предметом судебного разбирательства.

Мррег надолго задумался.

– Послушайте, Макки, у меня очень мало времени.

До Макки вдруг дошло, что именно происходит на экране. Он внимательно присмотрелся к действиям слуги с кинжалом, который стоял спиной к Макки и частично закрывал собой Мррега. Тот продолжал говорить с нарастающей быстротой:

– По нашим меркам, Макки, вы недостаточно сведущи в говачинских законах и обычаях. Это была наша ошибка. Теперь же ваша горячность делает ваше же положение безнадежным.

Слуга поднял руки и слегка сдвинулся в сторону. Макки увидел, как над правым плечом слуги показалось острие клинка.

– У говачинов нет семей в том виде, в каком они существуют у людей или даже у уривов, – торопливо проговорил Мррег. – Мы формируем группы, которые приобретают по мере роста численности все большее влияние на нижестоящих. Мы отвечаем за них. Этот тип отношения принят в нашем верховном руководстве. То, что вы считаете говачинской семьей, является всего лишь ячейкой размножения, в которой действуют простые ограниченные правила. По мере роста ответственности повышается и цена, которую приходится платить за возможные неудачи. Вы спросите, известна ли мне эта цена? Ах, Макки, говачины-мужчины отвечают за то, чтобы выжили самые быстрые, самые сильные головастики. Магистр следит за исполнением Закона, гарантирует его. Высшее руководство подотчетно… Мррегу. Понимаете? Мррег должен, просто обязан принимать наилучшие решения. Неудач не должно быть. Иначе… лаупук.

Когда он произнес последние слова, клинок в руке слуги описал сияющую дугу вокруг шеи старого говачина. Слуга аккуратно, словно серпом, срезал изогнутым клинком голову, отделив ее от туловища. Он высоко поднял отсеченную голову, и на белый передник обильной струей хлынула зеленая кровь. Экран погас, потом на нем появился говачин, связавший Макки с Мррегом.

– Арич хочет проконсультировать своего легума, – невозмутимо произнес говачин.

◊ ◊ ◊

В изменчивой вселенной на бессмертие могут рассчитывать только изменчивые биологические виды – и то если их яйца созревают в разнообразных условиях. Это залог рождения множества уникальных индивидов.

Джедрик связалась с Макки, когда он ожидал прибытия Арича и Цейланг. Он рассеянно смотрел в потолок, чисто по-досадийски рассуждая, какую выгоду сможет извлечь из этой встречи, когда вдруг ощутил в сознании присутствие Джедрик.

Макки запер себя в своем теле.

– Никаких переносов, – строго сказал он.

– Конечно, нет, – с готовностью согласилась Джедрик.

Это было едва заметное проникновение, которого не заметил бы никто, если у него не было средств создать точную имитационную модель сознания Джедрик.

– Ты злишься на меня, – сказал Макки.

Он произнес это с иронией, зная, что Джедрик поймет его правильно.

Когда она заговорила, гнев растворился в раздражении. Дело было не в сокрытии эмоции, нет, наоборот, она позволила эмоции раскрыться и выплеснуться.

– Ты напомнил мне сейчас одного из моих первых любовников, – сказала она.

Он подумал о том, где в этот момент находилась Джедрик: на плавучем острове, качающемся на волнах теплого туталсийского планетарного моря. Воздух напоен ароматами цветов. Это очень странная обстановка для досадийца – нет никаких угроз и опасностей, любой плод можно сорвать с ветки и съесть, не опасаясь, что он отравлен или ядовит. Воспоминания, которые она позаимствует в его памяти, сделают для нее планету хорошо знакомой, но тело все равно будет поражаться новизне ситуации. Его память, да. Остров напомнит ей обо всех женах Макки, которых он возил туда на медовый месяц.

Макки, вооруженный этим знанием, нашелся что ответить:

– Не сомневаюсь, что твой первый любовник ничего не знал о твоих способностях, если не считать способностей в постели. Кто из них был первым?

Он назвал несколько имен, извлеченных из переведенной ему памяти Джедрик.

Теперь она просто рассмеялась. Она сделала это без всякой задней мысли и без корыстной цели. Ей просто стало смешно, а сдерживать смех не было никакой нужды.

Макки, в свою очередь, вспомнил об одной из своих первых жен, что заставило его задуматься о размножении, в результате которого на свет появилась Джедрик. Не надо путать выбор партнера для рождения детей с выбором любовника для получения сексуального удовольствия. Отец детей может не нравиться в постели как любовник.

Любовники… жены… В чем разница, если не считать социальных уловностей, из которых возникают эти роли? Но Джедрик напомнила Макки об одной конкретной женщине, и он углубился в воспоминания о ней, надеясь, что это поможет ему в новых отношениях с Джедрик. Ему было тогда немного за тридцать, в то время он получил свое первое серьезное задание от БюСаба и был отправлен выполнять миссию самостоятельно, без опытного инструктора. Ходили слухи, что это был первый случай, когда Бюро отправило на задание такого молодого агента. Планета находилась в звездной системе Илир и не была похожа ни на одну из планет, где Макки приходилось бывать ранее. Это была вросшая в землю цивилизация: к каждому дому вел подземный ход, а на самой планете стояла невыносимая тишина. Не было ни зверей, ни птиц, ни насекомых – только давящая, зловещая тишина, под покровом которой зародилась фанатичная религия. Люди разговаривали друг с другом только вполголоса, и было запрещено откровенно говорить с чужестранцами о внутренних делах Илира. В этом отношении планета была очень похожа на Досади.

Тогдашняя жена Макки, которую удалось надежно спрятать на Туталси, являла собой полную противоположность илирцам. Она была общительной, подвижной и невероятно шумной.

На Илире произошло что-то, заставившее Макки полететь к жене. Его терзало ощущение, что у нее что-то случилось и он был ей нужен. Тот брак продолжался долго – это был самый долгий брак Макки. Теперь он понимал, почему Джедрик напомнила ему ту жену: они обе защищались своей невероятной женственностью, но за этим фасадом были очень ранимы и уязвимы. Когда падала броня, наступал крах. Это понимание озадачило Макки, потому что его собственная реакция была ему ясна: он испугался.

Джедрик прочитала его мысли сразу:

– Мы не покинули Досади, мы взяли ее с собой.

Так вот зачем она связалась с ним. Она хотела удостовериться, что он ввел и эти данные в свою оценку. Макки выглянул в открытое окно. На Тандалуре скоро наступят сумерки. На главной говачинской планете уже много тысячелетий не происходило никаких радикальных изменений. В каком-то смысле, это была очень отсталая планета.

Конфедерация сознающих же не стояла на месте.

Пустяковая утечка о Досади, которую народ Арича хотел легко перекрыть, превратилась в бурлящий поток. Народ Досади начнет одну за другой осваивать ниши цивилизаций Конфедерации. Что может помешать досадийцам даже из низших слоев населения? Все межличностные отношения претерпят глубокие, хотя и не столь заметные на первый взгляд изменения. Ко всем отношениям, начиная от случайной дружбы до серьезного делового сотрудничества, прилипнет часть досадийского характера.

Макки припомнил прощальный вопрос Арича, который тот задал, отправляя Макки к люку перескока, на Досади:

– Спроси себя, существует ли слишком высокая цена за досадийский урок.

Это был первый намек на истинные мотивы Арича, а слово «урок» сильно зацепило Макки, хотя тогда он еще не понял глубинного смысла фразы. Припомнил Макки и свой легкомысленный ответ:

– Это зависит от урока.

Да, это верно, но как же он был слеп по отношению к вещам, которые очевидны для любого досадийца. Каким же невежественным он был тогда. Он сообщил Джедрик, что теперь понимает, почему она в самую первую очередь привлекла его внимание к таким вещам.

– Арича ничто не интересовало, помимо беззакония и несправедливости…

– Его не интересовали и выгоды, которые можно было из них извлечь.

Конечно, она была права. Макки снова посмотрел на сгущавшиеся сумерки. Да, этот вид хотел присвоить себе все. Если вид терпит неудачу, то в игру вступают силы более мощные, и положение приходит к новому равновесию; и так далее – цикл повторяется и повторяется до бесконечности.

Я делаю то, что нужно делать.

Он с содроганием вспомнил слова спящего чудовища, почувствовал, как съежилась Джедрик. Но она сама была живым доказательством порочности этого утверждения.

– Какой властью и силой обладали вы, существа Конфедерации.

Она верно употребила прошедшее время. Да и Конфедерация уже не наша – все это уже стало достоянием прошлого. Кроме того, Джедрик была истинной досадийкой.

– И какой иллюзией власти и силы, – добавила она.

Он наконец понял, что именно она хотела сказать, а ее память в его сознании сделала этот урок вдвойне впечатляющим. Она точно знала, что мог пропустить Макки в своих суждениях. Но, тем не менее, именно эта иллюзия и цементировала Конфедерацию, не давала ей распасться.

– Кто может считать себя застрахованным от мщения? – процитировал он.

Это был пассаж из руководства для агентов БюСаба.

Джедрик не ответила.

Но Макки уже были не нужны ее подсказки. Урок истории был ясен. Насилие породило насилие. Если это насилие сорвется с цепи, оно начнет плодиться и воспроизводить само себя до бесконечности. По большей части это бесконтрольное насилие поначалу коснется невинных в фазе подъема. Бывшие невинные породят еще больше насилия, и так будет продолжаться до тех пор, пока либо не возобладает разум, либо не погибнет все. Этот урок был тем более ясен, что в результате неконтролируемого насилия очень многие планеты превратились в обугленные головни. Досади едва не разделила судьбу таких планет.

Прежде чем прекратить контакт, Джедрик подчеркнула еще один пункт:

– Вспомни, что в те последние дни Брой увеличил рацион питания для своих человеческих сторонников, словно говоря им: «Скоро вы отправитесь на Окраину, где вам придется самим заботиться о себе».

– Это было сделано чисто по-досадийски.

– Правильно. Мы всегда держали эту мысль про запас: мы должны размножиться до такой численности, чтобы кто-то остался даже при самом неблагоприятном стечении обстоятельств. Нам нужно было воспитать особый вид, дабы он смог выжить на Досади без Чу… или любого другого города, который питался бы исключительно неядовитой пищей.

– Но всегда в дело вмешиваются более мощные силы, невидимые до поры.

– Сделай так, чтобы Арич это понял.

◊ ◊ ◊

Встань на сторону сдерживаемого насилия, если его не удается избежать. Оно всегда лучше, чем необузданное насилие.

Старший пристав судебной арены, приземистый и солидный говачин из филума Одаренных, встретил Макки у входа и начал с извинений:

– Я с некоторым опозданием хочу известить вас, что некоторые заявленные вами свидетели исключены из списка по требованию обвинения.

Пожав плечами, этот говачин по имени Дарак умолк, ожидая ответа.

Макки, поверх приземистого говачина, взглянул на овал арены, обрамленный рядами сидений. Свободных мест не было. Он приготовился к этой неприятности на первом же судебном заседании и расценил слова Дарака как очень важное откровение. Они приняли его вызов. Сказанное Дараком свидетельствовало о рискованной линии обвинения, которую проводили те, кто направлял Цейланг. Они ожидали, что Макки заявит протест. Он оглянулся на Арича, который смиренно стоял немного позади своего легума. Всем своим видом Арич показывал, что смирился с условиями суда.

– Формальности надо соблюдать.

Под этой личиной таилась древняя как мир традиция говачинского Закона – виновный невиновен. Все зло от правительства, от власть имущих. Законники на первое место ставят свои интересы. Защитники и прокуроры – братья. Подозревать надо всех.

Легум Арича распределял роли, и Макки выбрал защиту. Он нисколько не удивился, когда ему сказали, что обвинителем будет Цейланг. Макки настаивал на том, чтобы Брой занял место среди судей, число которых было ограничено тремя. Это вызвало некоторую задержку, в течение которой с Макки связался Билдун, стараясь унюхать измену. Ход Билдуна был таким прозрачным, что Макки вначале заподозрил, что речь идет о хитрости, которой надо было прикрыть другую хитрость.

– Макки, говачины опасаются, что ты распоряжаешься калебаном. Это сила, которая…

– Чем больше они боятся, тем лучше.

Макки внимательно всмотрелся в лицо Билдуна на экране, ища на нем признаки напряжения. Джедрик была права: недосадийцев очень легко прочитывать.

– Но мне сказали, что ты покинул Досади, несмотря на контракт, который запрещает калебанам…

– Пусть волнуются. Это им полезно.

Макки продолжал наблюдать за Билдуном, ничем не выказывая свои эмоции. Несомненно, за этим диалогом следят чужие глаза и уши. Пусть поймут, с чем они столкнулись. Марионетка Билдун не понимал, что замышляют эти теневые силы. Но они заставили Билдуна прибыть на Тандалур, и это говорило Макки о многом. Пан-спекки, шефа БюСаба, подсовывали Макки как приманку. Именно этого Макки и искал.

Билдун окончил разговор, не добившись своей цели. Макки притворился, что заглотил наживку в достаточной степени, чтобы попытаться предложить ее ему еще раз. Хозяева марионеток по-прежнему опасались, что калебаны – все как один, – находятся на побегушках у Макки.

Не подлежало сомнению и то, что хозяева попытались допросить калебана, контролирующего Стену Бога. Макки улыбнулся, представив себе, как мог проходить этот допрос. Калебан всего лишь процитировал букву контракта и, если следователи вдруг попытались в чем-то его обвинить, пришел в неописуемый гнев и прервал контакт. Слова же калебана, естественно, были настолько двусмысленными, что кукловоды едва ли смогли точно понять то, что услышали.

Глядя на терпеливо ожидающего Дарака, Макки видел, что у говачинов возникли сложные проблемы, у них – теневых фигур, прятавшихся за Аричем. Лаупук позволил устранить мррега из совета, и теперь на первую роль выдвинется Арич. Макки вывел из всего этого, что мррег – это не имя, а титул, и что теперь Арич возглавляет список его возможных преемников. Возможно, Арич проходил обучение на Досади, но он не был уроженцем планеты. Этот урок скоро усвоят все в Конфедерации сознающих.

Роль Броя как судьи было трудно переоценить. Брой родился на Досади. Контракт калебана удерживал Броя на этой отравленной планете, но он не был привязан к своему говачинскому телу. Брой на собственном опыте знал, что значит быть человеком и что значит быть говачином. Силы, противостоящие Макки, не решились назвать имена другого говачинского судьи. Они могут выбрать судью и из представителей других видов. Они оказались в затруднительном и щекотливом положении. Без помощи калебана они не могли послать на Досади нового Пчарки. Самая ценная монета, которую могли предложить кукловоды, была для них потеряна. Теперь они оказались в отчаянном положении. А старые говачины оказались даже в очень отчаянном положении.

В коридоре за спиной Арича раздались шаги. Макки оглянулся и увидел Цейланг, которая вошла в здание со своими сопровождающими. Макки насчитал в ее свите не меньше двадцати легумов. Они превосходили его численностью. На кону стояла не только говачинская гордость и целостность их общества, но и святость их Закона. Отчаявшиеся стояли за их спинами, подталкивая их вперед. Макки почти видел в свите эти теневые фигуры.

На Цейланг была надета черная мантия и полосатый капюшон легума-прокурора, но она сбросила капюшон с головы, открыв свои мандибулы. Движения Цейланг были напряженными и скованными. Она сделала вид, что не узнает Макки, но он смотрел сейчас на нее досадийскими глазами.

Она боится меня, и она права.

Обернувшись к ожидавшим чиновникам, Макки заговорил так громко, чтобы его слышала приближающаяся группа:

– Каждый закон должен быть испытан на практике. Я принимаю то, что вы формально объявили мне об ограниченности моей защиты.

Дарак, ожидавший недвусмысленного протеста и требования списка исключенных свидетелей, явно растерялся:

– Формально объявили?

Цейланг и ее свита остановились за спиной Арича.

Макки продолжал, не понижая голос:

– Мы стоим здесь, на судебной арене. Все споры здесь являются официальными и формальными с юридической точки зрения.

Судебный чиновник посмотрел на Цейланг, ожидая помощи. Эта реакция была угрожающей для Макки. Дарак, надеявшийся со временем стать Высшим магистром, должно быть, осознавал, насколько он сейчас беспомощен и неадекватен. Он никогда не сделает карьеру в говачинской политике, особенно в наступающую досадийскую эру.

Макки объяснил ему, словно неофиту:

– Информация, которую могут подтвердить мои свидетели, известна мне во всей полноте. Я представлю доказательства сам.

Цейланг остановилась, чтобы выслушать то, что вполголоса сказал ей один из сопровождавших ее говачинов, и изобразила на лице удивление. Она подняла одну из своих похожих на канаты конечностей и объявила:

– Я протестую. Легум-адвокат не имеет права давать…

– Как вы можете протестовать? – ехидно поинтересовался Макки, перебив Цейланг. – Здесь нет суда, который официально уполномочил бы вас на какой бы то ни было протест.

– Я заявляю официальный протест! – настаивала на своем Цейланг, не обращая внимания на советника, который, стоя рядом с ней, дернул ее за рукав.

Макки позволил себе холодную улыбку:

– Очень хорошо, но тогда мы будем вынуждены вызвать Дарака на судебную арену в качестве свидетеля, так как только он может дать беспристрастные показания, ибо не принадлежит ни к одной из сторон разбирательства.

Челюсти Арича опустились.

– Я не зря предупреждал их: нельзя связываться с уривами, – сказал он. – Пусть никто не говорит, что его не предупредили.

Цейланг слишком поздно поняла, что произошло. Макки может допросить Дарака и поинтересоваться, на каком основании он сократил список свидетелей. Определенно, некоторые претензии придется отозвать. По меньшей мере, Макки узнает, кого боится обвинение. Причем он узнает это вовремя и сумеет предпринять соответствующие меры. Не будет проволочек, выгодных обвинению. Напряжение, страх и гордость толкали Цейланг на опрометчивость. Арич был прав в своих предостережениях, но они рассчитывали на страх Макки перед сплоченными уривскими триадами. Пусть рассчитывают. Пусть они тратят свой ум на это и на заботы о вычеркнутых свидетелях.

Макки вывел Дарака на арену, выслушал, как он произносит клятву. Причина волнения стала ясна, когда Макки протолкался сквозь толпу, сопровождавшую прокурора. Пыточные инструменты дознавателя правды лежали на помосте перед трибуной суда. Эти инструменты редко извлекали из чехлов и только для того, чтобы показывать их заезжим знаменитостям, но на деле их не применяли ни разу на памяти живущих поколений. Макки ожидал этой выставки. Было видно, что ее не ждали ни Дарак, ни Цейланг. Было интересно смотреть на свиту Цейланг. Говачины пытались прочитать реакцию Макки.

Он ответил удовлетворенной улыбкой.

Теперь Макки обратил внимание на судей. Они дали ему Броя. Конфедерация, действуя через БюСаб, могла выставить одного судью. Их выбор восхитил Макки. Это на самом деле была превосходная наживка! Справа от Броя сидел Билдун. Пан-спекки, шеф БюСаба, сохраняя бесстрастность на лице, явно испытывал неудобство от говачинского одеяния водянисто-зеленого цвета. Фасеточные глаза Билдуна радугой отражали яркий свет арены. Третий судья назначался говачинами и должен был быть (как и Билдун) марионеткой кукловодов. Это был человек, и Макки узнал его. От удивления он промахнулся мимо ступеньки и едва сохранил равновесие.

Что они делают?

Третьим судьей был Мордес Парандо, известный критик всех действий БюСаба. Он выступал за ликвидацию Бюро – либо открытую, либо путем лишения Бюро его ключевых полномочий. Он происходил с планеты Лират, что не вызывало у Макки ни малейшего удивления. Лират являлся осиным гнездом, штаб-квартирой теневых сил. Это было место огромных состояний и таких же огромных поместий, охранявшихся частной охраной. Парандо обладал манерами воспитанного человека, но за этим внешним лоском мог скрываться хитрый, умный, расчетливый интриган, абсолютно беспощадный автократ типа Броя. Определенно, он проходил подготовку на Досади. В чертах его проглядывало нечто такое, что навевало мысли о досадийской Окраине.

В биографии Парандо был еще один факт, о котором не полагалось знать никому за пределами Лирата. Макки наткнулся на этот факт совершенно случайно, когда расследовал дело некого паленки, охранника с Лирата. Обычно паленки не отличаются умом, они тупы и используются только в качестве охранников и убийц. Но этот паленки оказался не в меру наблюдательным. Когда Макки допрашивал его, он сказал:

– Парандо консультирует по говачинскому Закону.

Это был ответ на вопрос об отношениях Парандо с охранниками. Макки, не усмотрев связи между вопросом и ответом, не придал ответу большого значения, но отложил в памяти этот факт на случай дальнейшего расследования. Он был отчасти заинтересован данной проблемой, так как ходили слухи о существовании юридического анклава на Лирате, а такие анклавы, как считалось, помогали обходить законы.

Окружение Арича должно было понимать, что Макки узнает Парандо. Но догадывались ли они, что Макки распознает в нем законника? Они, определенно, оценили опасность, сажая Парандо на место, которое обычно занимали на скамье судей говачины. Приглашение профессиональных законников на должность судей было категорически запрещено говачинскими законами.

«Судить должен народ».

Но зачем им здесь понадобился правовед? Или они рассчитывали, что Макки распознает досадийское происхождение тела Парандо? Не предупреждали ли они таким способом Макки, что поднимать эту тему здесь опасно? Обмен телами и потенциальное достижение бессмертия были тем щекотливым вопросом, которого никто не хотел касаться. Открывалась возможность шпионажа внутри других видов… В данном случае речь шла о размывании Конфедерации, ее разрушении изнутри. Причем множеством способов.

Если я оспорю судейство Парандо, его могут заменить на еще более опасного судью. Но если я разоблачу его как законника уже после начала процесса… Ожидают ли они от меня этого? Что ж, посмотрим.

Зная, что за ним следят сотни глаз, Макки окинул арену взглядом. Над мягким травяным покрытием, где он стоял, возвышались трибуны, заставленные бесчисленными рядами скамей. Все места были заняты. Тусклые утренние лучи, лившиеся сквозь прозрачную кровлю арены, освещали ряды людей, говачинов, паленки, соборипов… Увидел Макки и группку похожих на хорьков уривов, конечности которых извивались, как веревки, при каждом движении. Они тоже внимательно наблюдали за ним. Однако здесь должны быть по закону представлены все биологические виды Конфедерации сознающих. Те, кто не мог присутствовать лично, имели возможность следить за ходом суда посредством камер, установленных в основании кровли.

Макки повернул голову вправо, в сторону скамьи свидетелей, расположенной под рядами скамей зрителей. Он увидел там всех, кого он вызвал, даже тех, кто был вычеркнут из списка. Формальности были соблюдены. Согласно конфедеративному договору, в процедуру были внесены некоторые изменения, но в целом арена подчинялась почти исключительно установлениям говачинского законодательства. Для того чтобы подчеркнуть это, перед скамьей судей находился синий металлический ящик Бегущих, представители которых занимали почетные места.

Кто попробует острие ножа?

Протокол требовал, чтобы прокурор и адвокат приблизились к судьям и смиренно приняли условия судебной арены. В группе прокурора творилось, однако, какое-то смятение. Двое советников о чем-то оживленно перешептывались с Цейланг.

Судьи совещались, глядя на эту сцену, но терпеливо ждали. Судебное заседание не могло начаться, пока участники не высказали свое согласие с правилами суда.

Макки скользнул взглядом по лицам судей, особо обратив внимание на осанку Броя. Скупость этого досадийского говачина была якорем, воплощением говачинского Закона – внешне изменчивого и нерушимого по сути. Кандидатуру Броя подсказали досадийские советники, и это решение было одобрено Джедрик.

Немного расставив руки в стороны, Макки подошел к скамье судей, склонил голову, остановился и произнес:

– Я принимаю судей арены, как своих друзей. Условия арены – это мои условия, но обвинение нарушило священную традицию этого места. Позволит ли мне суд сразу убить прокурора?

Сзади раздалось возмущенное восклицание, топот ног, звук падения тела на арену. Цейланг не могла обратиться к суду до произнесения формулы смирения, и она это понимала. Теперь и она и другие знали, что Макки был готов убить ее, несмотря на угрозу уривской кровной мести.

Почти беззвучно Цейланг произнесла нужную формулу, а затем сказала:

– Я протестую против мошенничества легума защиты!

Макки заметил оживление среди говачинов. Мошенничество? Знала ли Цейланг, как любят говачины судебное мошенничество?

Члены судейской коллегии коротко упомняули о требовании соблюдения формальностей говачинского Закона, хотя Билдун едва ли понимал, что на самом деле кроется за этими формальностями. Пан-спекки подтвердил это впечатление, когда подался вперед и заговорил:

– Почему старший пристав следует впереди легумов?

Макки заметил мимолетную улыбку, скользнувшую по лицу Броя, обернулся и увидел трясущегося Дарака, который поспешил отделиться от группы, сопровождающей обвинителя.

Макки шагнул вперед:

– Не пошлет ли высокий суд Дарака на скамью свидетелей? Он находится здесь по формальному требованию стороны обвинения.

– Это старший служащий вашего суда, – возразила Цейланг. – Он охраняет дверь в…

– Обвинение заявляет формальный протест по делу, которое произошло в присутствии этого чиновника, – сказал Макки. – Как государственный служащий, Дарак находится вне интересов конфликтующих сторон. Он – единственный надежный свидетель.

Брой забеспокоился, посмотрел на Цейланг, и Макки понял, какими странными кажутся уривы досадийцам. Это, однако, не остановило Броя.

– Вы протестовали?

Это был прямой вопрос судьи. Цейланг была обязана ответить. Она взглянула на Билдуна, ожидая помощи, но он промолчал. Парандо тоже не стал ее выручать. Тогда она посмотрела на Дарака. Однако охваченный ужасом судейский чиновник стоял неподвижно, внимательно созерцая орудия пыток. Вероятно, он что-то знал относительно целей тех людей, которые их здесь выложили.

Цейланг попыталась объясниться:

– Когда легум защиты предложил незаконный способ…

– Вы протестовали?

– Но…

– Вопрос о законности того или иного действия решает только этот суд. Вы протестовали?

– Да.

Этот ответ из нее буквально выжали. Легкая дрожь пробежала по стройному телу женщины-урива.

Брой жестом велел Дараку занять место на скамье свидетелей, а потом повторил распоряжение голосом, потому что перепуганный Дарак не понял жеста. Осознав, что от него требуется, он бегом бросился к скамье свидетелей.

На арене воцарилась тишина. Тишина трибун всегда чревата взрывом. Зрители сидели в своих овальных креслах – представители всевозможных видов и фракций с их особыми надеждами и страхами. До сих пор они слышали только сплетни и слухи. Через люки перескока в Конфедерацию массами хлынули эмигранты с Досади. Корреспондентов средств массовой информации не пускали на Досади и на этот суд, руководствуясь говачинскими аргументами о том, что они якобы являются жертвами субъективных и необоснованных предубеждений, и им пришлось наблюдать ход процесса через камеры, установленные в кровле арены.

Макки оглядывал арену рассеянным взглядом, но старался не упустить ни одной детали. Здесь было намного больше судей, чем на скамье, и Цейланг, несомненно, хорошо это понимала. Говачинские Законы направлены на самих себя, они существуют только для того, чтобы меняться. Но эта наблюдающая толпа представляла собой совершенно иную субстанцию. Цейланг следовало заставить понять, что для арены она была жертвой. Мнение Конфедерации сознающих нависало над ней, как тяжелый молот, готовый опуститься на ее голову.

Настала очередь Парандо.

– Готовы ли легумы конфликтующих сторон изложить свои аргументы?

– Мы не можем начать до тех пор, пока нет решения по заявленному протесту, – сказал Макки.

Парандо понял. Он посмотрел на зрителей, потом поднял глаза к небу. Это был недвусмысленный сигнал: Парандо знал, кто здесь на самом деле судьи. Для того чтобы это подчеркнуть, он провел рукой от подбородка до груди. Этот жест рейдеров с Окраины означал: «Умрем, но не сдадимся». Особенности движения сказали Макки все – Парандо был говачином в человеческом теле. Они осмелились ввести в состав суда двух говачинов!

Досадийское чутье подсказало Макки, зачем они это сделали. Они готовились составить здесь контракт с калебанами. Своим поведением они говорили Макки, что раскроют секрет обмена телами, если он их к этому вынудит. Все увидят, что лазейка в контракте с калебаном не позволяла урожденным досадийцам покидать планету, но давала такую возможность чужакам в плоти досадийцев.

Они думают, что я на самом деле Джедрик в облике Макки!

На самом деле Парандо раскрыл нечто еще большее. Его подручные намеревались найти тело Джедрик и убить его, оставив Макки навсегда весьма сомнительной личностью. Он мог сколько хотел заявлять о подлинности личности Макки. Они должны будут потребовать доказательств. В отсутствие другой личности… Что им сказал их калебан Стены Бога?

Он вполне мог сказать:

«Он – Макки, она – Макки; он – Джедрик, она – Джедрик».

Макки пришел в смятение. Что делать? Рискнуть и немедленно вступить в контакт с Джедрик? Вместе они уже давно предвидели такую опасность. Джедрик была спрятана на плавучем острове в туталсийском море. Она находилась там вместе с тапризиотом, блокировавшим нежелательные вызовы, которые могли выдать ее местонахождение.

Судьи, правда, отвлеклись пока на допрос Дарака. Макки заставил себя вспомнить, что он должен исполнять обязанности легума.

Карьера чиновника была уничтожена, на поставленные вопросы он отвечал, как автомат. В конце концов Макки удалось восстановить список своих свидетелей. Осталось только два исключения: Гриник (эта ниточка могла привести к мррегу) и Стигги. Макки не совсем понимал, почему они исключили из списка досадийского оружейного гения, который сделал из содержимого футляра с упрощенным набором инструментов оружие победы. Может быть, Стигги удалось расколоть считавшийся неприступным код? Это имело бы смысл только в том случае, если обвинение намеревалось принизить присущее досадийцам умственное превосходство. Все еще неуверенный Макки готовил пути отступления, ища возможности отразить удар Парандо, но в это время к судьям обратилась Цейланг:

– Вопрос о свидетелях был поднят защитой, – сказала она. – Обвинение считает своим долгом исследовать его более подробно. Мы видим, что большинство свидетелей, заявленных защитой, является досадийцами. Но есть тот, чье имя не было озвучено до сих пор. Я сейчас говорю о человеке по имени Кейла Джедрик. Обвинение настаивает на вызов в суд означенной Кейлы Джедрик в качестве…

– Одну минуту!

Макки лихорадочно искал зацепку для приемлемого возражения. Он понимал, что обычный протест откроет больше, чем ему хотелось. На самом деле обвинение не желало вызова Джедрик в суд – во всяком случае, в говачинский суд, где участники суда играли в конечном счете не те роли, которых ожидали представители других видов. Это было сообщение для Макки: «Мы хотим найти и убить ее».

Билдун и Парандо вызвали в суд люк перескока, и Цейланг выложила свои козыри.

– Защите известно местоположение Кейлы Джедрик.

Они форсировали вопрос, зная об эмоциональной связи между Макки и Джедрик. У него был выбор: возразить на том основании, что личные связи адвоката с каким-то человеком исключают его привлечение в качестве свидетеля. Однако с обвинением согласились и судьи, и Макки скрепя сердце начал выдавать инструкции персоналу люка перескока.

На арену ступила Джедрик и взглянула в лица судей. В момент переноса она как раз находилась в гардеробе и явилась на суд в желтом саронге, который подчеркивал ее высокий рост и стройную фигуру. На ногах были открытые коричневые сандалии. За левое ухо был заткнут экзотический красный цветок. Выглядела она необычно, и в ее облике скозила женственная хрупкость.

От лица судей к ней обратился Брой:

– Известна ли вам суть рассматриваемого здесь дела?

– В чем же заключается эта суть?

Она задала этот контрвопрос с невинным видом, который не ввел в заблуждение никого, даже Билдуна. Однако они были обязаны дать ей необходимые разъяснения – из-за других судей, для которых жизненно важен каждый нюанс. Джедрик слушала судей в полной тишине.

– На планете Досади, населенной запертыми на ней сознающими существами, был якобы проведен эксперимент… Обвинение в отсутствие информированного согласия со стороны испытуемых… Обвинение в заговоре против некоторых говачинов и других, пока не названных лиц…

Прижав два пальца к глазам, притворяясь, что внимательно слушает, Макки вошел в ментальный контакт с Джедрик. Он предлагал варианты, которые они обсуждали. Надо было найти способ выбраться из этой ловушки! Макки поднял голову и увидел подозрительный взгляд Парандо. Кто в чьем теле? Где Макки? Где Джедрик?

В конце Цейланг затронула личную тему, спросив, не состоит ли Джедрик в интимных отношениях с легумом защиты.

Джедрик решительно, абсолютно не в досадийской манере, ответила:

– Ну… да. Мы любовники.

Само по себе это признание не исключало Джедрик из числа возможных свидетелей, если не было возражений у обвинения и у каждого из судей. Цейланг предложила отстранение. Билдун и Парандо, конечно, были согласны. Макки ждал, что скажет Брой.

– Согласен.

Значит, и Брой тесно связан с теневыми силами. Джедрик и Макки ожидали чего-то подобного, но не думали, что подтверждение предстанет перед ними именно в такой форме.

Макки попросил о перерыве до следующего утра.

Разрешение было даровано с самыми приветливыми лицами. Брой объявил о перерыве в судебном заседании и улыбнулся Джедрик. Макки настолько пропитался досадийским духом, что не смог обвинить Броя в попытке реванша за проигрыш на Досади.

В квартире Макки Джедрик положила руку на его грудь и сказала, опустив глаза:

– Не вини себя, Макки. Это было неизбежно. Ни один из этих судей не примет твоего протеста, пока не увидит меня лежащей на арене.

– Я знаю.

Она подняла голову и улыбнулась.

– Да, конечно. Это так же верно, как и то, что мы – одно целое.

Некоторое время они оценивали помощников, выбранных для Броя. Общая память высвечивала все детали. Можно ли что-то исправить? Никого из адъютантов не заменили – ни людей, ни говачинов. Все советники были уроженцами Досади. Они могли зависеть от верности своему происхождению, от воспитания, от собственной индивидуальности. Они наилучшим образом подходили для задания, которое получили.

Макки положил конец этой умственной жвачке:

– Я не могу покинуть эту планету до окончания суда.

Она это знала, но это надо было произнести вслух.

К кабинету примыкала маленькая комната с собако-кроватью, средствами связи и ванной комнатой. Они медлили, не спеша перейти в спальню, поспорив о целесообразности обмена телами. Это была пустая трата времени, так как исход спора был ясен с самого начала. Своя плоть – это знакомая плоть, она не отвлекает и не мешает думать. Она дает преимущества, жертвовать которыми они оба не желали: Макки мог играть Джедрик, а Джедрик могла играть Макки, но сейчас это была бы очень опасная игра.

Они отдались любви, и это было самое нежное, самое незабываемое действо. Никакого подчинения – только самоотдача, дарение. Это было чувство, переполнявшее грудь Макки радостью, сжимавшее горло страхом и заставившее Джедрик совсем не по-досадийски разрыдаться.

Когда они пришли в себя, она повернулась к нему и провела пальцем по его щеке.

– Макки?

– Да.

– Мне никогда не приходилось это говорить другим, но… – Она замолчала, не дав ему шутливо толкнуть себя в плечо, приподнялась на локте и сверху вниз посмотрела ему в глаза. Это напомнило Макки их первую ночь на Досади, в спальне Джедрик… Но теперь в глазах Джедрик он читал совершенно иное выражение.

– Что с тобой, милая?

– Я просто люблю тебя. Это такое интересное чувство, особенно когда его можно открыто выразить. Как странно.

– Останься со мной.

– Мы оба знаем, что это невозможно. Это место небезопасно для нас обоих, но один…

– Тогда давай…

– Мы уже решили, что не будем меняться.

– Куда ты уйдешь?

– Тебе лучше не знать.

– Но если…

– Нет. Я никогда не буду в безопасности, оставшись свидетелем. Я в опасности даже рядом с тобой. Мы оба…

– Не возвращайся на Досади.

– Где эта Досади? Это единственное место, где я могла бы чувствовать себя дома, но прежней Досади больше не существует.

– Я хотел сказать…

– Я знаю.

Она села, обхватив руками колени. На руках и спине обозначились мышцы. Макки внимательно смотрел на нее, стараясь понять, что она прятала под своей досадийской маской. Несмотря на их общую память, на их невероятную близость, что-то в Джедрик по-прежнему ускользало от Макки. Было такое чувство, будто он и сам не хотел этого знать. Да, конечно, она убежит и спрячется, но… Он внимательно слушал, как она говорила севшим от волнения голосом:

– Было бы интересно когда-нибудь снова побывать на Досади. Для разнообразия…

Она через плечо оглянулась на него:

– Есть те, кто боится, что мы переделаем Конфедерацию сознающих по досадийскому образцу. Мы, конечно, попытаемся это сделать, но в результате получится вовсе не Досади. Мы возьмем то, что считаем ценным, но сами мы изменимся в большей степени, чем изменим вас. В массе вы более инертны, более медлительны, менее изобретательны, но вас очень много. В конце концов Конфедерация победит, но это будет уже другая Конфедерация сознающих. Интересно, что будет, когда…

Она рассмеялась над собственными фантазиями и покачала головой:

– Есть еще Брой. Им придется иметь дело с Броем и его командой, которую мы ему подобрали. Брой плюс! Ваши несчастные конфедераты даже не подозревают, какого джинна мы на них напустим.

– Волк в овчарне?

– Для Броя вы, конфедераты, то же, что и Окраина, – бездонный источник всяческого сырья.

– Но у него теперь нет Пчарки.

– Пока нет.

– Я сомневаюсь, что калебаны когда-нибудь снова захотят участвовать в…

– Найдутся другие способы. Смотри, как просто все получилось у нас.

– Но мы были отпечатаны друг на друге…

– Именно! И они продолжают подозревать, что ты в моем теле, а я – в твоем. Весь их опыт исключает для них свободные перемещения в обоих направлениях, из одного тела в другое…

– Или еще вот это…

Он мысленно приласкал ее.

– Да! Брой ни о чем не будет подозревать, пока не станет слишком поздно. Они долго будут догадываться, что нет способа отделить тебя от… меня!

Последнее слово она исступленно выкрикнула и навалилась на него всем телом. Это было повторение дикой сцены в их первую совместную ночь. Макки целиком отдался этому напору. Не было ни иного выбора, ни времени на подавляющие мысли.

Утром ему пришлось включить имплантированные усилители, чтобы привести голову в порядок и достойно выступать на судебной арене. Этот процесс занял несколько минут – пока он одевался.

Джедрик не спеша занималась своими приготовлениями. Она застелила и выправила собако-кровать, погладив ее упругую поверхность. Потом она вызвала люк перескока и приникла к Макки в долгом, нескончаемом поцелуе. Люк открылся за спиной Джедрик, и она оттолкнула возлюбленного.

Макки ощутил знакомый цветочный аромат, успел увидеть свой коттедж на туталсийском острове, прежде чем дверь люка закрылась и остров исчез из виду, словно растворившись в небытии. Туталси? Слишком поздно он все понял, но она именно на это и рассчитывала. Опомнившись, он мысленно бросился следом за ней.

Я заставлю ее поменяться! О боги…

В сознании возникла боль, всепожирающая, невыносимая, ни с чем не сравнимая боль. Представить такое в воображении было невозможно.

Джедрик!

Он явственно ощущал беспамятство Джедрик, которая потеряла сознание, в попытке избавиться от боли. Этот контакт был хрупким и деликатным. Макки казалось, что он держит на руках новорожденного ребенка. Малейшее расслабление – и он навеки потеряет ее… Макки почудилось, что где-то вдалеке замаячило чудовище, проснувшееся в ночь первого обмена, но любовь и забота вооружили его против страха.

Лихорадочно стараясь не потерять хрупкий контакт, Макки вызвал люк перескока. Тот явился с небольшой задержкой, и, когда дверь открылась, он увидел черные искореженные обломки того, что когда-то было его плавучим островом. Жаркое солнце освещало дымящийся пепел. Изуродованные, покоробившиеся четырехместные туталсийские лодочки с шипением тонули в воде. По масштабу разрушений было понятно, что сработало взрывчатое вещество, подобное пентрату. Вода вокруг острова кипела, а сам он медленно распадался на части и расплывался по поверхности воды серой золой. От ветра дым покрывалом расползался над местом катастрофы. Очень скоро от прежней красоты этого места не осталось и следа. После пентрата восстанавливать здесь было уже нечего… Не осталось ничего, даже тел…

Он поколебался, но все же продолжал удерживать затуманенное сознание Джедрик. Теперь боль превратилась в далекое воспоминание. Но реальна ли была эта Джедрик? Не держится ли он за собственные воспоминания? Он попытался разбудить спящее сознание, но тщетно. Начали всплывать едва заметные нити памяти, и он понял, что взрыв был делом рук Джедрик. Она взорвала себя, чтобы не попасть в руки нападавших. Они хотели взять ее живой и не ожидали такого отпора. Они не вняли предупреждению Джедрик: «Вы не получите меня через голову Макки!»

Но если не было тел, то…

Он снова попытался пробудить сознание Джедрик. Ее память была жива, однако продолжала спать. Но усилия Макки не пропали даром. Спящее сознание не уходило, оно было здесь. Он убеждал себя в том, что это Джедрик, иначе бы он не узнал, что на самом деле случилось с плавучим островом.

Он снова окинул взглядом морскую гладь. Ничего. Пентрат разорвал и уничтожил все вокруг. Остались только расплавленный металл и обугленная пыль вместо живой плоти…

Она мертва. Она наверняка мертва. Пентрат…

Но до боли знакомое присутствие Джедрик не оставляло его.

Рокот двери прервал блуждание мыслей Макки. Он отпустил люк и посмотрел на стоявший у кровати монитор, чтобы увидеть, что делалось за пределами его апартаментов. Прибыла ожидавшаяся депутация. Они были на сто процентов уверены в себе, эти кукловоды, они продолжали рулить – до подтверждения своего нападения на Туталси. Они, конечно, не могли знать, что стало известно Макки. Они знали только, что уже нет того люка перескока, через который они проникли на Туталси.

Макки внимательно изучал их, стараясь до поры обуздать свою ярость. Их было восемь, восемь негодяев, воспитанных на Досади и умевших держать себя в руках в любой ситуации. Это было очевидно для Макки, черпавшего силу у Джедрик. Вот они – восемь марионеток – четыре человека и четыре говачина. Как же они уверены в себе! Джедрик позаботилась об этом, не оставив свидетелей.

Макки снова попытался оживить присутствие Джедрик. Она не реагировала.

Неужели она – лишь плод моего воображения?

Однако времени на эти рассуждения уже не было. Джедрик сделала свой выбор на Туталси. Он должен сделать свой выбор здесь – за них обоих. Джедрик пока пусть подождет, поспит в его сознании.

Макки включил коммуникатор и вызвал Броя. Связь была установлена.

– Пора.

Он пошел к двери, собрав волю в кулак.

Они послали на это дело не рядовых, в этом им надо было отдать должное. Но они считали, что он – Джедрик, и очень радовались, что смогли ее захватить. Только теперь Макки оценил, насколько хорошо Джедрик просчитала их; как искусно она играла Макки, обращаясь с ним как с хорошо настроенным инструментом. Теперь он понял, почему она избрала насильственный вариант.

Как он и ожидал, члены делегации были несказанно удивлены, когда люди Броя без предупреждения напали на них.

◊ ◊ ◊

Для говачина самым священным даром бытия является возможность в одиночку выстоять, несмотря на все беды.

Восемь пленников лежали на арене связанные и в наручниках. Макки остановился возле них, ожидая прихода Цейланг. Солнце еще не взошло. Прозрачная кровля арены была темна. Некоторые камеры по периметру кровли светились и, значит, были включены. Вскоре включились и остальные. На скамье свидетелей оставались свободные места, но слух о захвате распространился быстро, и толпа с каждой минутой становилась все больше и больше. Скамья судей была пуста.

Дорожка арены была заполнена агентами службы безопасности, которые зычно отдавали приказы и лязгали оружием. Волнение улеглось только после того, как Брой привел судей на скамью, и они заняли свои места. Скамья свидетелей тоже заполнилась. Люди протирали глаза, стараясь прогнать сон, говачины зевали, широко раскрывая лягушачьи рты.

Макки смотрел на подчиненных Броя, которые захватили пленных. Кивком головы он отпустил их, подав при этом досадийский сигнал оставаться поблизости. Солдаты ушли.

Цейланг, входя на арену, прошла мимо них, на ходу застегивая мантию. Она поспешно встала рядом с Макки, ожидая, когда судьи рассядутся, чтобы заговорить:

– Что все это значит? Мои сопровождающие…

Брой сделал знак Макки.

Макки выступил вперед и обратился к судьям, указывая рукой на восемь связанных фигур, которые начали шевелиться и усаживаться на поле:

– Вот мой клиент.

Парандо начал говорить, но Брой прервал его крепким словом, которое Макки не смог точно разобрать. Это было что-то похожее на «угомонись».

Билдун был явно охвачен страхом. Он сидел, не в силах оторвать взгляд от хранивших молчание восьми фигур. Да, он наверняка узнал всех восьмерых. Даже со своими ограниченными возможностями гражданина Конфедерации он был достаточно умен, чтобы понимать, что находится в опасности. Парандо, конечно, сразу это понял и с большим вниманием смотрел теперь на Броя.

Брой снова кивнул Макки.

– В отношении суда был совершен обман, – сказал Макки. – Этот обман был направлен против великого и мужественного говачинского народа, против всех говачинов. Жертвами этого обмана стали и обвинение, и защита. Главной жертвой стал, однако, сам Закон.

На арене стало тихо. Все зрительские места были заняты, все камеры включены. Первые лучи восходящего солнца коснулись прозрачной кровли. Макки подумал, который же теперь час. Он забыл свои приборы, определяющие время.

За спиной Макки раздались шаги. Он обернулся и увидел запоздавших приставов, доставивших на арену Арича. В самом деле, они не могли рисковать, оттягивая совещание с Аричем. Они считали, что Арич – «специалист по Макки». Очень плохо, что этот человек, который выглядел как Макки, уже не был тем Макки, которого они – как им казалось – хорошо знали.

Цейланг не смогла сдержаться. Она подняла одно из своих щупалец, чтобы привлечь внимание:

– Этот трибунал…

Макки перебил ее:

– …составлен только из троих. Только троих.

Он дал им время усвоить это напоминание о том, что на арене все же происходит говачинский суд и что формальности этого суда не совпадают с формальностями конфедеративного суда. На этой скамье могло быть пятьдесят судей. Макки случалось видеть говачинские суды, для заседания в которых судей отбирали на улицах среди простых смертных. Такие «случайные» юристы очень серьезно относились к своим обязанностям, но некоторые сознающие из Конфедерации сомневались в компетентности подобного суда. Говачины болтали, составляли клики, обменивались шутками, задавали друг другу грубые вопросы. Это был очень древний обычай. Судьи должны были составлять единый организм. У говачинов был свой особый способ проведения судебных процессов.

Но этот трибунал был представлен всего лишь тремя судьями, и только один из них – во всяком случае, по внешнему виду – был говачином. Это были абсолютно разные самостоятельные личности, и все их поведение и манеры были чужды поведению и манерам говачинов. Даже Брой, воспитанный на Досади, должен был казаться чужаком говачинским зрителям. Здесь не было никакого «единого организма», соответствующего неизменным формам говачинского Закона. Это должно было сильно беспокоить легумов, которые консультировали Цейланг.

Брой подался вперед и обратился к арене:

– Мы будем привлекать нужные аргументы к обсуждению по мере изменения ситуации.

Парандо снова попытался что-то сказать, но Брой взглядом запретил ему говорить.

– Я вызываю Арича из Бегущих, – объявил Макки.

Он обернулся.

Цейланг стояла в немой нерешительности. Ее консультанты стояли чуть поодаль и совещались между собой. Вероятно, их мнения сильно расходились.

Арич проковылял к очагу смерти, к месту на арене, где должны были стоять дающие показания свидетели. Сначала он кинул взгляд на пыточные орудия, а затем настороженно посмотрел на Макки. Казалось, он лишился чувства собственного достоинства и ощущал себя очень скованным. Должно быть, старый говачин болезненно воспринимал это поспешное судилище.

Макки занял положенное ему место за спиной Арича и обратился к суду:

– Вот стоит Арич, Высший магистр Бегущих. Нам сказали, что если на этой арене будет обнаружена вина, то эта вина падет на Арича. Он, как уверили нас, был тем, кто принял решение об изоляции Досади. Но как такое могло быть? Арич стар, но он не так стар, как Досади. Тогда, вероятно, его вина заключается в сокрытии факта изоляции Досади? Но Арич вызвал агента БюСаба и открыто отправил его на Досади.

Среди восьмерых скованных пленников поднялся ропот. Некоторые из них попытались встать, но кандалы оказались слишком короткими.

Парандо привстал, и Брой силой усадил его на место.

Да, Парандо и другие были пережитками истин старой говачинской судебной арены, на которой действовали принципы, противоположные принципам судебной системы Конфедерации сознающих.

Быть виновным – значит быть невинным. Следовательно, невиновность означает вину.

По команде Броя пленники притихли.

Макки продолжил:

– Арич, сознающий священную ответственность, которую он несет подобно тому, как женщины говачинов носят на спинах своих головастиков, был расчетливо назван виновным и подлежащим наказанию, чтобы это наказание не было направлено на всех без исключения говачинов вселенной. Кто мог быть за то, чтобы этот ни в чем не повинный Высший магистр страдал за всех говачинов?

Макки жестом указал на восьмерых пленников.

– Кто эти люди? – требовательно спросил Парандо.

Макки намеренно тянул с ответом. Парандо знал, кто они. Может быть, он рассчитывал отвлечь внимание суда таким незатейливым трюком?

Макки заговорил:

– Я просвещу высокий суд и на эту тему. Однако сначала я должен исполнить свой долг. Невиновность моего клиента для меня на первом месте.

– Минутку!

Брой поднял свою перепончатую руку.

Один из советников Цейланг торопливо прошел мимо Макки и, попросив разрешения поговорить с Цейланг, направился к ней. Побитый Парандо сидел, как приговоренный, и наблюдал за этой сценой, словно ожидая от нее отсрочки приведения приговора в исполнение. Билдун, сгорбившись, наклонился вперед, обхватив лицо руками. Руководил трибуналом, несомненно, Брой.

Советник-легум был знаком Макки. Это был Лагаг, юрист средней руки, забракованный для размножения. Он что-то энергично и требовательно говорил Цейланг.

Разговор окончился, Лагаг поспешил назад, к своим коллегам. Теперь они поняли смысл тактики Макки. Арич, несмотря ни на что, должен был знать, что в жертву принесут все-таки именно его. Соглашение Конфедерации больше не позволяло зрителям выбегать на арену и когтями убивать невиновного подзащитного. Но стоило только разрешить Аричу выйти за пределы арены, и он не прошел бы и десяти шагов, потому что толпа разорвала бы его в клочья.

В глазах Лагага, когда он проходил мимо Макки, тот уловил отблеск сдержанного восхищения. Да… Теперь они поняли, почему Макки настоял на таком уязвимом и малочисленном составе суда. Узники снова зашевелились, но Брой строго прикрикнул на них и сделал Макки знак продолжать.

– План Арича состоял в следующем: я выставлю Досади на всеобщее обозрение, вернусь и защищу его от обвинений в том, что он разрешил противозаконные психологические эксперименты на ни о чем не подозревавшем населении. Он был готов пожертвовать собой ради других.

Макки искоса взглянул на Арича. Пусть Высший магистр попытается хотя бы полуправдой добиться защиты!

– К сожалению, население Досади стало что-то подозревать. Действительно, армия под командованием Кейлы Джедрик попыталась взять власть на Досади. Судья Брой подтвердит, что эта попытка увенчалась успехом.

Макки снова указал на скованных узников.

– Но эти заговорщики, эти негодяи, которые спланировали досадийский эксперимент и получили от него выгоду, отдали приказ убить Кейлу Джедрик! Она была убита сегодня утром на планете Туталси, чтобы не смогла в нужный момент засвидетельствовать невиновность Арича. Судья Брой может подтвердить истинность моих слов. Кейла Джедрик была доставлена на эту арену только для того, чтобы заговорщикам было легче выследить и убить ее!

Макки поднял руки, показав, что окончил речь, и опустил их.

Арич был изумлен. Макки отчетливо это видел. Если восемь узников будут отрицать свою вину, то их ждет судьба Арича. Они, несомненно, должны знать, что Брой хотел видеть их виновными по-говачински. Они могли, конечно, потребовать рассмотреть контракт с калебаном и раскрыть заговор с обменом телами, но это было рискованно, ведь их мог начать защищать или обвинять Макки, который уже связал этих восьмерых со своим подзащитным Аричем. Брой подтвердит и это. Они оказались на милости Броя. Если по говачинским законам их признают виновными, они смогут сохранить свободу только здесь, на Тандалуре. Если их оправдают, то они здесь умрут.

В едином порыве все восемь подняли головы и посмотрели на Арича. Действительно, что станет он теперь делать? Если он согласится пожертвовать собой, то эти восемь останутся живы. Цейланг тоже пристально смотрела на Арича.

Казалось, вся арена затаила дыхание.

Макки внимательно следил за Цейланг. Насколько искренними были подручные Арича со своим уривом? Знала ли она подлинную историю Досади?

Она нарушила молчание, открыв свое знание. Она решила атаковать Макки, действуя по старому правилу: если ничего не помогает, нужно топить противостоящего легума.

– Макки, так вы защищаете этих восьмерых, которых только вы именуете своими клиентами? – спросила Цейланг.

Ситуация стала весьма щекотливой. Поведется ли на эту приманку Брой?

Макки задал контрвопрос:

– Вы хотите стать обвинителем этих пленных?

– Я их не обвиняла! Это сделали вы.

– Для того чтобы обосновать невиновность Арича.

– Но вы назвали их клиентом. Вы будете их защищать?

Советники Цейланг, толпившиеся у ворот арены, дружно затаили дыхание. Они почувствовали ловушку. Если Макки примет вызов, то у судей не останется иного выбора, как судить этих восьмерых по говачинскому обычаю. Цейланг сама загнала себя в западню. Ей придется выступать обвинителем узников. Она по сути сказала, что подтверждает их вину. Сделав это, она автоматически проигрывала дело против Арича и становилась заложницей арены. Клетка захлопнулась.

В глазах ее застыл немой вопрос:

«Что станет делать Макки?»

Нет, еще рано, решил он. Пока нет, моя драгоценная уривская дурочка.

Он обратил свое внимание на Парандо. Осмелятся ли они апеллировать к контракту с калебаном? Эти восемь были лишь верхушкой, за которой скрывались теневые силы, но они были уязвимой верхушкой. Их можно было принести в жертву. Было ясно, что они это видят, и перспектива им не нравится. Это не понравится ни одному говачинскому мррегу с его железной покорностью своим обязанностям! Они любили жизнь, как любили и власть, – особенно те, кто носил человеческую плоть. Как, должно быть, дорога жизнь для тех, кто прожил много жизней. И так же беспросветна.

Макки, прошедший хорошую школу на Досади, читал мысли пленных, как открытую книгу. Самое безопасное для них – это хранить молчание. Доверять Парандо. Уповать на просвещенную алчность Броя. В худшем случае они смогут до конца своих дней влачить жизнь на Тандалуре в надежде получить новые тела, когда износятся старые. До тех пор, пока они будут живы, они смогут надеяться и строить козни. Возможно, они наймут другого калебана, найдут следующего Пчарки…

Арич заговорил, не желая терять то, что, казалось, уже было у него в руках.

В хриплом голосе Высшего магистра с особой силой зазвучал тандалурский акцент, когда он начал протестовать:

– Но я наблюдал за проведением опытов на досадийском населении!

– О каких опытах вы говорите?

– Досади…

Арич, почувствовав ловушку, умолк. Более миллиона говачинов-досадийцев уже покинули родную планету. Сделает ли Арич их мишенью? Все, что он сейчас скажет, послужит доказательством того, что досадийцы являются высшими существами по отношению к недосадийцам. Любой говачин (и даже человек, если уж на то пошло) мог стать мишенью в течение следующих нескольких минут. Для этого нужно было всего лишь объявить выбранного говачина или человека досадийцем. Остальное сделают страхи Конфедерации. Все высказывания Арича можно будет использовать для раскрытия истинных целей досадийского эксперимента. Очевидно, Арич сразу почуял опасность.

Высший магистр подтвердил это подозрение, так как метнул быстрый взгляд на уривов, сидевших на зрительской трибуне. Какой страх обуяет скрытных уривов, если они узнают, что представители других видов могут успешно маскироваться под них!

Тем не менее, Макки не мог оставить все как есть. Он задал Аричу вопрос:

– Были ли те, кого впервые отправляли на Досади, информированы о природе проекта?

– На этот вопрос могут ответить только они сами.

– Но их память была стерта. У нас на этот счет нет даже исторических свидетельств.

Арич молчл. Восемь авторов досадийского проекта сидели рядом с ним на зеленом поле арены. Выдаст ли он их, чтобы спасти свою шкуру? Макки считал, что нет, не выдаст. У того, кто претендует на титул мррега, не должно быть подобного порока. Так ли? Отступать уже некуда.

Высший магистр подтвердил суждение Макки, повернувшись спиной к трибуналу, что среди говачинов означало подчинение. Каким потрясением это стало для тех, кто уже видел в Ариче нового мррега. Этот жест говорил о полном провале так же, как и все остальное.

Макки ждал, зная, что должно было сейчас произойти. Для Цейланг наступил момент истины.

Брой обратился к ней:

– Вы выступили с предложением стать обвинителем этих восьми заключенных. Материалы находятся у легума защиты.

Он перевел взгляд:

– Что скажете, легум Макки?

Пришло время испытать Броя. Макки ответил вопросом на вопрос:

– Может ли судебная арена предложить другой статус для этих восьми заключенных?

Цейланг затаила дыхание.

Брой был доволен. Он наконец-то торжествовал над Джедрик. Он был уверен, что Джедрик отсутствовала в теле этого легума, который стоял перед ним на арене. Теперь он покажет этим кукловодам, что может сделать природный досадиец. Макки понял, что Брой собирается действовать быстро, – быстрее, чем все от него ожидали.

Все, кроме Джедрик, но она тихо дремала в сознании Макки.

Сделав вид, что он задумался, Брой сказал:

– Я могу приказать отдать этих восьмерых под юрисдикцию суда Конфедерации, если на то будет согласие Макки.

Все восемь узников встрепенулись, но потом стихли.

– Я согласен, – сказал Макки и взглянул на Цейланг. Она не заявила протест, понимая всю его тщетность. Ее единственной надеждой теперь было возможное сопротивление уривов.

– Итак, я приказываю, – сказал Брой. Он торжествующе посмотрел на Парандо. – Пусть суд Конфедерации решает, виновны ли эти восемь подозреваемых в убийстве и заговоре.

Брою удалось соблюсти Соглашение между Конфедерацией и говачинами, но говачинской части аудитории это явно не понравилось. Над ареной разнесся пронзительный свист публики.

Брой приподнялся и указал на пыточные инструменты. Говачины притихли. Они лучше всех знали, что никто на арене – и публика не исключение – не может уйти из-под власти трибунала. Многие только теперь поняли, зачем лежат здесь эти ужасные орудия. Умные люди позаботились о том, чтобы поддержать на трибунах должный порядок.

Показав всем свою власть, Брой сел на место.

Парандо смотрел на Броя так, словно только что понял, что рядом с ним сидит чудовище в говачинском обличье. Теперь многие будут смотреть на Броя другими глазами.

Арич сохранял вид полной покорности.

Мысли Цейланг буквально жужжали в воздухе вокруг ее головы. Куда бы она ни посмотрела, везде видела сплетенные щупальца и закрытые выходы.

Макки понял, что настало время направить дело в нужное русло. Он подошел к судейской скамье и поднял с помоста короткое копье, а потом взмахнул этим острым как бритва оружием:

– Кто заседает в этом трибунале?

Когда-то Арич решился на такой вызов. Макки, потрясая копьем, сам ответил на свой вопрос:

– Один говачин по моему выбору, один из тех, кто был искалечен досадийским проектом. Вы были искалечены, Брой?

– Нет.

Макки посмотрел в лицо Парандо.

– А вот это человек с Лирата. Это правда, Парандо?

– Да, я с Лирата. Это правда.

Макки кивнул.

– Я готов представить ряд свидетелей, которые подтвердят род вашей деятельности на Лирате. Может, расскажете сами?

– Как вы смеете задавать вопросы трибуналу?

Парандо, побагровев от гнева, уставил на Макки горящий взгляд.

– Отвечайте на его вопрос.

Это произнес Брой.

Парандо посмотрел на Билдуна, который по-прежнему сидел, обхватив ладонями лицо. Что-то в нем отталкивало, но Парандо был нужен голос пан-спекки, чтобы переспорить Броя. Он слегка подтолкнул Билдуна, и под его рукой от тела пан-спекки отслоилась мертвая плоть.

Макки все понял.

Осознав свою обреченность, Билдун отступил и вернулся в колыбель клана. В этот момент неподготовленное тело какого-то другого пан-спекки было вынуждено принять в себя начавшую распадаться личность. Появление нового Билдуна требовало времени, а его у них не было. Когда клан наконец подготовит перерожденную личность, она уже не унаследует положение Билдуна в БюСабе.

Парандо был один и был открыт. Он смотрел на копье в руке Макки.

Макки окинул взглядом арену, прежде чем снова обратился к Парандо.

– Сейчас я процитирую знаменитого специалиста по говачинскому закону, Высшего магистра Арича: «Конфедеративный закон всегда делает юристов аристократами. Говачинский Закон скромнее. Говачинский Закон спрашивает: кто лучше всех знает народ? Только такой говачин может судить на судебной арене». Это и есть говачинский Закон, по мнению Высшего магистра Арича. Таков он здесь.

Макки дал Парандо еще один шанс ответить, но ответом было молчание.

– Может быть, вы действительно подходите на роль судьи, – риторически предположил Макки. – Вы ремесленник? Философ? Может быть, вы юморист? Художник? А может быть, вы простой рабочий, обслуживающий автомат?

Парандо молчал, не отрывая взгляд от копья.

– Вы никто из перечисленных? – спросил Макки. – Тогда я сам отвечу на мой вопрос. Вы – профессиональный законник, тот, кто дает правовые советы, и даже консультирует по применению говачинских Законов. И вы, человек, и даже не легум, смеете говорить от лица говачинского Закона?

Без предупреждения Макки бросился вперед и метнул в Парандо копье, пронзившее грудь судьи.

Это за Джедрик!

Издав булькающий звук, Парандо сложился пополам и рухнул под скамью.

Брой, заметив гримасу гнева, исказившую лицо Макки, прикоснулся к синему ящичку, стоящему перед ним.

Не бойся, Брой, еще не время. Ты мне еще нужен.

Теперь не только Брой знал, что в этой плоти живет именно Макки. Он, а не Джедрик. Те участники теневых сил, наблюдавшие эту сцену и способные думать, сделают соответствующие выводы, потому что не знают, насколько тесно переплетены Джедрик и Макки. Теневики понимали, что только Макки мог знать подноготную Парандо. Они быстро осознали свою ошибку. Значит, перед ними на арене именно Макки. Вывод мог быть только один.

Макки воспользовался помощью калебана!

Они боялись калебанов.

Вам нужно бояться только меня, подумал Макки.

До его слуха донесся ропот одобрения с трибун. Они приняли его, как легума, согласившись с его аргументами. Такой судья заслуживал, чтобы его убили.

Арич создал прецедент. Макки с успехом развил его.

Оба нашли оправданный способ убить запятнанного судью, но акт, совершенный Макки, возвел говачинский прецедент в степень Конфедеративной юриспруденции. Компромисс, который привел к заключению Соглашения о разделении ответственности за дело, рассматриваемое на этой арене, станет теперь восприниматься говачинами как шаг к установлению приоритета говачинского Закона над законом Конфедерации сознающих.

Арич обернулся к скамье. Блеск в его глазах говорил о радости за говачинов, которые хоть что-то выиграли здесь для себя.

Макки отошел назад, к Цейланг. Он встал к ней лицом, как требовал протокол, обращаясь к суду:

– Билдун!

Молчание.

– Парандо!

Молчание.

– Брой!

– Суд на стороне защиты.

Его досадийский акцент громом пронесся над ареной. Федерация говачинов, единственный член Конфедерации, где жертвам позволялось судить тех, кто приносил их в жертву, получила чувствительный укол. Но получила она и неоценимое благо – плацдарм, на котором их Закон сможет утвердиться в Конфедерации сознающих, плюс блистательный процесс, закончившийся драмой, что так любили говачины.

Макки подошед к Цейланг на расстояние удара и протянул в сторону правую руку ладонью вверх.

– Нож.

Приставы бросились к нему со всех ног. Послышался металлический щелчок – это был открыт синий ящик. Кто-то вложил в раскрытую ладонь Макки рукоятку, и он обхватил ее пальцами, думая о своих многочисленных предшественниках, которые так же брали в руку священный нож на этой судебной арене.

– Цейланг?

– Я подчиняюсь правилам этого суда.

Макки увидел, как уривы, сидевшие на трибуне, встали. Они были готовы броситься на арену и отомстить за Цейланг, не думая о последствиях. Но они могли лишь играть ту роль, что отвели им говачины. Мало кто неверно понимал смысл присутствия здесь уривов. Независимо от меры оскорбления, говачины не прощали обид.

Между Макки и Цейланг – странно и неожиданно – возник дух товарищества. Два единственных неговачина во вселенной Конфедерации, что прошли все испытания, превратившие их в легумов. Один из них должен сейчас умереть, а второму не суждено надолго пережить эту смерть. Но они понимали друг друга, как понимают друг друга брат и сестра. Каждому пришлось сбросить старую кожу, чтобы превратиться в другую личность.

Медленно, расчетливо Макки протянул кончик лезвия к левой челюсти Цейланг, видя множество прежних отметин. Она вздрогнула, но осталась стоять на месте. Ловким быстрым движением Макки оставил на челюсти еще один порез.

Первыми все поняли уривы на трибуне. Они дружно уселись на свои места.

Цейланг перевела дух и протянула щупальце к ране. Много раз ее освобождали от уз такими ранками – это был знак заключения нового союза без забвения старого.

В какой-то момент Макки показалось, что она не примет этот жест, но восторженный рев трибун развеял все сомнения. Рев стал оглушительным, а затем постепенно стих. Даже говачины присоединились к этой овации. Как же они любили эти нюансы своего правосудия!

Макки заговорил – негромко, чтобы его слышала только Цейланг:

– Тебе надо подать заявление о приеме в БюСаб. Новый директор благосклонно рассмотрит твое заявление.

– Ты?

– Это так же верно, как слово урива.

Она одарила его гримасой, которая у уривов обозначала улыбку, и произнесла традиционную фразу выхода из триады:

– У нас был счастливый и верный брак.

Значит, и она видела истинную суть их уникальной близости.

Макки выказал всю глубину своего эзотерического знания, произнеся верное продолжение:

– Я узнаю тебя по этой отметке.

Она нисколько не удивилась. У нее хорошая голова, конечно, не досадийская, но хорошая.

Счастливый и верный брак. Уверенно подавив свои эмоции (помогла досадийская закалка), Макки пересек арену и подошел к Аричу.

– Клиент Арич, вы невиновны.

Макки показал ему каплю уривской крови на клинке ножа.

– Все формальности соблюдены, и вы полностью оправданы. Я радуюсь со всеми, кто любит справедливость.

В старые времена в этот момент ликующая публика ринулась бы на арену, разорвала в клочья несчастного клиента и с торжеством рассыпалась бы по улицам, неся куски его плоти. Несомненно, Арич предпочел бы именно такой исход. Он был традиционалистом, что и подтвердил:

– Я счастлив уйти сейчас, Макки.

Макки не смог скрыть удивления:

– Кто же станет мррегом, если вы будете… дисквалифицированы? Кто бы он ни был, думаю, он будет худшей заменой предыдущему. Это очень хорошо, что следующий мррег подумает о бренности и недолговечности тех выгод, которые получают, манипулируя другими.

Сердито глядя себе под ноги, Арич отвернулся и потащился к выходу с арены.

Некоторые говачины уже покинули трибуну, несомненно, надеясь поприветствовать Арича на выходе. У Макки не было ни малейшего желания наблюдать этот пережиток древнего ритуала. Сейчас у него были другие заботы.

Это был счастливый и верный брак.

Он почувствовал жжение в глазах. Он все еще ощущал это ненавязчивое и дремлющее присутствие в сознании.

Джедрик?

Ответа не было.

Он взглянул на Броя, который, следуя своим судейским обязанностям, должен был последним покинуть арену. Брой сидел, бесстрастно оценивая это место, где он составил первый план кампании завоевания господства в Конфедерации сознающих. Он не согласится на меньшее даже перед лицом смерти. Теневые кукловоды первыми почувствуют тяжкую длань его правления.

Это вполне соответствовало плану, который Макки и Джедрик уже разработали. По сути это был план тех, кто вырастил и воспитал Джедрик для заданий, которые она выполнила с таким исключительным блеском.

Макки думал, что те безымянные, безликие досадийцы, стоявшие плотными рядами за спиной Джедрик, сделали правильный выбор. Столкнувшись с обменом телами, они сочли его смертоносным выбором, который консервировал вымирание. Вместо этого они уверовали в сперматозоид и яйцеклетку, ища чего-то нового и лучшего, ища перемен, ища адаптации. Они начали свою битву за уничтожение всех пчарки, оставив только одного – для выполнения своей конечной цели.

Хорошо, что удалось сохранить этот взрывоопасный секрет. Макки был очень благодарен Цейланг: она все знала, но даже когда это могло бы ей помочь, она промолчала. Теперь у БюСаба будет достаточно времени, чтобы разобраться с проблемой. Возможно, удастся больше узнать о пан-спекки, калебанах и тапризиотах. Если бы только Джедрик…

Он почувствовал, как в его памяти что-то шевельнулось.

– Если бы только Джедрик – что?

Она говорила в его сознании, как всегда, смеясь.

Макки подавил дрожь, но едва не упал от волнения.

– Будь осторожен со своим телом, – сказала она. – Оно теперь у нас в единственном экземпляре.

– Чье тело?

Она приласкала его сознание.

– Наше, любовь моя.

Это не галлюцинация? Он едва не заплакал – так хотелось ему сжать ее в своих объятиях, ощутить ее руки на своей шее, ощутить ее прижавшееся к нему тело.

– Оно навсегда потеряно для нас, любимый, но смотри, что у нас есть взамен.

Он не ответил, и она продолжила:

– Один из нас может всегда бодрствовать и наблюдать, пока другой действует или… спит.

– Но где ты?

– Там же, где была всегда, когда мы менялись. Ты видишь?

Он ощутил ее рядом с собой в том же теле, и, когда он инстинктивно отпрянул, остался связанным с ее разделенной памятью; он продолжал смотреть на мир своими глазами, но знал, что из них выглядывает еще кто-то, и что этот кто-то развернул его тело так, чтобы посмотреть на Броя.

Испугавшись, что его могут заманить в западню, Макки едва не впал в панику, но Джедрик снова вернула ему его плоть.

– Ты сомневаешься во мне, любимый?

Ему стало стыдно. Она не могла ничего от него утаить. Он знал, что она чувствует, и знал, чем она по собственной воле пожертвовала ради него.

– Ты стал бы для них потрясающим мррегом.

– Да перестань.

Она прошлась по его воспоминаниям о происшедшем на арене, и ее радость восхитила Макки.

– Это было превосходно, Макки. Великолепно! Я бы не смогла сделать лучше. Но Брой пока ничего не подозревает.

Приставы вывели закованных в кандалы узников прочь с арены. Трибуны были почти пусты.

Макки наполняла радость.

Я много потерял, но что-то и приобрел.

– Ты потерял не так много, как Арич.

– Но получил намного больше.

Макки позволил себе поднять глаза на Броя, и принялся изучать этого говачина досадийскими глазами и анализировать его поведение с помощью двойного сознания. Арич и восемь обвиняемых остались в прошлом. Они и многие другие им подобные будут мертвы в течение ближайших десяти дней. Брой уже обозначил скорость, с какой он собирался действовать. Поддержанный войсками, которые подобрала ему Джедрик, Брой овладеет властью, консолидирует ее, уничтожив теневое правительство, и ликвидирует всякую оппозицию, до которой сможет дотянуться. Он считал Джедрик мертвой, и, несмотря на то, что Макки был умен, ни он, ни БюСаб не требовали особого внимания. Он получит реальную власть. Будучи досадийцем, Брой не мог действовать по-другому. Он был лучшим из всех, кого породила его планета. Скажем, почти лучшим.

Джедрик внутри Макки рассмеялась.

Да, с неминуемостью Джаггернаута, Брой создаст для БюСаба единственную цель. Джедрик доработает имитационную модель Броя, которая позволит им предвидеть все его действия. Макки выждет нужный момент для столкновения с Броем. Он сам не будет ничего планировать.

Под руководством Макки возникнет новый БюСаб – агентство, ведомое человеком, чьи способности многократно усилены памятью и способностями личности, которая превосходила Броя по всем статьям.

Стоя на арене, Макки думал:

Когда Брой поймет, что делает за нас нашу работу?

– Когда мы покажем ему, что он не смог убить меня!

Полностью соблюдая требования говачинского Закона, не выказывая присутствия парного сознания и усиленного мышления, Макки поклонился уцелевшему судье, повернулся и пошел к выходу. Отныне Джедрик в его сознании будет все время заниматься планированием… разработкой… и снова планированием.