Отец Феона в лазоревом кафтане с горностаевым подбоем стоял в подклете[106] Покровского собора Суздальского Свято-Покровского монастыря, опершись плечом об одну из двух приземистых колонн, деливших помещение старинной усыпальницы почти пополам. На другой стороне крипты, за рядом из семи каменных гробниц собралась небольшая группа людей, пришедших сюда явно не из праздного любопытства. Игуменья Ольга, не обращая внимание на пронзительную ноябрьскую стужу, проникающую в склеп снаружи из-за неплотно прикрытой дубовой двери, неспешно прошла между гробницами княгинь Марии Волоцкой[107] и Евдокии Старицкой[108]. Остановившись напротив отца Феоны, она ударила жезлом настоятельницы по заметно стертой кладке каменного пола и жестом поманила остальных за собой. Невысокий, плотно сбитый князь Иван Иванович Шуйский по прозванию Пуговка, младший брат сведенного ближними боярами с престола и выданного полякам царя Василия, поеживаясь от холода, решительно пошел первым. За ним пошли остальные: его невестка, бывшая царица Мария с мамкой-кормилицей, держащей на руках плотно спеленатую теплыми одеялами новорожденную царскую дочь, да пара дворовых слуг князя Ивана с масляными светильниками в руках, освещавшими обширный и мрачный подклет собора. Обойдя могилы знатных затворниц, обретших здесь вечный покой, пришедшие сгрудились подле невысокой раки с затертыми до полной нечитаемости словами на каменной плите.

– Кому принадлежал этот склеп раньше? – подозрительно щурясь, спросил князь Иван, водя рукой в тонкой кожаной перчатке по могильному камню.

– Точно не скажу, – холодно ответила игуменья, зажигая свечи в напольном подсвечнике, – было это задолго до того, как я приняла обитель. Ходило предание, будто после того, как царь Василий Иванович постриг в монахини жену свою Соломонию, виня ее в бесплодности, то уже в черницах понесла бывшая царица и родила сына, нареченного Георгием. Говорят, государь Иван Васильевич Грозный басню сию хорошо знал и искал старшего, сводного брата своего. Вот потому и понадобилась Соломонии подложная могила, дабы ищеек царя со следа сбить. Так ли то было на самом деле? Не берусь судить. Правды не знаю, а врать не хочу.

– Пустое говоришь, матушка, – небрежно махнул рукой князь Шуйский, распрямляясь во весь свой небольшой рост. – Не было никакого царевича Георгия. Кружева все это. Побрехушки бабские!

– Почем знать? – произнесла игуменья Ольга с мрачной ухмылкой и пожала плечами. – Ценотаф-то[109] вот он. Стоит себе. Новое предание сторожит. Не за тем ли сам ты сюда пришел, князь Иван? – Игуменья глазами указала на младенца, мирно сопящего на руках мамки-кормилицы.

Шуйский смущенно крякнул, почесал затылок и, словно ища союзника в споре, обратился к Феоне, до сих пор молча стоявшему в стороне:

– А ты чего думаешь, Григорий Федорович? Скажи. Ты же еще при великом государе Иване Васильевиче службу начинал.

Феона отошел от колонны, подошел к раке, послужившей предметом неожиданного разногласия, и тихо, но требовательно произнес:

– Думаю, Иван Иванович, поторопиться надо. Мы здесь с тобой не за тем, чтобы старые истории ворошить. Чувствую опасность! За спиной нашей стоит.

При этих словах игуменья, находившаяся сзади, вздрогнула и отошла в сторону.

– Верно, воевода, – встрепенулся Шуйский, – заболтались, а о деле забыли.

Он кивнул дворовым. Те, поставив светильники на пол, натужно взялись за плиту и с немалыми усилиями, кряхтя и отдуваясь, сдвинули ее с основания на целый аршин. Подняв с пола жирник[110] и заглянув внутрь, Иван Шуйский досадливо покачал головой и, посмотрев на игуменью, пробормотал, пуская пар изо рта:

– Правду сказала матушка, не было здесь никакого захоронения. От пола до крышки не более пяти вершков[111]. Тесновато для домовины[112] будет.

После чего, повернувшись к невестке, добавил уже нарочито бодрым голосом:

– Вот, сестрица моя разлюбезная, здесь, значит, и скроем от злых людей сокровище наше, царевну Анастасию Васильевну[113].

Бывшая царица, облаченная в монашеские одежды, до того времени в разговорах не участвовала, но, услышав слова деверя, побледнела, испуганно взмахнула руками и воскликнула срывающимся от тревоги голосом:

– Господь с тобой, Иван Иванович! Что ты такое говоришь?

Шуйский хитро улыбнулся, погрозил царице пальцем и, покопавшись за пазухой своей щегольской польской шубы, вытащил небольшую тряпичную куклу, одетую в детскую сорочку.

– Вот, – сказал удовлетворенно, улыбаясь произведенному впечатлению, – своей крестильной рубахи не пожалел! Отныне лежать этому болвану здесь, подлог наш покрывая, до лучших времен. Кто знает, сколько тому срок выйдет?

Князь положил куклу внутрь гробницы, отошел в сторону, и стоящие наготове молчаливые слуги живо задвинули плиту на прежнее место.

Из подклета из-за узости прохода и крутизны ступеней выходили медленно, осторожно и по одному. Впереди шли дворовые Шуйского с фонарями, освещавшими путь. За ними кормилица с младенцем, потом отец Феона, князь Иван и царица Мария. Игуменья Ольга, сославшись на желание в отрешении предаться молитве и богомыслию, осталась в усыпальнице одна.

Поднявшись на пять ступеней к дубовой двери, ведущей наружу, Феона насторожился и встал как вкопанный, тревожно оглядываясь. Налетевший на его могучую спину маленький Шуйский ойкнул от неожиданности и удивленно спросил:

– Ты чего встал, воевода?

Феона сделал предупреждающий жест и произнес вполголоса:

– Я оставлял тут своего человека, а сейчас его нет.

Шуйский удивленно посмотрел по сторонам, беспечно махнул рукой и, протиснувшись к выходу, беззлобно проворчал:

– Да ну тебя, Григорий Федорович, вечно тебе все кажется. Ушел твой человек. Замерз и сидит теперь в поварской, сбитень горячий пьет…

Договорить он не успел.

– Назад! – заорал Феона и, схватив Шуйского за воротник шубы, рванул его вниз. Истошный вой князя заглушил пистолетный залп. Снаружи оба слуги и кормилица рухнули на снег как подкошенные. Еще одна пуля ударила в потолок, над входом осыпав Феону кирпичной крошкой и пылью. Надавив плечом на дверь, Феона закрыл ее на железный затвор как раз вовремя, чтобы защититься от нового залпа. Обернувшись назад, он увидел в полутьме, в паре шагов от себя царицу Марию. Женщина стояла у каменной стены, широко раскинув руки, и что-то лихорадочно шептала.

– Где моя дочь? – услышал он. – Где моя Настя? – повторила царица уже голосом, срывающимся на крик.

В следующий миг она бросилась к двери и попыталась выбежать наружу, но Феона схватил ее за плечи и крепко прижал к себе, глазами ища князя.

– Иван Иванович, ты где? – просил он, перекрикивая рыдания обезумевшей от отчаяния женщины.

– Тут я, Григорий Федорович! Зацепила меня пуля, уж не знаю, выживу ли? – услышал Феона его хриплый голос откуда-то снизу. Шуйский сидел на ступенях, ведущих в усыпальницу, и прижимал правой рукой рваную рану на левом плече. Увидев свежую кровь, обильно сочившуюся по пальцам деверя, Мария охнула, закатила глаза и потеряла сознание.

– Ну вот и хорошо, – облегченно произнес Феона, пристраивая царицу на ступени рядом с Шуйским, – сама успокоилась. Посидите здесь вдвоем, а я скоро вернусь и перевяжу твою рану, князь.

Хорошо смазанные петли двери не издали ни звука, когда Феона осторожно приоткрыл ее и выглянул наружу. При свете полной луны усиленном отражением от белоснежного покрова, лежащего на монастырском дворе, и одного не потухшего светильника, торчащего из сугроба фитилем вверх, он смог оглядеться, оставаясь незамеченным в тени переднего крыльца собора. В полутора саженях от него неподвижно лежала мамка царевны, все еще прижимая к груди туго запеленатый кулек с орущим младенцем. Крики ребенка успокоили Феону, но не сильно. Оба слуги Шуйского лежали шагах в пяти от кормилицы, уткнувшись лицом в снежный наст. К ним осторожно, держа в одной руке саблю, а в другой пистолет, приближался чубатый запорожец, без головного убора, в овчинном кожухе нараспашку. Под кожухом поблескивала стальная кольчуга, надетая поверх кафтана. Позади у кустов бересклета стояло шесть его товарищей, неспешно перезаряжавших пистолеты.

Решение пришло мгновенно. Вытащив из сапога нож, по форме больше напоминающий длинный наконечник копья, Феона с кошачьей ловкостью одним прыжком добрался до тела кормилицы, одновременно метнув нож в шедшего ему навстречу казака. Бросок был безупречным. Лезвие вошло под кадык снизу вверх, перебив позвоночник у основания черепа. Чубатый так ничего и не успел понять, беззвучно рухнув ничком в сугроб.

Приняв из ослабевших рук кулек с плачущим младенцем, Феона бросил быстрый взгляд на кормилицу. Полнощекая молодка с удивлением глядела своими большими глазами на яркую луну, а во лбу ее зияла черная дыра, от которой шел легкий дымок с запахом пороха и две тонкие струйки крови стекали по виску на белый снег, делая его алым. Феона ладонью прикрыл ей глаза и метнулся обратно в подклет как раз вовремя. Со стороны запорожцев послышались тревожные окрики, перешедшие в крики, ругань и проклятья. Раздались новые выстрелы, но было уже поздно. Феона уже закрылся изнутри на железный засов, а дубовой двери, окованной медью, и мушкетные пули были нипочем.

Феона передал ребенка едва пришедшей в себя и еще не верящей своему счастью матери, подхватил под мышку раненого князя и спустился обратно в усыпальницу. Игуменья Ольга, стоя на коленях спиной к вошедшим, спокойно молилась перед иконой Богородицы, словно весь шум за пределами крипты[114] ее не касался. Усадив князя на каменный пол у гробницы Соломонии Сабуровой, Феона вытащил из-за пояса пистолет и взвел курок. Подойдя к игуменье, он приставил пистолет к ее затылку.

– Ну что, мать настоятельница, – сказал он хрипло, – значит, продала нас? Не продешевила, надеюсь? Почем теперь царские дети идут?

Игуменья Ольга склонила голову и опустила плечи, словно в ожидании выстрела, но ответила, не оборачиваясь, на удивление спокойным и ровным голосом:

– Стреляй, воевода, чего уж, моя вина! Не должно было так случиться. Келарь[115] Елевферия обещала, что поляки никого не тронут. За Анастасией они приехали.

– Да как же так можно, – возмутилась бывшая царица, крепко прижимая ребенка к груди, – чем же мы провинились перед тобой, матушка? Кровиночку мою невинную волкам на съедение!

Сверху послышались глухие удары. Лихие запорожцы пытались выбить могучими плечами тяжелую дверь, но она делалась как раз для того, чтобы противостоять таким попыткам, и поддаваться явно не спешила. Феона убрал пистолет от головы настоятельницы, поставив курок на предохранитель, и спросил коротко:

– Зачем?

Игуменья Ольга встала с колен, отряхнув подол рясы, и, повернувшись, посмотрела ему прямо в глаза.

– А что прикажешь делать, Григорий Федорович? Ты приехал и уехал. Тебя тут нет, а кто здесь власть? От царя Василия Шуйского здесь больше года как отложились. Здесь царь – Дмитрий.

– Царь Дмитрий твой – самозванец! Вор Тушинский! – гневно закричал князь Иван, мешая Марии перебинтовать ему рану.

– Сказывают, вор, – согласно кивнула головой игуменья Ольга, – а в городе и уезде везде его люди. У атамана Андрея Просовецкого[116] пять сотен сабель, а у тебя, Образцов, сколько? Одна, что на боку висит? Докажи, что ты власть, и мы с радостью пойдем за тобой, а нет, не обессудь, воевода, скатертью дорога. Нам здесь жить.

– Крамольничаешь, мать игуменья, – мрачно произнес Феона, краем уха прислушиваясь к тревожному затишью наверху. Тишина сейчас волновала его больше, чем слова монахини.

– Ты же знаешь, я сюда не по своим интересам прибыл, дело мое патриархом Гермогеном[117] поручено. Перед ним и ответ держать буду. Все расскажу и о тебе вспомню, раба Божья Ольга…

– Вспомни, – огрызнулась игуменья, бросив на Феону колючий взгляд, – только сначала отсюда выберись!

– Я выберусь, – сухо ответил Феона, глазами прикидывая, чем завалить проход на случай штурма усыпальницы.

– Зачем тебе все это, Григорий Федорович? – с неожиданным сочувствием спросила игуменья.

– Что именно?

– Война эта? Шуйский низложен. Димитрий, Тушинский вор, по слухам, не сегодня завтра за ним последует. В Москве бояре королевичу Владиславу[118] присягнули. Своего царя, как рождественского гуся, на польский кисель из соплей поменяли! А ты все воюешь. Не устал?

– Не быть иноземцу царем на земле Русской! – запальчиво воскликнул Феона, до хруста в костях сжимая тыльник[119] своей сабли.

В этот момент сверху возобновились мощные удары по двери в подклеть. На этот раз били топорами и кувалдами.

Игуменья Ольга, указывая пальцем вверх, едко ответила:

– Это ты скажи лисовчикам, которые наверху дверь доламывают.

В ответ Феона улыбнулся и пожал плечами, деловито укладывая саблю и пистолеты на могильную плиту Евдокии Старицкой. Закончив с этим, он, засучив рукава кафтана, схватился за верхний край алтаря, собираясь обрушить его вниз, чтобы завалить проход в склеп.

– Не надо, – остановила его игуменья, положив руку на плечо. – Бери, воевода, царевну и беги. За алтарем потайной ход на колокольню. Возьми ключ. Выберешься на двор, иди к Приказной палате. Там есть выход за монастырскую стену. Поспеши!

Взяв ключ с холодной как лед ладони игуменьи Ольги, Феона вопросительно посмотрел на царицу Марию. Та, все поняв, отрицательно покачала головой.

– Нет, Григорий Федорович. Возьми Настеньку и беги один. Я хоть и не по своей воле, но приняла постриг. Мое место здесь, рядом с Богом. Береги мое солнышко, воевода, а я за вас каждый день молиться буду.

Мария повесила на шею младенцу золотой мощевик[120] царя Василия Шуйского, нежно поцеловала уснувшую девочку и со слезами передала ее Феоне. Феона осторожно принял младенца на руки и, обернувшись, обратился к Шуйскому:

– Ну, князь, а ты?

Наверху запорожцы, кажется, наконец доломали неподдающуюся дверь и вот-вот должны были появиться в крипте.

– Нет, – ответил Шуйский, – далеко я не уйду, а вам буду только в тягость. Поляки мне ничего не сделают. Скорее всего, отправят вслед за братьями в Польшу. Но это я как-нибудь переживу, а ты спеши, Григорий Федорович. Береги мою племяшку. Вернусь – спрошу!

В это время сверху донесся пронзительный металлический скрежет, грохот и шум шагов по ступеням, сопровождаемый отборнейшей руганью. Феона поклонился остающимся и, прижав младенца к груди, скрылся за алтарем.

В абсолютной темноте, на ощупь он пробирался по потайному ходу, когда вдруг услышал откуда-то сбоку занудливый трескучий речитатив отца будильника.

– Благословите, святые!

– Бог спасет тебя, отец Игнатий, – привычной скороговоркой выпалил отец Феона, мгновенно проснувшись.