В Москве с утра зарядил холодный осенний дождь. Мелкий, нудный и нескончаемый. Один из тех последних дождей, за которыми приходят холода с мокрым снегом, пронизывающими ветрами и тяжелыми, как военное сукно, темно-серыми тучами. Верный знак – зима не за горами!

Ближе к обеду дождь немного утих и даже выглянуло ненадолго отсыревшее от ненастья солнце. Случилось это сразу после того, как куранты на кремлевских башнях отбили шесть часов[304]. Именно в это время от Тверской заставы в сторону Иверских ворот Китай-города пронеслась черная, крытая конопляной парусиной повозка, запряженная парой пегих битюгов. Повозку сопровождала десятка конных стрельцов, вооруженных по походному порядку.

Пугая зазевавшихся прохожих и полусонных лавочников, повозка пронеслась через Неглинную[305] по Воскресенскому мосту и, резко вильнув влево, подъехала к воротам Земского двора, обнесенного высоким глухим забором. Два молчаливых сторожа пропустили прибывших внутрь и тут же со всей поспешностью захлопнули ворота обратно.

Не останавливаясь, отряд на полном ходу пронесся по почти пустынному двору приказа, обдав грязью из осенней лужи площадного подьячего[306], склонившегося перед ними в почтительном поклоне.

Повозка подъехала к торцу каменных палат Земского приказа и остановилась у бокового крыльца, стоявшего на высоком подклете, в котором, по слухам, ходившим среди весьма любознательного московского общества, имелся тайный застенок для особо опасных преступников, дела которых вел лично зловещий Степан Матвеевич Проестев.

Шло время. Битюги всхрапывали и фыркали, позвякивая сбруей. Мокрый от дождя возница сидел на козлах, словно прибитый к ним гвоздями. Никакого движения внутри остановившейся повозки тоже не было. Даже стрельцы без команды не спешились у коновязи, а продолжали находиться в седлах, словно ожидали какого-то особого приказа.

Наконец железная дверь подклети со скрипом отворилась, и на двор, перешагивая через две ступени, вышел огромный, как верблюд, дьяк приказа Шестак Голышкин. Он довольно бесцеремонно, как бродячего пса, вел на веревке небольшого, коренастого и тучного человека, голову которого закрывал мешок из рогожи.

Стоя у крыльца, Голышкин стянул с головы узника мешок и, сложив его пополам, засунул себе за пояс. Заключенным, выведенным дьяком из темницы, оказался Петр Аркудий. Освободившись от мешка на голове, он слегка сощурился и, задрав голову в небо, посмотрел на тусклое солнце, пробивавшееся сквозь облака, после чего улыбнулся и взглянул на Голышкина с присущей ему наглой и самоуверенной ухмылкой. Сперва показалось, что дьяк с размаху даст ему в ухо своим пудовым кулаком, размером с добрый чугунок, но вместо этого Шестак одним ловким движением снял с рук Аркудия веревку, завязанную хитроумным узлом.

– Туда иди! – мрачно пробасил он, кивнув головой на стоявшую в пяти шагах черную повозку.

Аркудий с гордо поднятой головой, неспешным шагом подошел повозке и откинул полог. Внутри на строганой доске, пристроенной поперек телеги, сидел Степан Проестев и отрешенно смотрел куда-то перед собой.

– Садись, иезуит!

Коротконогий Аркудий, держась за борта телеги, не без труда забрался внутрь, грузно уселся напротив начальника Земского приказа и вопросительно посмотрел на него. Проестев молчал, глядя на папского лазутчика безучастным взглядом, только желваки на его скулах двигались. Наконец, прерывая затянувшуюся паузу, он произнес:

– Государем принято решение сопроводить тебя до рубежей державы нашей, где ты будешь передан королевскому секретарю Войцеху Глембовскому и мозырскому старосте Балтазару Стравинскому. Благодари царя!

Лицо Аркудия вмиг расслабилось и приобрело выражение вполне искренней признательности.

– Великий государь всегда принимает правильные решения, в том и заключена мудрость правителя! – произнес он, кланяясь и пряча от собеседника свои глаза.

– Повезло тебе, висельник, с покровителями! – произнес Проестев с досадой и вылез из повозки.

Придерживая полог повозки, он, видимо, не удержался и добавил то, чего не собирался говорить:

– Мой тебе совет, иезуит, поезжай в Рим, посещай ученые диспуты, пиши богословские трактаты и забудь про Россию! Следующий раз тебе не повезет. Поймаю – позавидуешь смерти тех, кого убивал! Запомни, я слов на ветер не бросаю!

– Хорошо, сударь, я постараюсь запомнить.

Глаза Аркудия блеснули стальным блеском и тут же потухли. Проестев заметил этот блеск, но никак им не впечатлился.

– Не задирайся, папист. Думаю, ты запомнил! – Проестев резко задернул полог повозки. – Трогай! – приказал он извозчику и хлопнул одного из битюгов ладонью по крупу.

Кучер ожил на козлах, стегнул вожжами, и повозка сорвалась с места к загодя открытым сторожами воротам. Отряд стрельцов, услышав громкий окрик урядника, дал шенкелей своим лошадям и поскакал следом, на ходу выстраиваясь в две походные колонны. Опять зарядил нудный дождь. Проестев проводил взглядом удаляющийся отряд, поглядел в прохудившееся серое небо и досадливо сплюнул себе под ноги, утерев мокрое от дождя лицо широкой ладонью. Что вызвало его неудовольствие, оставалось только гадать.

Предоставленный самому себе Петр Аркудий, трясясь в неудобной повозке, выглянул через небольшую щель неплотно задернутого полога наружу. Мимо него проносились узкие и кривые московские улицы: Старое Ваганьково, Сивцев Вражек, Арбат. За Земляным городом потянулись церкви и деревянные избы Благовещенской слободы и ветряные мельницы «на Щепах», а за ними уже виднелся перевоз на Драгомилово.

Аркудий удовлетворенно кивнул. Значит, не обманул Проестев. Везли его по Можайской дороге к Вязьме и Смоленску. Он откинулся назад, опершись спиной на деревянный сундук с каким-то вонючим тряпьем, и закрыл глаза. Воспоминания прошлого нахлынули на него.

…С неба сквозь провалившуюся крышу сарая падали редкие снежинки, припозднившиеся к случившейся ночью метели. Петр Аркудий сидел на походном складном стуле и безучастно наблюдал, как офицеры его отряда обсуждали план штурма Троице-Гледенского монастыря. Он всегда был далек от военного дела, поэтому все разговоры о диспозиции[307], дефилеях[308] и рекогносцировках[309] наводили на него смертную тоску. Сейчас его больше волновало то, что каналья Загрязский умудрился удрать от него, прихватив с собой псалтырь, а сам он едва унес ноги, преследуя беглеца до монастыря. И все опять надо было начинать сначала.

Размышления его прервал властный голос, громко произнесший по-русски:

– Я наместник Троицкой обители, игумен Пимен, хочу говорить с вашим командиром.

Аркудий замер от неожиданности. Неужели, подумалось ему в тот момент, все оказалось так легко и рыба сама бросилась в руки?

Он резко встал со стула и подошел к старому монаху, внимательно вглядываясь в его лицо. Он узнал его сразу, с первого взгляда, хотя до этого сомневался, что сможет узнать. Забвение – непременное условие памяти, но иногда, к счастью или нет, и оно не действует. Аркудий думал об этой встрече. Злорадство, ненависть, злость или, может, отвращение. Что должен был ощущать он при встрече? Иногда он даже позволял себе фантазировать на эту тему, но, увидев, не испытал ничего, кроме холодного безразличия охотника к жертве. В какой-то мере Аркудий почувствовал легкое разочарование и досаду на себя, но и эти чувства быстро прошли.

– С кем имею честь? – спросил он по-польски и добавил, перейдя на русский язык: – Правильно ли я понял, что передо мной московский боярин, князь Петр Михайлович Щенятев?

Игумен Пимен нахмурил брови и бросил взгляд на говорившего. При виде коротышки Аркудия в его глазах пробежала искра сомнения. Покачав головой, игумен ответил:

– Более полувека ношу я рясу. Мое имя – раб Божий Пимен. Чернец. Один из многих!

Ответ монаха по-настоящему разозлил Аркудия, брызжа слюной ярости, он воскликнул:

– Правду говорят – львиная гордость лисице не к лицу. Забыл ты, князь, свою гордость. Лицемерным смирением прикрылся, чтобы шкуру свою спасти.

На этот раз пришла пора вспыхнуть яростью глазам Пимена, но голос его оставался спокойным.

– Гордыня дышит адом, но кто ты такой, чтобы судить? Я тебя знаю?

– Ты меня узнаешь, – зловеще ухмыльнулся иезуит, – мое имя Петр Аркудий, и я служу Святому престолу! Но есть у меня и другое имя. Потаенное. Много лет никому его не раскрывал, а тебе скажу, а знаешь почему? Потому, что ты все равно сдохнешь, но смерть твоя оттого станет еще ужаснее!

– И как же тебя зовут?

– Я князь Петр Петрович Щенятев!

Игумен Пимен посмотрел на собеседника ошеломленным взглядом.

– Петька? Сын?

– Нет, не отец ты мне! – жестко и зло парировал иезуит. – Я Петр Аркудий, цензор генеральной конгрегации Святого престола, и мой отец – викарий Христа и верховный первосвященник Вселенской церкви, великий понтифик, папа Павел V, а ты, схизматик, участь которого гореть в геенне огненной! Мы не ровня, и я презираю тебя!

– Что же ты хочешь от презренного схизматика? – мягким голосом спросил игумен Пимен, но брови его при этом сурово сдвинулись.

Аркудий посмотрел на отца дикими, горящими дьявольским огнем глазами.

– Ты знаешь! – прохрипел он напряженно. – Открой место, где спрятана царская либерея.

– Зачем, разве это твоя тайна? – холодно улыбнулся Пимен.

– Возможно, я сохраню тебе твою жалкую жизнь, и ты до конца дней будешь молить Бога о прощении.

Старый игумен как саблей резанул Аркудия стальным взглядом и, презрительно выпятив нижнюю губу, гордо ответил:

– Я виноват перед тобой и твоей матерью, хотя то, что я делал, я делал из любви к вам и желания спасти. Не случилось. Вы оба умерли! Остальные свои прегрешения я уже давно отмолил у Бога. Ты думаешь, я боюсь смерти? Мальчишка! Смерть стучится ко всем одинаково. Так чего ради робеть? И ты прав. Ты – не мой сын, ежели решил, что князь Щенятев может нарушить клятву или предать веру отцов ради спасения бренного тела! Глупец! У каждого из нас в душе прореха величиной с Создателя, и заполняют ее как могут! Одни благими делами и молитвами, а другие собственным дерьмом! Подумай, чем заполнена твоя прореха, Петька?

Аркудий после этих слов отца пришел в неописуемую ярость. Ему совсем не нужны были спасительные беседы. Ему нужна была только тайна, которую знал и не хотел открывать игумен Пимен. Обозные кнутобойцы уволокли старика в вагенбург[310] и жестоко пытали его до самого утра, но больше он не произнес ни единого слова…

Цензор генеральной конгрегации Святого престола Петр Аркудий открыл глаза и выглянул из-за полога повозки. Мимо проносились осенние ландшафты постылой ему Московии. Дождливые, холодные и унылые. Лишенные солнечного света и благоухающего аромата южных стран! Аркудий подумал, как он безумно устал! Как он ненавидит эту непокорную и чуждую Россию, да и спесивую, нищую и мерзкую Польшу заодно! Он хотел в милую его сердцу Италию, в славный, любезный и спасительный Рим. Теперь это было главное желание его жизни!