Дом преподобного Тиркомеля расположен в квартале Кенонгет, на самой известной улице старого города, «Старой коптилки», как называют его в старинных рукописях. Здание примыкало к дому Джона Нокса[433], а окна в доме Нокса в середине XVI века частенько открывались, когда знаменитый шотландский реформатор обращался с воззваниями к толпе. Это близкое соседство очень нравилось преподобному Тиркомелю. Он тоже стремился проводить в жизнь свои реформы. Правда, он произносил проповеди не из окна, но на то была особая причина.

Дело в том, что окно его комнаты не выходило на улицу. Оно выходило на северную сторону, на овраг, ныне изборожденный рельсами и превращенный в общественный сад. С фасада окно находилось бы на уровне третьего этажа, а со стороны оврага из-за понижения рельефа — на уровне восьмого. А можно ли проповедовать с такой высоты?

В общем, дом был мрачный и неуютный, окруженный узкими, грязными переулками, где даже воздух заражен миазмами[434]. С давних пор эта часть города именуется «Ловушка». Такие кварталы прилегают к исторической центральной магистрали Кенонгет, которая тянется под разными названиями от замка Холируд до Эдинбургского замка, одной из четырех крепостей Шотландии, обязанных, по союзному договору[435], всегда сохранять готовность к обороне.

И вот на следующее утро, то есть двадцать шестого июня, как раз в момент, когда на соседней церкви раздался последний, восьмой удар колокола, перед дверью упомянутого дома остановились дядюшка Антифер, банкир Замбуко и сопровождавший их Жюэль. Бен-Омар не получил приглашения присоединиться — его присутствие при первом свидании не считалось необходимым, а следовательно, и Саук, к большой его досаде, тоже не попал в число визитеров. Если пастор откроет французу тайну широты, а Саук не будет ее знать, то он не сможет опередить малуинца в поисках сокровищ.

Трегомен тоже остался в отеле. Дожидаясь своих спутников, он развлекался созерцанием красот улицы Принца и вычурного великолепия памятника Вальтеру Скотту[436].

Жюэль, конечно, не мог отказаться сопровождать своего дядю, хотя бы потому, что был нужен ему в качестве переводчика. Да, кроме того, ему и самому не терпелось узнать, где находится новый островок и не заставит ли их на этот раз фантазия Камильк-паши прогуляться по морям Нового Света.

А Саук, узнав, что визит к Тиркомелю состоится без него, впал в сильнейший гнев и, как обычно, обрушил свою ярость на Бен-Омара. После ухода сонаследников он осыпал несчастного нотариуса грубыми ругательствами и страшными угрозами.

— Это ты виноват! — кричал Саук, опрокидывая стулья.— У меня так и чешутся руки дать тебе палкой по голове за твою глупость…

— Ваша светлость, я сделал все, что мог…

— Нет, не сделал! Ты должен был заявить этому проклятому матросу, должен был внушить, что твое присутствие необходимо, неизбежно, обязательно… Тогда они взяли бы хоть тебя одного, и ты узнал бы и сообщил мне широту… И может быть, мне удалось бы добраться до него раньше других!… Чтоб тебя Аллах наказал! Первый раз мои планы рухнули в Маскате, второй раз — в Маюмбе, и подумать только, они могут лопнуть и в третий раз! И все потому, что ты засел на одном месте, как чучело старого ибиса…[437]

— Прошу вас, ваша светлость…

— А я клянусь тебе, что, если я потерплю неудачу, ты поплатишься своей шкурой!

Сцена приняла под конец столь бурный характер, что Трегомен услышал крики и подошел к двери их комнаты. И счастье для Саука, что он изливал гнев на египетском языке. Если бы он ругал Бен-Омара по-французски, Трегомен узнал бы о его гнусных замыслах, узнал бы, что за личность скрывается под именем Назима, и эта личность получила бы по заслугам.

И все же, хотя Трегомен и не понял, о чем идет речь, его поразило грубое обращение клерка с Бен-Омаром. Подозрения молодого капитана подтверждались.

Дядюшка Антифер, Замбуко и Жюэль, переступив порог пасторского дома, стали подниматься по деревянной лестнице, держась за засаленную веревку, висевшую на стене. Трегомен, хоть и сильно похудевший за это время, ни за что не взобрался бы по такой узкой и темной винтовой лестнице.

Посетители дошли до площадки третьего этажа, последнего на этой стороне дома. Маленькая дверь в глубине, на ней — дощечка с именем преподобного Тиркомеля.

Дядюшка Антифер испустил глубокий вздох облегчения: «Уф!» Затем постучал в дверь. Никакого ответа. Неужели пастора нет дома? Как же так, позвольте вас спросить? Человеку приносят миллионы…

Антифер постучал опять, немного сильнее.

На этот раз изнутри послышался легкий шум. Дверь, правда, осталась на запоре, но под дощечкой с именем преподобного Тиркомеля приоткрылось задвижное окошечко.

В окошечке показалась уже знакомая голова пастора.

— Что вам угодно? — спросил Тиркомель тоном человека, которому не нравится, когда его тревожат.

— Нам хотелось бы с вами поговорить… очень недолго,— ответил по-английски Жюэль.

— О чем?

— По очень важному делу.

— У меня нет никаких дел, ни важных, ни неважных.

— Да откроет он наконец, этот преподобный? — возмутился Антифер, ему надоели церемонии.

Услышав это, пастор спросил на чистейшем французском языке, он владел им в совершенстве:

— Вы французы?

— Французы,— ответил Жюэль. И, считая, что это облегчит им доступ к Тиркомелю, добавил: — Французы, которые присутствовали вчера на вашей проповеди в церкви Престола Господня…

— …и у которых есть желание принять мои доктрины? — живо спросил проповедник.

— Может быть, ваше преподобие.

— Скорее, он примет наши,— пробурчал дядюшка Антифер.— Впрочем, если он предпочитает уступить нам свою долю…

Дверь открылась, и мнимые неофиты[438] очутились перед преподобным Тиркомелем.

Они вошли в комнату, освещенную единственным окном, выходившим на северный овраг. В одном углу стояла железная кровать с соломенным тюфяком и одеялом, в другом — стол с туалетными принадлежностями. Вместо стула — табурет. Вместо мебели — один запертый шкаф, где, по-видимому, хранилась одежда. Несколько книг на полке, среди них — традиционная Библия в переплете с истрепанными углами, бумага, перья, чернильница. Никаких занавесок. Голые стены, побеленные известью. На ночном столике — лампа с низко опущенным абажуром. Это, видимо, и спальня, и рабочий кабинет одновременно — пастор ограничивался лишь самым необходимым. Обедал он в соседнем кабачке, и, конечно, это был отнюдь не модный ресторан.

Преподобный Тиркомель, весь в черном, затянутый в длинный сюртук, из-под воротничка виднелась лишь узкая белая лента галстука, при появлении иностранцев снял цилиндр и если не пригласил их сесть, то исключительно потому, что мог предложить только один табурет.

По правде говоря, миллионы нигде так не пригодились бы, как в этой монашеской келье[439], все содержимое которой едва ли можно оценить в тридцать шиллингов…[440]

Дядюшка Антифер и банкир Замбуко переглянулись. Пора уже открыть огонь. Раз их сонаследник говорит по-французски, они больше не нуждались в посредничестве Жюэля, и молодой капитан становился простым зрителем. Такой оборот дела вполне устраивал молодого человека, и он не без любопытства готовился присутствовать при этой баталии. Кто будет победителем? Вряд ли он отважился бы держать пари за дядюшку…

Вначале Антифер так смутился, что сам бы этому не поверил. Когда ему стали известны взгляды непримиримого проповедника на земные блага, он решил действовать хитро и осторожно и, предварительно позондировав[441] почву, незаметно подготовить преподобного Тиркомеля к тому, чтобы тот показал имеющееся у него письмо Камильк-паши, где, без сомнения, указаны цифры новой и, надо надеяться, последней широты.

Такого же мнения придерживался и Замбуко, не устававший поучать будущего шурина, как ему нужно действовать. Но сможет ли этот бешеный малуинец сдержать свою ярость, если его нервы все время во взвинченном состоянии, не вспылит ли он при первом же возражении и не начнет ли бить стекла?

Между тем первым заговорил не Антифер. Пока три визитера[442] переминались с ноги на ногу, преподобный Тиркомель стал перед ними в позу проповедника. Уверенный, что люди явились к нему, горя желанием последовать его доктрине, он думал только о том, как бы красноречивее изложить им свои принципы.

— Братья мои,— начал он, складывая руки в порыве признательности,— я благодарю Всевышнего, он даровал мне силу убеждения, возможность вселить в ваши души презрение к богатству и отречение от земных благ…

Стоило только взглянуть при этом вступлении на лица сонаследников!

— Братья мои,— продолжал проповедник,— уничтожая сокровища, которыми вы владеете…

«Которыми мы еще не владеем!» — хотелось крикнуть дядюшке Антиферу.

— …вы подадите достойный пример, и ему последуют все, кто способен возвысить свой дух над материальными благами жизни…

Дядюшка Антифер резким движением челюсти передвинул чубук с одной стороны на другую, в то время как Замбуко прошептал ему на ухо:

— Не объясните ли вы наконец этому болтуну цель нашего посещения?

Утвердительно кивнув головой, малуинец подумал про себя:

«Нет уж, я не допущу, чтобы он нагнал на меня своей проповедью такую же скуку, как вчера!…»

Преподобный Тиркомель, открыв свои объятия как бы для того, чтобы принять в них раскаявшихся грешников, сказал умильным голосом:

— Ваши имена, братья мои, чтобы…

— Наши имена, господин Тиркомель,— прервал его дядюшка Антифер,— вот наши имена и звания: я, Антифер Пьер-Серван-Мало, капитан каботажного плавания в отставке. Жюэль Антифер, мой племянник, капитан дальнего плавания, господин Замбуко, банкир из Туниса…

Тиркомель подошел к столу, чтобы записать имена.

— И конечно,— сказал он,— вместе с отречением от земных благ вы принесли ваши тлетворные[443] богатства… может быть, миллионы?

— Совершенно верно, господин Тиркомель, речь идет о миллионах, и, когда вы получите свою долю, вы вольны ее уничтожить… Но что касается нас, то мы сами придумаем, как нам поступить…

Дядюшка Антифер допустил большую оплошность. Жюэль и Замбуко сразу это поняли по изменившемуся выражению лица Тиркомеля. Лоб его покрылся морщинами, глаза почти закрылись, руки, раскрытые для объятия, захлопнулись на груди, как захлопывается дверь несгораемого шкафа.

— В чем дело, господа? — спросил он, отступая на шаг.

— В чем дело? — повторил дядюшка Антифер.— Послушай, Жюэль, выложи ему все по порядку, потому что я не отвечаю за себя!

И Жюэль «выложил» без всяких недомолвок. Он рассказал все, что было известно о Камильк-паше, об услуге, оказанной ему Томасом Антифером и банкиром Замбуко, о приезде в Сен-Мало душеприказчика Бен-Омара, нотариуса из Александрии, о путешествии в Оманский залив на поиски первого острова, о дальнейшей поездке в бухту Маюмба, где находился второй остров, о содержании нового документа, отсылавшего двух наследников к третьему сонаследнику, которым является не кто иной, как преподобный Тиркомель, эсквайр из Эдинбурга, и т. д.

Пока Жюэль говорил, проповедник даже не шелохнулся; глаза его ни разу не оживились, ни один мускул лица не дрогнул. Мраморная или бронзовая статуя и та не была бы более неподвижной. И когда молодой капитан, окончив рассказ, спросил Тиркомеля, имел ли он когда-нибудь какое— либо отношение к Камильк-паше, пастор ответил:

— Нет.

— А ваш отец?

— Может быть.

— Может быть — не ответ,— заметил Жюэль, стараясь успокоить своего дядю, а тот вертелся на одном месте, словно его ужалил тарантул[444].

— Это единственный допустимый для меня ответ,— сухо возразил Тиркомель.

— Настаивайте, господин Жюэль, настаивайте…— прошептал банкир.

— По мере возможности, господин Замбуко,— ответил Жюэль.

И, обращаясь к Тиркомелю, который всем своим видом показывал, что будет держаться с предельной замкнутостью, Жюэль спросил опять:

— Разрешите задать вам еще один вопрос?…

— Да, хотя я могу на него и не ответить.

— Вам известно, бывал ли когда-нибудь ваш отец в Египте?

— Нет.

— Но если не в Египте, то, по крайней мере, в Сирии или, еще точнее, в Алеппо?

Не надо забывать, что в этом городе Камильк-паша провел несколько лет до своего возвращения в Каир.

После некоторого колебания преподобный Тиркомель признался, что его отец действительно жил в Алеппо и был связан с Камильк-пашой. Значит, не оставалось сомнений, Камильк-паша был обязан благодарностью отцу Тиркомеля так же, как Томасу Антиферу и банкиру Замбуко.

— В таком случае, я спрошу вас еще,— продолжал Жюэль,— не получал ли ваш отец письма от Камильк-паши?

— Да.

— Письма, где говорилось о местоположении островка с зарытыми сокровищами?

— Да.

— А не была ли в том письме указана широта этого островка?

— Да.

— А не говорилось ли там, что в один прекрасный день некий Антифер и некий Замбуко придут по этому поводу к вашему отцу?

— Да.

Эти «да» Тиркомеля падали точно удары молота, все с большей и большей силой.

— Ну что ж,— сказал Жюэль,— капитан Антифер и банкир Замбуко перед вами, и, если вы захотите показать письмо паши, им останется только отправиться в путь, чтобы выполнить волю завещателя, по которой вы и они являетесь тремя наследниками.

По мере того как Жюэль задавал вопросы, Антифер, сдерживая себя с величайшим трудом, багровел, когда кровь бросалась ему в голову, бледнел, когда она отливала к сердцу.

Тиркомель помолчал некоторое время, потом сказал недовольно:

— А когда вы отправитесь в то место, где находятся сокровища, что вы намерены делать?…

— Конечно, вырыть их! — закричал дядюшка Антифер.

— А когда вы их выроете?

— Разделить на три части!

— А как вы собираетесь поступить с вашими частями?

— Как нам заблагорассудится, ваше преподобие!

Еще одна неудачная выходка малуинца, давшая возможность Тиркомелю сесть на своего конька.

— Так. Прекрасно, господа! — воскликнул он, и в глазах его вспыхнуло пламя.— Вы намерены использовать эти богатства для удовлетворения ваших низких инстинктов, ваших аппетитов, ваших страстей, другими словами — умножать несправедливость на этом свете…

— Позвольте…— прервал его Замбуко.

— Нет, не позволю! Я требую от вас ответа на следующий вопрос: если сокровища попадут вам в руки, вы даете слово их уничтожить?

— Каждый может распорядиться своей частью наследства так, как ему удобнее,— уклончиво ответил банкир.

Пьер-Серван-Мало взорвался.

— Дело совсем не в этом! — закричал он.— Догадываетесь ли вы, ваше преподобие, какова стоимость этих сокровищ?

— Не все ли мне равно!

— Сто миллионов франков!… Сто миллионов!… И третья часть — тридцать три миллиона — принадлежит вам…

Тиркомель пожал плечами.

— Знаете ли вы, ваше преподобие,— продолжал дядюшка Антифер,— что завещание обязывает вас сообщить сведения, которыми вы располагаете?

— Неужели?

— Знаете ли вы, что вы не имеете права оставлять сто миллионов без движения, точно так же как не имеете права их украсть?

— Я с этим не согласен.

— Знаете ли вы, что, если вы будете настаивать на вашем отказе,— зарычал дядюшка Антифер, доведенный до последней степени ярости,— мы не остановимся перед тем, чтобы обратиться к правосудию… возбудить против вас дело… объявить вас преступником!…

— Преступником!… — гневно, но не теряя самообладания, повторил Тиркомель.— Поистине ваша смелость, господа, равна вашей глупости! Неужели вы думаете, что я соглашусь разбросать эти сто миллионов по всей земле и дам возможность людям совершить грехов на сто миллионов больше? Вы полагаете, я изменю своему учению и дам основание верующим Свободной шотландской церкви, людям строгой нравственности, непоколебимой честности, бросить эти сто миллионов мне в лицо?

Надо сказать, его преподобие был просто великолепен, просто велик в своем взрыве красноречия. Жюэль не мог не восхищаться этим неистовым фанатиком, между тем как Антифер, одержимый приступом бешенства, готов был его задушить.

— Да или нет? — закричал он, сжав кулак.— Да или нет? Вы покажете письмо паши?

— Нет!

Малуинец дошел до исступления.

— Нет? — повторил он с пеной у рта.

— Нет!

— Ах ты, мошенник!… Я вырву у тебя это письмо!

Жюэль стал между ними, чтобы помешать дяде перейти от слов к действию, но тот резко его оттолкнул. Антифер хотел задушить проповедника, стоявшего перед ним так же бесстрастно, как и раньше. Малуинца разрывало желание обыскать эту комнату, этот шкаф, перерыть бумаги (надо сказать, что обыск был бы недолгим). Его остановили слова преподобного Тиркомеля, произнесенные кротко, но тоном, не допускающим возражений:

— Письмо искать бесполезно…

— Почему? — спросил банкир Замбуко.

— Потому что у меня его больше нет.

— Что же вы с ним сделали?

— Я его сжег.

— В огонь?… Он бросил его в огонь! — завопил дядюшка Антифер.— Негодяй!… Письмо, где тайна ста миллионов… тайна, которую нельзя теперь узнать!…

И это была истинная правда. Чтобы уберечься от соблазна и ни при каких обстоятельствах не воспользоваться сокровищами, что противоречило бы его убеждениям, преподобный Тиркомель действительно сжег письмо много лет назад.

— А теперь уходите,— сказал он, указывая посетителям на дверь.

Дядюшка был совершенно убит. Документ уничтожен… Никогда, никогда уже не определить местоположение острова!… Потрясен до глубины души был и банкир Замбуко. Он плакал, как ребенок, у которого отняли игрушку!…

Жюэль вытолкнул обоих сонаследников сперва на лестницу, затем — на улицу, и все трое отправились в «Королевский отель».

После их ухода преподобный Тиркомель воздел руки к небу и возблагодарил Бога за то, что Господь помог ему остановить лавину грехов, обрушившуюся на мир из-за этих ста миллионов!