Двадцать второго мая «Симью» рано утром бросил якорь в Понта-Делгаде, столице Сан-Мигеля, последней своей остановке на Азорских островах.

Этот остров, с населением сто двадцать семь тысяч жителей и площадью семьсот семьдесят квадратных километров, был самым крупным островом архипелага. Его столица, где насчитывалось семнадцать тысяч человек, являлась четвертым по значимости городом Португальской империи. Он защищен с востока и запада двумя мысами: Понта-Делгада, давшим ему имя, и Понта-Гале. Дамба длиной восемьсот пятьдесят метров делала еще более закрытым рейд города, способный принимать до ста кораблей.

«Симью» встал на якорь между этой дамбой и берегом, среди парусных и паровых судов. На севере Понта-Делгада поднималась вверх террасами[76]. Симметрично расположенные светлые дома тонули в море роскошных садов, окаймляющих город зеленым ореолом.

Большинство пассажиров проснулось поздно, поэтому высадку на берег перенесли на послеобеденное время. На весь остров Сан-Мигель отводилось три полных дня, а на Понта-Делгаде должно было с лихвой хватить пяти часов, и можно было не спешить.

Однако этот план не прошел без споров.

Некоторые пассажиры выразили недовольство. Само собой разумеется, Саундерс и Гамильтон были в их числе. Опять отступление от программы! Это становится невыносимо! Они будут жаловаться администрации. Администрация ответила, что господа могут сойти на землю, если они этого желают. Саундерс возразил, что сделает это только вместе с администратором и переводчиком и за счет агентства. Томпсон посоветовал ему объединиться со своими друзьями. Разговор закончился в резких тонах.

В конце концов, утром корабль покинули только двое: это была, конечно, молодая пара, путешествовавшая сама по себе. Томпсон был уверен, что теперь увидит их только в момент отправления.

Саундерс и Гамильтон остались на корабле. Вместе с четырьмя-пятью спутниками, такими же «приятными», как и они сами, эти двое гуляли по палубе, обмениваясь изысканными колкостями по адресу агентства.

Группа несогласных не была многочисленной. Тем не менее с ее существованием приходилось считаться. Томпсон констатировал, что на сторону его недругов переходят все новые сторонники. Впервые легкий, но реальный раскол начал разделять пассажиров «Симью» на два лагеря, к счастью, пока не равных по количеству. Причина казалась пустяковой, но, подкрепленный всеми предшествующими разногласиями, последний случай сделался несоразмерным по значимости.

Томпсону приходилось быть терпеливым.

После обеда лодки высадили пассажиров на набережной Понта-Делгады. Среди них не было несговорчивого Джонсона и находящегося в изоляции Блокхеда. Разногласия, казалось, забыты. Все отправились осматривать город, соблюдая привычный порядок.

Осмотрели церкви и монастыри и под непрекращающийся перезвон колоколов бродили до вечера по узким нечистым улицам.

Какое разочарование! Дома, кажущиеся такими привлекательными издали, вблизи выглядели некрасивыми, грубыми. На дорогах свободно гуляли огромные свиньи, так что приходилось расчищать себе путь. А зеленые сады скрывались от глаз за огромными заборами. Только издали можно было видеть верхушки кустов белых роз или камелий. На острове Сан-Мигель они обычно достигают размеров большого дерева.

Прогулка испортила туристам настроение, и все охотно согласились вернуться.

Колонна спускалась со склона уже не в таком порядке, как при подъеме. Конечно, английское уважение к дисциплине для сынов Альбиона — вещь слишком серьезная, но все устали Порядок рядов стал нарушаться, появились отстающие. Томпсон, заметив это, только вздыхал.

На набережной туристы столкнулись с непредвиденными событиями. Здесь собралось много людей, они гневно кричали и угрожающе вздымали кулаки. Было очевидно, что представители двух враждующих сторон обмениваются оскорблениями, которые вот-вот перейдут в потасовку. Неужели начинается то же, что случилось на Терсейре?

Томпсон и его пассажиры не знали, что им делать. Пробиться к корабельным шлюпкам сквозь эту толпу казалось невозможным. Нельзя воспользоваться и местными лодками, потому что не было ни одного моряка. Все сосредоточились напротив корабля на набережной, где вот-вот вспыхнет скандал.

Неожиданно Томпсон закричал и стал беспокойно метаться по набережной. Он увидел, что отделившиеся от берега шесть лодок направляются к «Симью». После недавнего случая на Терсейре администратор имел основания опасаться за судьбу корабля. Гребли веслами, три последних лодки явно преследовали три первых.

Ухватив за уключину одну из ближайших лодок, Томпсон влез в нее вместе с Робером, Роже и семьей Линдсей. Лодку быстро отвязали, подняли якорь, и четыре гребца взялись за дело. Их примеру поспешили последовать другие пассажиры. Все кинулись к лодкам, мужчины сели за весла. Почти все англичане умеют грести, и минут через пять небольшая флотилия была в пути.

Добравшись до корабля, Томпсон успокоился. Находящиеся в шести лодках люди были явными врагами, и их соперничество оказалось на руку тем, кто был на корабле. Каждый раз, когда кто-то выдвигался вперед, лодка противной стороны становилась поперек и мешала приблизиться к трапу, охраняемому десятком моряков.

— Что случилось, капитан? — спросил запыхавшийся Томпсон, вскакивая на палубу.

— Ничего не знаю,— флегматично ответил тот.

— Как, вы не знаете, чем вызвана эта заварушка?

— Нет, сэр. Я находился в своей каюте, когда господин Флишип сообщил, что на борт поднялась молодая особа и что из-за этого на набережной собралась толпа. Я не знаю, есть ли связь между этими двумя фактами, малышка говорит на таком жаргоне, что совершенно ничего нельзя понять.

— И что вы сделали с этим ребенком?

— Она в салоне, сэр.

— Я иду к ней,— вдохновенно произнес Томпсон, как будто шел на смерть.— А пока, капитан, наблюдайте порядок на вверенном вам корабле.

Вместо ответа Пип иронически улыбнулся в усы.

Никакой опасности не было. Пассажиры без труда пересекли территорию, разделяющую враждующие стороны, один за другим поднялись на борт. Такую осаду «Симью» мог выдерживать долго.

Было ясно, что новая пассажирка имеет противников на острове и что у нее есть там и сторонники. И помощи их пока хватало, чтобы отбиться от врагов.

Томпсон и Робер вошли в салон. Как и сообщил капитан, на диване, спрятав лицо в ладони и содрогаясь от рыданий, ничком лежала молодая девушка. Услышав, что приближаются мужчины, она живо поднялась и смущенно поприветствовала их, приоткрыв очаровательное личико.

— Мадемуазель,— начал Робер,— вокруг корабля ссорятся люди. Имеет ли это отношение к вашему здесь присутствию?

— Я думаю, что да,— ответила девушка и заплакала еще сильнее.

— В таком случае, прошу вас все объяснить. Как вас зовут?

— Таргела Лобату.

— С какой целью вы прибыли на борт?

— Чтобы искать защиты от моей матери,— решительно ответила молодая жительница Азорских островов.

— От вашей матери!

— Да, она нехорошая женщина. Кроме того...

— Что же еще? — настаивал Робер.

— Кроме того, еще потому, что... Жоакин Салазар...

— Кто такой Жоакин Салазар?

— Мой жених,— ответила Таргела, пряча лицо в ладони.

Робер с досадой покрутил усы. Дело принимало веселый оборот.

— Англичане прибыли на остров совсем не для того, чтобы защищать влюбленных девушек от тех, кто против их избранников,— нетерпеливо заметил Томпсон.

Робер, однако, рассудил, что некоторых моральных наставлений будет достаточно, чтобы остудить горячую голову юной островитянки.

— Ну, ну, дитя мое,— сказал он примирительно,— возвращайтесь домой. Вы не подумали, как нехорошо противиться своей матери.

Таргела стремительно выпрямилась.

— Она мне не мать,— закричала девушка хрипло, и щеки ее побледнели от гнева.— У меня не было родителей, и меня отдали этой женщине. Я ношу ее имя, потому что нет другого. Но даже если бы она и была мне матерью, то не имела бы права разлучать меня с Жоакином!

Бросившись на диван, Таргела снова залилась слезами.

— Все это печально, сэр,— сказал Томпсон Роберу.— Но история этого ребейка нас не касается, мы ничего не можем для нее сделать. Дайте ей это понять.

Но как только Робер начал об этом говорить, Таргела решительно подняла лицо.

— Вы можете, можете! — закричала она.— Есть закон.

— Закон? — переспросил Робер.

Но как он ни пытался объяснить девушке, что она заблуждается, для Таргелы закон был на ее стороне. Впрочем, если господа англичане хотят получить подтверждение, пусть позовут Жоакина Салазара. Он недалеко. И ответит на все вопросы.

Не дожидаясь ответа, Таргела увлекла Робера на палубу, подвела его к борту и указала с улыбкой, осветившей ее свежее, юное лицо, на рослого молодого человека в ближайшей к кораблю лодке.

— Жоакин, Жоакин,— позвала Таргела.

В ответ раздались крики со всех сторон. Рулевой изловчился и вскочил на палубу парохода, в то время как оставшиеся в лодке продолжали отбиваться от своих противников.

Перед пассажирами стоял красивый парень с решительным и честным лицом. Первым делом он заключил Таргелу в объятия и наградил ее, взяв в свидетели небо, двумя звучными поцелуями, что вызвало вопли во враждебном лагере. Влюбленные стали живо что-то обсуждать. Затем Жоакин, повернувшись к пассажирам, с любопытством наблюдавшим за этой сценой, поблагодарил их за помощь его дорогой Таргеле.

Робер добросовестно переводил. Томпсон недовольно морщился. Какой, однако, дипломат, этот парень! Явно хочет завоевать симпатии экипажа и пассажиров.

Жоакин тем временем продолжал свой рассказ. Таргела говорит правду. По закону Азорских островов молодые люди могут вступить в брак по собственному выбору. Для этого достаточно покинуть жилище родителей, уйдя тем самым из-под их власти, и тогда судья обязан дать влюбленным разрешение на брак. В деталях Жоакин этого закона не знает, но можно немедленно отправиться к судье, и тот даст господам англичанам разъяснение как о нравственной стороне поведения мачехи Лобату, так и относительно прав Таргелы и ее жениха.

На вопрос, почему Таргела выбрала убежище не в доме какого-нибудь друга, а на палубе «Симью», он ответил, что бедняки не имеют друзей. Кроме того, ее мачеха, Лобату, колдунья и ростовщица, держит в руках добрую половину бедняков городских предместий, о чем и свидетельствует происходящее на набережной. На земле Таргелу могли схватить. На борту же «Симью», под защитой благородных англичан, она чувствует себя в безопасности.

Жоакин умолк.

Последний его довод всех убедил. Юноша сразу привлек на свою сторону сэра Гамильтона. Парень бессознательно старался убедить именно этого джентльмена, чопорный и важный вид которого говорил о том, что это самый непреклонный слушатель. И действительно, сэр Гамильтон растаял. Слушая Жоакина, он одобрительно кивал головой.

Томпсон, не зная как поступить, бросал на всех вопросительные взгляды.

— Что вы об этом думаете, капитан? — спросил он.

— Гм...— ответил капитан, оборачиваясь.

Позади, как всегда, стоял верный Артимон.

— Вы, английский джентльмен,— спросил он своего старого друга,— вы отказали бы в помощи женщине?

— Гм...— произнес в свою очередь Томпсон, растерянно глядя на пассажиров.

— Право же, господа,— выступила вперед Элис Линдсей,— я думаю, ничего не предрешая, нам следует сделать то, о чем просит молодой человек. Надо пойти к судье, и пусть он объяснит нам наши обязанности.

— Будь по-вашему, миссис Линдсей,— воскликнул Томпсон.— Агентство ни в чем не отказывает своим пассажирам!

Раздались одобрительные возгласы. Видно, молодая пара всем понравилась. Но сэр Гамильтон в этих разговорах уже не участвовал. Раз инициатива перешла к американке, дело перестало его интересовать. Пусть эти португальцы и американцы разбираются сами. Англия в его лице умывает руки.

— Однако,— продолжал Томпсон,— это предприятие лучше перенести на послеобеденное время. Самое трудное — перейти черту, разделяющую враждебные стороны. Дорогой профессор, поручите задачу молодому человеку.

— Я берусь это сделать,— объявил Жоакин.

Подойдя к релингам, он заговорил с осаждающими. Как только стало ясно, что речь идет не о похищении с помощью иностранцев, а о законном решении суда, все сочли нужным подчиниться, причем каждая сторона думала, что она одержала победу.

Все стали расходиться, и, когда после обеда Томпсон и Робер вместе с Жоакином высадились на набережной, там было спокойно.

Все же в приемную судьи они прибыли в сопровождении большой толпы людей. Судьи не оказалось на месте, его пошли искать. Вскоре пришел человек средних лет, лысый, с лицом цвета жженого кирпича, свидетельствующем о желчном и раздражительном характере. Очевидно раздосадованный непредвиденным делом, он стал задавать вопросы своим поздним визитерам довольно резко.

Робер изложил суть дела. Но как ни был он краток, нетерпеливому судье и это показалось многословно. Его пальцы выбивали яростный марш на столе.

— У Лобату,— как бы телеграфно выбивал он слова,— репутация, достойная сожаления. У Жоакино Салазара и девицы Таргелы — репутация безупречная. У нее полное право искать убежище там где заблагорассудится и выходить замуж за кого угодно. Таков закон. Но я не могу дать распоряжения без личного подтверждения Таргелы, устного или письменного.

— Вот оно.— Жоакин протянул судье письмо.

— Хорошо,— одобрил тот и, схватив перо, сделал записи на листе бумаги.— Сегодня двадцать второе, бракосочетание двадцать пятого. Подпись: Паблу Терраро, церковь Святого Антония.

Судья встал и яростно поставил печать. В кабинет вошли два полицейских.

— Всего хорошего, господа,— сказал судья, и трое просителей очутились на улице.

— Вот дело и сделано, мой дорогой,— сказал Робер Жоакину.— Через три дня вы женитесь на Таргеле.

— О, господа, как я смогу вас отблагодарить? — воскликнул Жоакин, горячо пожимая руки своим благодетелям.

— Тем, что сделаете вашу жену счастливой,— ответил Робер смеясь.— Но как вы будете устраивать свадьбу?

— А что? — спросил Жоакин удивленно.

— Ну, вы не боитесь этих беснующихся на набережной?

— Ба! — беззаботно воскликнул молодой человек, показывая свои руки.— У меня есть вот это.

И, насвистывая танцевальную мелодию, он скрылся в темных улицах столицы Сан-Мигеля.