Мало-помалу жизнь на борту парохода пошла привычным ходом. В восемь утра приглашали к чаю, затем собирались за столом в полдень и семь часов вечера.

Томпсон отдавал предпочтение французским вкусам и привычкам. Он упразднил многочисленные приемы пищи на английский манер под предлогом, что из-за большого числа экскурсий это неосуществимо. Не пощадил даже столь дорогой английскому желудку «five o’clock»[36]. Усиленно расхваливая полезность своих гастрономических нововведений, Томпсон постепенно приучал туристов к образу жизни, который, как он утверждал, будет наиболее целесообразным, когда они достигнут архипелага. Такая забота о пассажирах, конечно, больше всего преследовала другую цель — сэкономить на питании.

Жизнь на борту казалась однообразной, но не скучной. Море было зрелищем, предлагавшим все новые впечатления. Навстречу шли корабли, проплывали мимо неизвестные земли, оживляя однообразную линию горизонта.

Впрочем, такое случалось пока не часто. Только в первый день обозначился в тумане французский берег порта Шербур на южном горизонте. С тех пор над бесконечным водным простором с кораблем в центре не подымалась никакая твердь.

Пассажиры привыкали к такой жизни. Они проводили время в разговорах и прогулках, не покидая верхней палубы.

Разумеется, речь идет только о здоровых пассажирах. К несчастью, число их не увеличилось с того самого дня, когда аудитория Томпсона столь ощутимо поредела.

Экипажу корабля пока не приходилось преодолевать особых трудностей. Моряк вполне бы удостоил эту погоду эпитетом «прекрасная». Но пассажиры, не привыкшие к морской качке, постоянно привередничали.

Надо признать, однако, что эту переменчивость погоды пассажиры не принимали всерьез. Они вели себя спокойно, независимо от того, какая набегала волна. И капитан Пип, по-видимому, убедился в этом и выразил четвероногому конфиденту свое удовлетворение точно так же, как ранее он выражал неудовольствие и гнев.

Как видим, мореходные достоинства «Симью» не избавляли путешественников от неудобств, причиняемых морем, и возможность оценить организаторский талант Главного Администратора имели лишь немногие.

Саундерс был всегда среди самых стойких. Он переходил от одного пассажира к другому, его принимали благожелательно — всех забавляло его свирепое жизнелюбие. Каждый раз, когда он сталкивался с Томпсоном, происходил такой обмен взглядами, который можно сравнить только с дуэлью. Главный Администратор не забыл неуважительного поведения пассажира в самый первый день. Саундерс же не предпринимал ничего, чтобы смягчить это впечатление. Напротив, он пользовался всяким поводом, чтобы выразить свое нерасположение к порядкам на корабле. Стоило, к примеру, не вовремя позвать к столу, как он появлялся с программой в руках и клеймил Томпсона в самых гневных выражениях. Несчастный Главный Администратор стал избегать этого слишком требовательного пассажира.

Более всего Саундерс сблизился с семьей Гамильтонов. Чтобы преодолеть высокомерную необщительность этой семьи, нужно было иметь с ними что-то общее. Гамильтон, как и Саундерс, был из тех людей, кто рождается и умирает брюзжа и доволен только тогда, когда находится повод ворчать и придираться. Во всех претензиях Саундерса Гамильтон следовал за ним. Эти два постоянных раздражителя стали настоящим кошмаром Томпсона: они выражали недовольство буквально всем.

Трио Гамильтонов превратилось после сближения с Саундерсом в квартет, а затем стало квинтетом[37]. Барон допустил в свое общество и Тигга. В отношении к нему отец, мать и дочь не проявляли своей обычной чопорности. Можно предположить, что они вели себя так не без основания. А поведение мисс Маргарет давало повод строить разные догадки.

Тигг, таким образом, был под присмотром, и опасность ему не грозила. Поэтому отсутствие Бесс и Мери Блокхед никого не беспокоило. Если бы они были здесь! Но сестры еще не пришли в себя, так же, как и их отец, мать и брат. Все члены этой замечательной семьи продолжали страдать от морской болезни.

Еще два пассажира, на которых морская качка не оказывала никакого действия, в отличие от Саундерса и Гамильтона ничего не требовали и выглядели вполне довольными. Один из этих счастливцев был Ван Пипербум из Роттердама. Отчаявшись добиться неосуществимого, он успокоился и стал жить в свое удовольствие. Лишь время от времени, как бы для очистки совести, произносил все ту же фразу. Пассажиры в конце концов выучили ее наизусть. В остальное время голландец ел, пил, курил, спал. Его жизнь на корабле заключалась только в этом. Большое тело Пипербума, пышущее вызывающим здоровьем, тяжело колыхалось. То там, то здесь возникала его огромная трубка с густым облаком дыма.

Джонсон вел себя похожим образом, как бы дополняя этого философа. Два-три раза в день он появлялся на верхней палубе, ходил по ней шумно, сопя, пыхтя и отплевываясь, похожий на бочку. Затем направлялся в салон-кафе, и все слышали его голос, громко требующий коктейля или грога. Приятным его назвать было нельзя, но, по крайней мере, он никому не мешал.

Жизнь Робера казалась пока спокойной. Порой он обменивался несколькими фразами с Саундерсом, чаще с Роже де Соргом. Тот проявлял явное расположение к своему соотечественнику. Робер, если и не спешил опровергнуть легенду о себе, автором которой был Томпсон, все же и не утверждался в качестве знающего все языки. Он проявлял сдержанность.

Познакомиться с семьей Линдсей поближе пока не представлялось случая. Утром и вечером они приветствовали друг друга, и не более того. Робера, однако, все сильнее интересовала эта семья, и он почувствовал нечто вроде ревности, заметив, что Роже де Сорг сблизился с американцами, чему способствовали и соседство кают, и расположение к ним Томпсона.

Ничем пока не занятый, Робер с утра до вечера бродил по палубе среди пассажиров. Некоторые из них вызывали особый интерес, но чаще всего его взгляд невольно устремлялся за кем-либо из семьи Линдсей. Чувствуя нескромность своего внимания, он старался отводить глаза, но невольно снова и снова обращал взгляд туда, куда его влекло как в гипнозе. Робер незаметно для себя стал другом сестер, жил их интересами, догадывался о потаенных мыслях, понимал их без слов. Он все время издали наблюдал за смешливой Долли и особенно за ее сестрой Элис. Любуясь спокойным обаянием старшей сестры, он угадывал в ней глубокую и чарующую душу.

Влекомый мысленно к спутницам Джека Линдсея, молодой человек постоянно размышлял и о нем самом. Первое неблагоприятное впечатление не только не прошло, а, наоборот, изо дня в день все больше усиливалось. Робер утверждался в самом отрицательном к нему отношении и крайне удивлялся, почему Элис и Долли предприняли путешествие в обществе такого человека. Как они не замечают того, что видно ему?

Робер был бы еще больше удивлен, если бы узнал об обстоятельствах, предшествующих этому путешествию.

Братьям-одногодкам Джеку и Уильяму Линдсеям было по двадцать лет, когда умер отец, оставив им значительное наследство. Но близнецы были совершенно непохожи друг на друга по характеру. Уильям, продолжая дело отца, приумножил свое состояние. Джек, напротив, свое промотал. Меньше чем через четыре года он остался ни с чем.

Загнанный жизнью в тупик, он вынужден был всячески изворачиваться и прибегать к сомнительным способам добывания денег. Поговаривали намеками о его нечистой картежной игре, о каких-то махинациях в спортивных обществах, о подозрительных биржевых операциях. Он был скомпрометирован, его перестали принимать в порядочных домах.

Таково было положение дел, когда в двадцать шесть лет Уильям встретил и полюбил Элис Кларк, очень богатую сироту восемнадцати лет, и женился на ней.

К сожалению, Уильям родился под несчастливой звездой. Почти шесть месяцев спустя после женитьбы его принесли домой мертвым. Несчастный случай на охоте сделал молодую женщину вдовой.

При жизни, как выяснилось, Уильям привел в порядок все свои дела. Он не питал иллюзий относительно своего брата и завещал состояние жене, поручив ей назначить Джеку приличную пенсию.

Для Джека это был тяжелый удар. Он пришел в ярость и проклял брата. Из человека недоброго он превратился в человека ожесточившегося.

Поразмыслив, он успокоился и решил вместо того, чтобы биться головой о стену, изменить обстоятельства выгодным для себя образом. Воспользовавшись неопытностью своей невестки, Джек вознамерился путем методической осады жениться на ней и таким образом овладеть богатством, которое, как он считал, должно принадлежать ему.

В соответствии с этим планом, он изменил образ жизни, перестал давать поводы для скандальных слухов.

Однако прошло уже пять лет, а Джек так и не осмелился объясниться с Элис. Ему трудно было переступить барьер, воздвигнутый перед ним холодностью женщины. Но вот, кажется, представился благоприятный случай. Будучи с сестрой в Европе, Элис познакомилась с объявлением «Агентства Томпсон» и, поддавшись внезапному порыву, решила отправиться в путешествие. Джек, набравшись смелости, предложил свои услуги в качестве спутника сестер. В первый момент это покоробило Элис, но, подумав, она смирила свою неприязнь. Ведь Джек уже долгое время вел вполне пристойную жизнь. Может быть, пришло время открыть двери дома брату покойного мужа.

Конечно, Элис решительно бы ему отказала, если бы только могла знать планы своего деверя, если бы умела читать его мысли. Она убедилась бы, что Джек остался все тем же, может быть, даже стал еще хуже, что его ничто не может остановить. Он готов идти на любую низость, даже преступление, чтобы заполучить состояние брата.

До сих пор Джек не позволял себе никаких намеков относительно планов женитьбы. На борту «Симью» он тоже вел себя сдержанно, молчал, находился рядом, выжидал, не выдавая своих намерений. Настроение его испортилось, когда сестрам был представлен Роже де Сорг, сразу расположивший к себе сестер живым и добрым нравом. Джек успокоился только тогда, когда убедился, что Роже гораздо больше интересуется Долли, чем ее сестрой.

Других пассажиров «Симью» Джек не принимал в расчет. Присутствие Робера едва замечал.

Элис не была столь высокомерна. Ее женская проницательность сразу помогла ей отметить очевидное несоответствие между служебным положением Робера и его обликом, оценить вежливую сдержанность, с какой он принимал лестные слова некогорых пассажиров, в частности Роже де Copra.

— Что вы думаете о вашем соотечественнике? — спросила она однажды француза, когда тот завел речь о Робере.— Мне кажется, он необщителен.

— Он горд и знает себе цену,— ответил де Сорг, не пытаясь скрыть очевидной симпатии к переводчику.

— В его положении вести себя так может только очень достойный человек,— сделала заключение Элис.

Однако Робер скоро вынужден был покончить со своей отчужденностью и приступить к выполнению прямых обязанностей гида-переводчика еще до того, как «Симью» причалит к первому острову.

После того как корабль вышел из пролива Ла-Манш, он постоянно следовал курсом вест-зюйд-вест, немного южнее того курса, которым надлежало идти, чтобы достичь Азорских островов. Капитан Пип вел корабль на самые западные острова, чтобы показать их пассажирам. Судя по тому, как шли дела, осуществить эту возможность предстояло довольно скоро.

— Могли бы вы, господин профессор,— спросил Роже на четвертый день путешествия,— сказать, какие острова будут на нашем пути первыми?

Робер растерялся. Таких подробностей он не знал.

— Ну ладно,— примирился с этим Роже,— мы спросим у капитана. Ведь Азорские острова принадлежат Португалии, не так ли? — возобновил он вопросы после непродолжительного молчания.

— Кажется, да,— пробормотал Робер.

— Признаюсь, дорогой профессор, что совершенно ничего не знаю об архипелаге,— продолжал Роже.— Вы думаете, будет что-нибудь интересное?

— Конечно.

— А что именно? — допытывался Роже.— Природные достопримечательности, не так ли?

— Несомненно,— поспешил подтвердить Робер.

— А поселения?

— Само собой разумеется.

Роже озадаченно посмотрел на собеседника. Лукавая улыбка скользнула по его лицу. Он снова приступил к расспросам:

— Побеспокою вас еще немного, господин профессор. Программа предусматривает высадку только на трех островах: Фаял, Тер-сейра и Сан-Мигель. Есть ли другие острова на архипелаге? Миссис Линдсей хочет знать, сколько же их всего, а я не могу ей ответить.

Роберу показалось, что его пытают. Слишком поздно осознал он свою неосведомленность там, где должен все знать и отвечать на любые вопросы.

— Пять,— уверенно ответил он.

— Большое спасибо, господин профессор,— насмешливо поблагодарил Роже, прощаясь.

Робер бросился в свою каюту. Перед отплытием из Лондона он предусмотрительно обзавелся книгами, содержащими сведения о местах, где пролегал маршрут корабля. Почему он не изучил эти книги раньше?

Робер взял справочники по Азорским островам. Увы! Он ошибся, утверждая, что островов всего пять. Их оказалось девять. Робер почувствовал себя посрамленным. Он даже покраснел, хотя никто его не видел. Он поспешил наверстать упущенное и целые дни проводил, не отрываясь от книг. Лампа в его каюте горела далеко за полночь. Роже все понял, и это обстоятельство его позабавило.

«Зубри, дорогой, зубри,— отметил он про себя.— Ты такой же профессор, как я папа римский».

Утром седьмого дня плавания, то есть 17 мая, в восемь часов Саундерс и Гамильтон подошли к Томпсону, и Саундерс очень официально заметил, что, согласно программе, «Симью» должен был ночью бросить якорь в Орте, столице острова Фаял. Томпсон рассыпался в извинениях, списав нарушения в программе на погоду и состояние моря. Разве можно предусмотреть, что придется бороться с таким ветром и такими волнами? Саундерс и Гамильтон не удостоили его препирательством. Они констатировали отступление от расписания, и этого им было достаточно. Оба с достоинством удалились, и барон дал выход своей желчи в кругу семьи.

Можно предположить, что и корабль и стихия будто почувствовали недовольство столь значительного лица. Ветер с утра начал слабеть и внезапно стих совсем. Как следствие этого спала волна.

Судно устремилось вперед быстрее. Ветер вскоре превратился в легкий бриз, и путешественникам показалось, что они в водах мирной Темзы.

Как только установилась спокойная погода, на палубе показались наконец один за другим несчастные пассажиры, не выходившие на палубу целых шесть дней. Их побледневшие, осунувшиеся лица свидетельствовали о пережитых страданиях.

Безучастный среди всеобщего оживления, Робер, опираясь на поручни, вглядывался в горизонт, высматривая землю.

— Извините, господин профессор,— раздался позади голос,— не находимся ли мы сейчас на месте исчезнувшего континента, называемого Атлантидой?[38]

Робер обернулся и увидел перед собой Роже де Copra, Элис и Долли.

Если Роже, задавая этот вопрос неожиданно, надеялся «поймать» соотечественника, то он просчитался. Его урок пошел Роберу на пользу, и гид хорошо подготовился.

— Именно так,— ответил он.

— Атлантида действительно существовала? — спросила Элис.

— Кто знает,— ответил Робер.— В рассказах об этом континенте перемешаны и истина и вымысел.

— Но ведь существуют свидетельства и доказательства ее существования? — снова спросила Элис.

— И не одно,— ответил Робер, вспоминая сведения, почерпнутые из путеводителя.— Есть рассказ бессмертного Платона[39]. Благодаря ему знания об Атлантиде дошли до нас. Они передаются из одного столетия в другое, их источник — в глубине веков. Платон заимствовал сведения об Атлантиде у Крития[40], тот услышал о ней в возрасте семи лет от своего прадеда Дропидаса. А Дропидас только повторил рассказанное ему Солоном[41], одним из семи греческих мудрецов, законодателем Афин. Солон узнал от жрецов египетского города Саис, основанного восемь тысяч лет назад, об ожесточенных войнах между жителями одного греческого города, древнее Саиса[42] на тысячу лет, и народами, жившими на огромном острове, по ту сторону Геркулесовых столбов. Если верить этим свидетельствам, то атланты жили за восемь — десять тысяч лет до Рождества Христова и населяли как раз эти места.

— Каким же образом,— опять спросила Элис,— мог исчезнуть огромный континент?

Робер развел руками.

— И от него ничего не осталось?

— Ну почему же,— возразил Робер.— Хребты, горы, вулканы сохранились. Собственно, острова Зеленого Мыса, равно как и Азорские, Мадейра, Канарские,— это, по-видимому, то, что осталось от континента. За исключением самых высоких вершин все погрузилось в океан, исчезло в волнах — города, строения, люди. Вместо плуга его равнины теперь бороздят корабли.

Робер говорил уже не по справочнику. Он высказывал собственные мысли. Он фантазировал.

Слушатели были взволнованы. Хоть и случилось это десять тысяч лет назад, все равно потрясало воображение. Путешественники смотрели на волны и думали о тайнах, поглощенных бездной. Здесь когда-то зеленели поля, цвели цветы, солнце освещало землю, погруженную теперь в вечный мрак. Здесь пели птицы, жили, любили и страдали люди. А теперь тайны жизни, человеческие страсти окутывал непроницаемый морской саван.

— Извините, сэр,— раздался за спиной Робера голос, я услышал только конец вашего разговора. В этих местах, если я правильно понял, произошли страшные события. Море поглотило землю. Но странно, сэр, в газетах об этом ничего не сообщалось!

Слушатели вздрогнули от неожиданности и, обернувшись, увидели почтенного Блокхеда в сопровождении семьи. Как побледнели и вытянулись их лица!

Роже счел своим долгом ответить:

— Это вы, сэр! Поздравляю с выздоровлением. Как, вы не читали в газетах об этом событии? Но, уверяю вас, о нем уже очень давно говорят.

Склянки к обеду помешали Блокхеду ответить.

— Вот что всегда приятно слышать,— воскликнул он и рванулся в салон в сопровождении Джорджины и Абеля.

Странное дело! Мисс Бесс и мисс Мери не бросились за ним, как можно было этого ожидать после столь долгого поста, а устремились совсем в другую сторону. Они взяли в эскорт вновь обретенного Тигга. Несколько отстав от них, следовали Гамильтоны.

Тигг оказался в роли современного Париса[43], его оспаривали три богини нового образца. Пословица говорит, что в царстве слепых и кривой — король, что на безрыбье и рак рыба. В этом трио мисс Маргарет была настоящей Венерой[44], надменная Мери вполне сошла бы за Юнону[45], а роль Минервы[46] более всего подходила мисс Бесс по причине ее воинственной угловатости. Вопреки греческому мифу Минерва и Юнона сейчас торжествовали. Венера же позеленела от злости.

Наконец-то все места за столом были заняты! При виде столь непривычно большого числа обедающих расчетливый Томпсон оказался во власти самых противоречивых чувств.

В конце обеда Блокхед обратился к нему через весь стол:

— Дорогой сэр, я сейчас узнал, что в этих местах произошло бедствие. Целая страна оказалась под водой. Предлагаю объявить сбор пожертвований в пользу потерпевших. Сам я вношу один фунт.

Томпсон очень удивился:

— О каком бедствии вы говорите, сэр? Черт меня побери, если когда-нибудь слышал что-либо подобное.

— Да нет, я не выдумываю,— настаивал Блокхед.— Я знаю о пострадавших от самого господина профессора. А другой французский джентльмен утверждает, что об этом писали в газетах.

— Ну да,— воскликнул Роже, поняв, что речь идет о нем,— конечно, это так. Но все это произошло не сегодня, а очень давно. Постойте, дайте-ка вспомнить! Два года?.. Нет, пожалуй, больше. Да, теперь вспомнил. Атлантида погрузилась в океан восемь тысяч четыреста лет назад до Рождества Христова.

Все за столом дружно засмеялись. Блокхед остался с разинутым ртом. Может, он и рассердился бы, так как шутка могла показаться обидной, но внезапно кто-то крикнул:

— Земля по левому борту!

В мгновение ока всех как ветром сдуло из салона. Лишь капитан Пип остался на месте и спокойно закончил обед.

— Они что, никогда не видели землю? — спросил он у верного друга, лежавшего у его ног.

Пассажиры высыпали на верхнюю палубу.

Но их глаза, непривычные к морским далям, лишь спустя четверть часа сумели рассмотреть на горизонте точку, похожую на облако.

— У нас по курсу,— сказал Робер своим слушателям,— должен быть Корву — самый северный и самый западный остров архипелага.

Азорские острова образуют три группы. В одной, главной, пять островов: Фаял, Терсейра, Сан-Жоржи, Пику и Грасьоза. В другой, на северо-западе, два острова — Корву и Флориш. Третья группа, на юго-востоке, тоже состоит из двух островов: Сан-Мигель и Санта-Мария и целой цепи рифов, называемой Дезерта. Удаленные от ближайшего континента на 1550 километров, эти острова, все разной величины, имеют около восьмидесяти тысяч квадратных километров общей площади и насчитывают 170 000 жителей. Они находятся на большом расстоянии друг от друга.

Свой приоритет в открытии архипелага пытаются доказать разные страны. Но независимо от этих споров принято считать, что первыми на островах с 1427 по 1460-е годы обосновались португальские колонисты. Они-то и дали архипелагу название по имени распространенной здесь породы птиц. Первые поселенцы приняли их за разновидность ястребов или коршунов.

Все эти сведения Робер сообщил слушателям по просьбе Томпсона. Едва он открыл рот, как большинство путешественников окружили его: все жаждали услышать французского профессора, Робер имел успех, он оказался в центре всеобщего внимания. Гид и не собирался уклоняться от импровизированной лекции. Ведь это входило в его обязанности.

Блокхед, забыв об обиде, продвинул юного Абеля в первый ряд. «Слушай профессора из Франции,— повторял он ему,— слушай профессора из Франции».

Другим внимательным слушателем неожиданно оказался Ван Пипербум из Роттердама. Что могло заинтересовать его в словах, совершенно непонятных для голландских ушей? Это оставалось тайной. Но он стоял в первом ряду и не уходил. Открыв рот и подставив ухо, он старался не упустить ни одного слова. Для него, видно, не имело значения, понимает он или нет: голландец не любил платить денег напрасно.

Через час остров Корву стал уже не облаком, очертания его были вполне реальными, хотя и недостаточно отчетливыми: расстояние до острова насчитывало еще 24 мили. В то же время на горизонте показалась другая земля.

— Флориш,— объявил Робер.

Корабль шел быстро. Вскоре можно было различить отвесную скалу на высоте метров трехсот над водой.

«Симью» приблизился к ней на три мили, затем капитан последовал вдоль берега.

Скала все не исчезала из виду, высокая и безжизненная. У основания ее громоздились камни и валуны, о них бешено бились волны. Путешественники поеживались от страха, они едва верили Роберу, когда тот уверял, что столь негостеприимный на первый взгляд остров населяет около тысячи человек.

За исключением редких цветущих долин всюду простиралась бесплодная, безжизненная земля, черные базальтовые скалы, нагроможденные по капризу какой-то высшей силы.

— Перед вами последствия землетрясений,— пояснил Робер.

При этих словах, расталкивая слушающих, вперед вышел разгневанный Джонсон.

— Что вы сказали, сэр? — вскричал он.— Вы говорите о землетрясениях? Они еще случаются на Азорах?

— Бывали,— ответил Робер.

— А в настоящее время?

— На Флорише и на Корву в настоящее время не наблюдались, но этого нельзя сказать об островах Сан-Жоржи и Сан-Мигель.

Услышав такой ответ, Джонсон покраснел от гнева.

— Но это же обман! — воскликнул он, поворачиваясь к Томпсону.— Надо предупреждать людей, вносить это в программу. Ну вот что, господа, вы можете сходить с корабля, а я этой глупости не сделаю. Запомните: я ни на шаг не сдвинусь с корабля!

После столь энергичного заявления Джонсон шумно удалился, и вскоре его голос грохотал уже в салоне.

Спустя полчаса «Симью» подплывал к южной оконечности пустынного острова. В этом месте скалистый берег был низким и оканчивался косой под названием Пейсквейро. Капитан повернул на восток и приближался к острову Флориш, корабль отделяло от острова Корву не более десяти миль.

Флориш становился все виднее, и зрители могли получить о нем общее представление. Прежде всего бросалась в глаза вершина Морру Гранди высотой 942 метра, затем взгляд спускался к долинам, к морю. Флориш был больше Корву, он достигал пятнадцати миль в длину и девяти в ширину, имея площадь около ста сорока квадратных километров и население не меньше девяти тысяч человек. На вид он также казался более приветливым: спускающиеся к океану холмы, покрытые зеленым ковром, редкие деревья с пышными кронами, пастбища на солнечных склонах. Ниже простирались поля, окаймленные застывшей лавой. Эта безмятежная картина производила умиротворяющее впечатление.

Приблизившись к косе Альбернаш, на северо-восточной оконечности острова, капитан Пип повернул прямо на восток. «Симыо» пересек канал, разделяющий острова-близнецы, расположенные вблизи веселого Флориш, в то время как Корву постепенно таял на горизонте. Капитан пошел сначала на юго-восток, затем — на юг. К четырем часам после полудня «Симью» оказался вблизи столицы Санта-Круш; путешественники уже видели дома, освещенные солнцем. Повернув еще раз, «Симью» оставил позади оба первых острова и на всех парах устремился к Фаялу.

От Санта-Круша до Орты, столицы Фаяла, около ста тридцати миль. Пароход проплывет их приблизительно за одиннадцать часов.

На следующий день программа ожидалась насыщенная, и палуба опустела рано. Робер тоже направлялся в каюту, когда к нему подошел Роже де Сорг и дружески пожелал ему спокойной ночи.

— Кстати,— сказал он, когда они прощались,— позволю себе

нескромность полюбопытствовать, мой дорогой соотечественник, в каком университете Франции вы преподавали?

Робер рассмеялся, нимало не смутившись.

— Только в воображении господина Томпсона,— ответил он весело.— Этим званием я обязан лишь ему; и, поверьте, сам я к этому нисколько не причастен.

Робер удалился. Роже задумался, глядя ему вслед.

— Он никакой не профессор. Это очевидно. Гидом стал случайно. Очень меня интересует этот господин.

Сделав жест, как бы отгоняющий от себя надоедливые мысли, Роже спустился в каюту. Но, уже засыпая, продолжал бормотать:

— Никак не могу отделаться от мысли, что где-то уже видел этого человека. Но где?..