Вот уж кому не везло, так это несчастным клиентам «Агентства Томпсон». На Сантьягу свирепствовала одна из самых жестоких эпидемий, и уже месяц всякая связь с остальным миром была прервана. По правде говоря, болезни на острове были обычным делом. Он прозывался «моровым» не зря, об этом Робер предупреждал еще на острове Сол.

На этот раз местная болезнь протекала в особенно тяжелой форме. Обеспокоенное правительство приняло радикальные меры, чтобы убить зло в зародыше.

На всем острове, по приказу сверху, объявили строгий карантин. Конечно, корабли сохраняли право подойти к берегу, но при условии, что не покинут его, пока не кончится эпидемия и карантин, а когда это произойдет, никто знать не мог. Легко понять, что суда регулярных рейсов и корабли дальнего следования старались не загонять себя в капкан. До появления подопечных Томпсона действительно ни один корабль за последние четыре недели в гавань не вошел.

Этим объяснялись и колебания рыбаков острова Сол, во время переговоров о Сантьягу, и их моментальное исчезновение после того, как они высадили пассажиров, ночью, вдали от города. Они знали о карантине, но не хотели потерять заработок, а также оказаться здесь надолго взаперти, вдали от близких, от своего острова.

Пассажиры были в шоке. Сколько придется просидеть на этом проклятом острове?

Однако делать нечего, придется приспосабливаться к новому положению. Стали ждать, и каждый убивал время как мог.

Одни, как Джонсон и Пипербум, просто вернулись к обычной жизни и, казалось, блаженствовали. Для счастья им было достаточно: одному — ресторана, другому — кабака. А в Прае хватало и того и другого.

Их спутники в этом вынужденном заточении не видели ничего хорошего. Угнетаемые страхом заразиться, они сидели в своих номерах, не осмеливаясь даже открыть окно. Эти меры предосторожности оказались не напрасны. Прошла неделя, но никто не заболел. Зато все просто умирали от скуки.

Третьи решили не обращать внимания на эпидемию и жили себе, совершенно не принимая ее в расчет. В число смельчаков входили оба француза и американки. Они рассудили, что страх заболеть опаснее самой болезни. Вместе с Бейкером, который, вполне возможно, хотел бы заболеть по-настоящему, чтобы иметь еще одно основание для нападок на соперника, они появлялись повсюду, как если бы находились в Лондоне или в Париже.

С тех пор как они попали на Сантьягу, сестры едва ли хоть раз встретились с Джеком Линдсеем. Тот более, чем когда бы то ни было, замкнулся в своем незаметном существовании.

Элис, поглощенная другими заботами, и думать забыла о девере. Если его образ и возникал иногда в ее мыслях, она сразу гнала их. Деверь занимал ее все меньше, она готова была о нем забыть. Происшествие на Куррал-даш-Фрайаш по мере того, как проходили дни, перестало казаться таким уж значительным. Предположение о возможных новых коварных шагах Джека просто не приходило ей в голову. Под защитой Робера она чувствовала себя в безопасности.

А Робер, напротив, вспоминая о засаде на Гран-Канарии, думал о своем противнике часто. Движимый глубоко запрятанной ненавистью, Джек в тот раз покушался на него. Поэтому бездействие врага успокаивало Робера лишь отчасти, он по-прежнему не спускал с него глаз, испытывая все время тревогу.

Джек продолжал идти роковым путем. Преступный поступок на Куррал-даш-Фрайаш он совершил спонтанно, воспользовавшись благоприятным моментом. Однако после неудачи первого покушения досада в глубине его души переросла в ненависть. К ненависти прибавился страх после того, как Робер откровенно с ним объяснился. И это смешанное чувство ненависти и страха отвлекло Джека от первоначального объекта его коварных планов. На время негодяй оставил мысли о своей невестке, целиком сосредоточившись на опасном сопернике. Он даже, как мы уже знаем, устроил Роберу засаду.

Упорное сопротивление француза, героическое вмешательство господина Блокхеда еще раз нарушило замыслы Джека.

С тех пор Джек Линдсей больше не делал различия между двумя своими врагами. Элис и Робер были одинаково предметом его ненависти, обостренной до крайности. Он не предпринимал пока никаких действий, и причиной тому была постоянная бдительность Робера. Если бы представился случай, Джек, забыв о всяких сомнениях, полный решимости отыграться за свои неудачи, без колебаний устранил бы этих людей. Тогда он удовлетворил бы желание мести, а главное, стал бы богатым. Но Робер следил за ним неусыпно, и с каждым днем Линдсей все меньше надеялся на подходящий случай. Французы разгуливали с американками среди городского многолюдья так спокойно, что выводили Джека из себя.

К сожалению, Прая — не тот город, где праздный турист может найти себе много развлечений.

Город вырос на вулканической лаве, образовавшей плато. Острие плато доходило до моря и разделяло побережье на два пляжа. До города отсюда можно добраться по круто взбирающейся вверх дороге.

Внешне Прая больше напоминал африканские поселения, чем города на других островах архипелага, и это, с точки зрения путешественника-европейца, являлось единственной его достопримечательностью. Узкие, заполненные свиньями, обезьянами и домашней птицей улицы, низкие разноцветные дома и колония белых людей, большей частью государственных служащих, среди основного негритянского населения — все это было необычно.

Но через несколько дней турист, пресытившись экзотикой, уже с трудом находил для себя развлечения в городе, насчитывающем всего четыре тысячи жителей.

Европеец, пройдя по улицам европейского квартала, широким и прямым, расходящимся лучами от просторной площади У-Пелоринью, осмотрев церковь и резиденцию губернатора, стоящие друг против друга, осмотрев мэрию, тюрьму, здание суда и, наконец, больницу — совершил полную экскурсию по городу. Идти больше некуда. Здесь его и поджидает скука.

Оба француза и их спутницы быстро исчерпали запас впечатлений. Но скучнее им не стало, поскольку уму и сердцу было чем заняться. Просто теперь не было никакого определенного плана. Понемногу прогулки уступили место долгим остановкам на песчаном берегу у моря. Размеренный плеск волн навевал грезы на молчаливых Элис и Робера и вторил смеху Роже и Долли, их радостным неумолкающим голосам.

Меланхолии здесь не было места. Ни крушение корабля, ни карантин на острове не могли убить их оптимизма.

— Как хотите,— принимался иногда рассуждать Роже,— а меня забавляет, что я стал зеленомысцем — ну и словечко — мисс Долли и я, мы вполне готовы стать неграми!

— Ас лихорадкой как быть? — посмеивалась Элис.

— Какие глупости! — отвечал Роже.

— У вас ведь скоро кончится отпуск? — подыгрывал Элис Робер.

— Но я попал в чрезвычайные обстоятельства,— не терялся офицер.

— А ваши близкие, кто ждет вас во Франции?

— Мои близкие? Они здесь, мои близкие!

В глубине души Роже, конечно, не был так спокоен, как казался. Разве мог он не тревожиться при мысли о том, какой опасности подвергались каждый день его друзья и он сам в этом бедствующем краю, в городе, потерявшем стольких жителей. Но француз обладал счастливым характером не портить себе дня настоящего страхом того, что может случиться завтра. А день настоящий, на его взгляд, имел немало прелестей. Он с удовольствием пожил бы на Сантьягу, при условии, что жить здесь будет вместе с Долли. Между ними не было произнесено ни одного слова, но они были уверены друг в друге. И среди пассажиров не было человека, который не знал бы об их чувствах, настолько очевидных, что влюбленные считали излишним говорить об этом друг другу.

Миссис Линдсей больше, чем других, касалось то, что происходило у нее на глазах, но ее, по-видимому, совсем не беспокоило такое развитие событий. Она предоставила сестре ту самую американскую свободу, какой сама пользовалась до замужества. Она доверяла чистой и откровенной натуре Долли. А Роже был из тех людей, для кого внушать к себе доверие так же естественно, как дышать. Элис не сомневалась, что в Англии все завершится свадьбой, как и полагается по логике происходящего.

Элис молила небо послать в ее душу такую же умиротворенность и такую же уверенность! Они с Робером по-прежнему не понимали друг друга, и по мере того, как проходили дни, они все больше удалялись от ясного, откровенного объяснения, а ведь только это и могло вернуть им покой.

Вследствие душевного разлада в их отношениях стала заметна трещина. Они не избегали друг друга, это было не в их власти. Но, постоянно сводимые вместе какой-то непреодолимой силой, они чувствовали, оказавшись лицом к лицу, что между ними вырастает стена: гордыня одного, недоверие другой. Они обменивались вежливыми фразами, и это лишь усугубляло тягостное недоразумение. Роже наблюдал за этой отчужденностью в полной растерянности. Почему они не могут объясниться друг с другом прямо и откровенно? Все мнимые трудности, все внутренние споры с самими собой, по мнению Роже, были пустяковыми. Этого не принимал открытый характер офицера. Будь он королем, он мог бы полюбить дочь бедняка с таким же легким сердцем, как влюбился бы в королеву, будучи бедняком.

После целой недели молчаливой, не находящей разрешения размолвки Роже рассудил, что больше смотреть на это он не желает, и решил, как говорится, не церемониться. Под каким-то предлогом он увел однажды утром своего соотечественника на Большой пляж, совершенно безлюдный, и, усевшись на огромный камень, приступил к решительному объяснению.

В то утро миссис Линдсей вышла на прогулку одна. Ей хотелось неторопливо подумать о том, что с ней происходит. Элис в задумчивости направилась к Большому пляжу, ей нравилась пустынность этого места. Устав от ходьбы по песку, она присела, выбрав место, назначенное ей судьбой, и задумалась.

От размышлений ее отвлекли голоса. По другую сторону камня, к которому она машинально прислонилась, разговаривали двое. Миссис Линдсей узнала в собеседниках Роже де Copra и Робера Моргана.

Ее первым побуждением было выйти к ним. Но разговор ее заинтересовал и помешал себя обнаружить. Элис прислушалась.

Робер последовал за своим соотечественником совершенно безучастно. Он шагал, пока шел Роже. Он сел, когда Роже решил сесть. Но офицер знал, каким образом можно вывести своего невозмутимого спутника из спокойного состояния.

— Уф! — сказал он останавливаясь.— Ну и жарко же на этом чертовом острове. Не передохнуть ли немного? Что вы на это скажете, дорогой Грамон?

«Грамон»?..— удивилась Элис по другую сторону камня.

Робер молча принял предложение.

— Ну что,— продолжал Роже,— надолго мы здесь останемся?

— Не мне следует задавать этот вопрос,— ответил Робер, пытаясь улыбнуться.

— А я другого мнения,— ответил Роже,— ведь если задержка на этом зеленомысском острове никого особенно не радует — Боже мой, ну и имечко,— то для миссис Линдсей и для вас она должна быть особенно тягостной.

— Это почему? — спросил Робер.

— Как, разве то, в чем вы открылись мне на Канарском побережье, неправда?

— Нет, все правда,— ответил Робер.— Но я не понимаю...

— В таком случае все совершенно ясно,— прервал его Роже.— Если вы все еще любите миссис Линдсей... ведь вы любите ее, да?

— Конечно! — вздохнул Робер.

— Прекрасно! Продолжаю: если вы любите миссис Линдсей и при этом твердо решили не признаваться ей в этом, то пребывание на африканских скалах не может быть привлекательным ни для нее, ни для вас. Ведь достаточно посмотреть на вас обоих. У вас такой вид, будто вы черта хороните. Вы даже разговариваете друг с другом сквозь зубы. Простите за выражение, оба вы — как те кошки, которые не решаются достать из огня каштаны, когда они уже испеклись. Как вы, сударь, не замечаете того, что видят все, а именно: миссис Линдсей смертельно скучает и горячие сердечные признания были бы очень кстати.

— Дорогой мой де Сорг,— сказал Робер взволнованно,— как вы можете шутить над этим. Вы-то знаете мои мысли, вы в курсе моего положения и должны понять, почему я так щепетилен...[136]

— Ладно, ладно! — прервал его Роже.— Все равно смотреть, как вы без надобности мучаете себя, невыносимо, тогда как, в сущности, все очень просто, знаете ли!

— Так что же я должен, по-вашему, делать? — спросил Робер.

— Боже мой! Я не могу давать вам советы, мой дорогой. В подобных случаях каждый действует соответственно своему темпераменту. Почему бы вам не быть самим собой, то есть веселым, любезным, любящим? Все остальное получится само собой. Посмотрите на нас с Долли. Мы похожи на влюбленных из мелодрамы?

— Легко вам говорить,— заметил Робер с горечью.

— Хорошо! — согласился Роже.— Тогда действуйте решительно. Сжигайте корабли. Как только мы вернемся, идите к миссис Линдсей, как идут на штурм крепости, и скажите ей обо всем без фиоритур[137]. Не умрете же вы от этого, черт побери! Увидите, что она скажет вам в ответ.

— Ответ, каким бы он ни был, меня бы не испугал, если бы я считал себя вправе заговорить с ней об этом.

— Но почему? Все из-за какой-то ерунды, вашего состояния? Но ведь вы можете предложить ей взамен нечто не менее ценное! Сейчас вы под другим именем, но вы снова станете маркизом де Грамоном, когда захотите. А маркизы пока еще на улице не валяются, насколько мне известно.

Робер взял за руку своего соотечественника и проговорил:

— Все, что вы сказали, дорогой мой де Сорг, подтверждает, что вы верный друг. Но поверьте, лучше эту тему не обсуждать. Я слышал, что сделка, о которой вы говорите, считается в обществе вполне допустимой. Тем не менее мне это не подходит, что поделаешь.

— Сделка! Сделка! — проворчал Роже, не собираясь соглашаться.— При чем здесь сделка, если вами движет вовсе не денежный интерес?

— Верно,— ответил Робер,— но миссис Линдсей-то об этом не знает.

— Ну потрудитесь же уверить ее в этом. Что бы ни случилось, все будет лучше, чем так себя изводить, не говоря уже о самой миссис Линдсей.

— Миссис Линдсей? — повторил Робер.— Не понимаю...

— А если и она в вас влюблена? — прервал его Роже.— Вы об этом подумали? Не может же она, в конце концов, заговорить первой.

— Вы приводите этот довод уже второй раз,— грустно заметил Робер.— Следует полагать, что вам он кажется очень важным. Если бы миссис Линдсей любила меня, это бы много изменило, конечно. Но миссис Линдсей не любит меня, а у меня хватает здравого смысла понимать, что она не полюбит меня никогда, тем более что я ничего для этого не предпринимаю.

— Вполне возможно, именно по этой причине...— пробормотал Роже сквозь зубы.

— Что вы сказали?

— Ничего, вернее, я говорю, что ваше ослепление феноменально. Но допустите на мгновение, что миссис Линдсей действительно испытывает к вам чувства. Значит, чтобы в это поверить, вы хотели бы услышать об этом от нее самой?

— Возможно, что и этого будет недостаточно,— ответил Робер.

— Ну и ну! — изумился Роже.— Даже после этого вы бы продолжали сомневаться?

— Нет, я бы не смог не поверить, но слова не всегда передают истину. И в глубине души у меня сохранилось бы сомнение. Миссис Линдсей обязана мне жизнью, а для таких созданий, как она, подобные обязательства священны. Я бы стал думать, что это не любовь, а просто деликатное выражение признательности.

— Неисправимый глупец! — воскликнул Роже, глядя на своего друга круглыми от удивления глазами.— Сознаюсь, я бы не смог так долго перечить своему счастью. Чтобы снять замки с вашего языка и заставить вас заговорить, нужно ждать конца путешествия. Может быть, страх навсегда потерять миссис Линдсей победит вашу гордыню.

— Не думаю,— сказал Робер.

— Посмотрим,— завершил разговор Роже поднимаясь.— А пока я заявляю, больше так продолжаться не может. Я пойду сейчас к капитану Пипу и обещаю, что мы с ним изобретем какой-нибудь способ потихоньку уехать. Какого черта! На рейде ведь стоят Корабли!

Оба француза пошли в сторону города, Элис проводила их взглядом. Следы меланхолии[138] исчезли с ее лица. Она знала правду, и эта правда ей нравилась. Больше нельзя было сомневаться, ее любят, любят любовью, какую только женщина может себе пожелать, любят ее самое. И ни одно постороннее соображение не примешивается к этому искреннему чувству.

Ее обрадовало и то, что теперь устраняется еще одна помеха в ее отношениях с Робером. Конечно, ее влекло к Роберу Моргану и до того, как ей случайно открылись обстоятельства его благородного происхождения. Она всегда была уверена, что Робер скрывает какую-то тайну, вроде только что открывшейся ей не совсем обычным образом. Тем не менее предрассудки в обществе имеют такую силу, что сердечная склонность, которой она не могла противостоять, до сих пор доставляла ей больше грусти, чем радости. Любить переводчика, будь он сто раз профессор, казалось богатой американке совсем не простым делом. С тех пор, как они покинули “Мадейру, ее аристократическая гордость постоянно боролась с чувством, и из-за этой постоянной внутренней борьбы Элис все время была не в своей тарелке.

Теперь все встало на место. Они были одного положения в обществе. Трудность теперь была только в том, чтобы победить в Робере его щепетильность. Но Элис это не очень беспокоило. Она знала, какой силой убеждения обладает от природы женщина, когда она любит и любима. Впрочем, решительные объяснения будут не на этом острове. И кто знает, вдруг Элис каким-нибудь образом сможет расплатиться с Робером по счету признательности за то, что он спас ей жизнь. Тем самым она приобретет в его глазах свободу своего сердечного выбора.

Роже сделал, как обещал. Он сообщил капитану о своих планах побега, и не стоит говорить, как жадно ухватился за эту мысль старый моряк. Он только хотел посвятить Томпсона и других пассажиров в их планы. Это было настолько естественно, что Роже даже не пришло в голову против этого возражать.

План был принят сразу и единодушно. Одними — потому, что им надоел этот город, слишком хорошо изученный, другими — потому, что их приводило в ужас количество похоронных процессий, они все время видели это из окон. Но мужество и терпение кончилось у всех.

Мнением двух пассажиров, однако, пренебрегли. Судно собирались в избытке загрузить напитками и съестным. Зачем в таком случае спрашивать согласия Джонсона и Пипербума?

Решение было принято, теперь предстояло его выполнить.

Хотя корабли на рейде действительно стояли, но речь могла идти всего о трех парусниках водоизмещением от семисот до тысячи тонн. При этом даже несведущий человек заметил бы, что они о^ень ветхие. Очевидно, все корабли, способные плавать, вышли в море до объявления карантина, и в порту остались лишь негодные суденышки.

К тому же не следовало упускать их виду, что отплытие, если оно окажется возможным, должно произойти тайно. А каким образом можно скрытно переправить на корабль сотню пассажиров, а также погрузить запасы пищи и всего необходимого?

Капитан Пип решение этой трудной задачи взял на себя, и ему предоставили полную свободу действий.

Как он организовал дело? Капитан не вдавался в подробности, но уже к следующему утру собрал массу сведений и сообщил их потерпевшим кораблекрушение на Черном пляже.

Из трех кораблей на рейде два были годны только на то, чтобы их порубить на дрова, «на плохие дрова»,— дал свою оценку капитан. Что же до третьего, именуемого «Санта-Мария», то это, конечно, старое судно, изрядно изношенное, но в самом крайнем случае на него положиться можно, не выглядя при этом сумасшедшим. Тем более что путешествие продлится, очевидно, недолго.

Обойдя на корабле все уголки, капитан решился прощупать настроение хозяина судна и не встретил здесь трудностей. Хозяин был предупредителен и сразу пошел ему навстречу. Из-за карантина всякое сообщение между островами прекратилось неизвестно -на какой срок. Но с владельцем судна можно был договориться на достаточно приемлемых условиях.

Относительно решения, которое следовало принять каждому, капитан заявил, что не хотел бы давать никаких советов. Он даже не собирался скрывать, что в случае ухудшения погоды плавание станет небезопасным. Каждый имеет право выбрать наименьшую для себя опасность: лихорадка или море.

Капитан отметил также, что риск значительно уменьшится, если высадиться в каком-нибудь порту Испании или Португалии, а не идти через Бискайский залив. При этом большая часть пути пройдет в зоне пассатов, где погода портится редко. В конце концов капитан сказал, что лично он — сторонник скорейшего отплытия, и поклялся, что предпочитает утонуть в море, чем умереть здесь от лихорадки или от скуки.

Обсуждение длилось недолго. Все единогласно решили уезжать и поручили капитану сделать необходимые приготовления. Он обещал, что все подготовит в четыре дня, и в городе никто ничего не заметит.

Но прежде следовало договориться с владельцем судна, и это была забота Томпсона. Все кинулись искать Главного Администратора. Томпсон только что был здесь и вдруг пропал.

Туристы, не в силах сдержать возмущение, решили передать полномочия дезертира одному из пассажиров и направить того на переговоры с хозяином судна. Задача нового администратора — договориться о самых подходящих для всех условиях. Выбрали, естественно, Бейкера. Опыт этого джентльмена, особенно в подобных делах, прямо указывал на него как на лучшую кандидатуру.

Бейкер не отказался взять на себя функции своего соперника и сразу отправился вместе с капитаном к хозяину судна.

Через два часа он вернулся.

Дело было улажено и подписано. Договорились обо всем. К концу переговоров сошлись на шести тысячах франков. За эти деньги корабль будет в распоряжении туристов, пока они не доберутся до Европы. Позже хозяин сам распорядится судном так, как посчитает целесообразным. Туристам, таким образом, не придется думать о том, как вернуть корабль обратно. Не нужно беспокоиться и об экипаже. Рядовой состав «Симью» соглашался заступить на службу, не требуя никакого вознаграждения, кроме возможности уплыть на этом корабле и получать еду в течение всего путешествия С оснасткой «Санта-Марии» все оказалось в порядке. Паруса находились на реях. Необходимо было лишь кое-что переоборудовать внутри, чтобы разместить пассажиров в кают-компании и на твиндеке[139], запасти также продовольствие, чтобы хватило на месяц пути. Во всем этом им обещал свою поддержку хозяин «Санта-Марии». Под каким-то не вызывающим подозрений предлогом он взялся быстро отремонтировать корабль силами своих рабочих и тайно достать для путешественников продукты. Матросы «Симью» обязались по ночам перевезти их на корабль.

Собравшиеся одобрили этот план. С тем и разошлись, а капитан сразу взялся за дело.

Итак, нужно потерпеть еще четыре дня. В обычных условиях это нетрудно. Но четыре дня тянутся бесконечно долго, когда им предшествует целая неделя, прожитая в страхе или в скуке.

Провели эти дни так же, как и предшествующие: одни — запершись у себя в комнатах, другие — вы догадываетесь, кто — в бесконечном застолье, третьи — в прогулках, придумывая разные маршруты.

Джек Линдсей по-прежнему не попадался на глаза, и миссис Линдсей со своими постоянными спутниками обошли все окрестности города Вилья-да-Прая. Было видно, что Элис обрела то душевное равновесие, которое отличало ее в начале путешествия.

О длительных экскурсиях в глубь острова, куда вели плохие дороги, нечего было и помышлять. Но окрестности Вилья-да-Прая были вполне доступны, и четверо наших туристов исходили их во всех направлениях.

Один день посвятили городу Рибейра-Гранди — бывшей столице острова и всего архипелага. Он был взят и разрушен французами в 1712 году. Рибейра-Гранди расположен в еще более гиблом месте, чем Ла-Прая. С тех пор он так и не смог оправиться от поражения, да и число жителей там все уменьшалось. Сердца молодых людей невольно сжимались, когда они ходили по пустынным улицам разоренного города.

В следующие дни обошли многочисленные долины вокруг столицы. Населены эти плохо обрабатываемые земли почти исключительно неграми, христианами и язычниками одновременно. А вокруг — растения, известные здесь от веку: пальмы, банановые деревья, гуайява, кокосовые пальмы, папайя, тамариндовые деревья. В тени их разбросано множество африканских хижин.

В эти четыре последних дня судьба, доселе спасавшая пассажиров от эпидемии, видно, отвернулась от них. Второго июля господин Блокхед и сэр Джордж Гамильтон проснулись с тяжелой головой. Во рту у них пересохло, везде болело, земля кружилась перед глазами. Сразу вызвали врача. Тот быстро поставил диагноз: тяжелый случай гуляющей по городу лихорадки. Для остальных это стало причиной новых страхов. Каждый думал про себя: когда же моя очередь?

А на следующий день предстояло отплытие. Утром туристы с трудом узнали место, где они находились. Небо стало ярко-желтого цвета, контуры предметов еле-еле проступали в туманной дымке непонятного происхождения, дрожали в разогретом воздухе.

— Восточный ветер принес песок,— объяснили туземцы.

И верно, за ночь ветер сменил направление, он дул теперь не с северо-запада, а с востока.

Не изменит ли планы капитана Пипа эта внезапная перемена ветра? Нет, тем же вечером он сообщил, что последние приготовления закончены и можно отправляться. Пассажиры, со своей стороны, также подготовились. С тех пор как было принято решение об отплытии, они каждый день выносили из гостиницы свой багаж по частям, а матросы ночью переправляли его на «Санта-Марию». В номерах остались лишь пустые чемоданы. Забрать их с собой оказалось невозможно. Это было бы слишком подозрительно, но подобные мелкие неприятности не стоили внимания.

— Впрочем,— предупредил Бейкер,— Томпсону придется заплатить нам за чемоданы, как и за все остальное.

Возможно, Томпсону действительно предстояло отвечать по всем пунктам длинного обвинительного приговора Бейкера, но администратора нигде не было, и осуждение могло быть только заочным. Что с ним случилось? Никто не мог ответить на этот вопрос. Очевидно, он сбежал, чтобы не выполнять свои обязательства и не платить за возвращение своих подопечных домой.

Впрочем, никого не беспокоило, что с ним. Раз ему так нравится Сантьягу, пусть остается здесь, вот и все!

Отплывать предстояло тайно, потому и переправляться на корабль можно было только ночью. В одиннадцать вечера, в час, назначенный капитаном, все собрались на Черном пляже, в том месте, где скала выступала в море и прибой был не таким сильным. Сразу начали погрузку на корабль.

Гамильтона и Блокхеда отправили на «Санта-Марию» первыми, хотя вначале едва не оставили на Сантьягу. Многие открыто противились тому, чтобы забирать с собой больных. Роже и обе американки изо всех сил пытались помешать принятию такого жестокого решения, но ничего добиться не могли, пока капитан Пип не бросил на чашу весов весь свой авторитет. Он заявил, что откажется вести корабль, если хоть один из тех, кто находился на «Симью», останется за бортом.

Таким образом, Гамильтон и Блокхед покинули острова Зеленого Мыса вместе со всеми, даже не осознавая этого факта. Накануне их состояние значительно ухудшилось. Они бредили, не приходя в сознание, и было сомнительно, что удастся довезти их до Англии.

На «Санта-Марии» находилось всего две шлюпки и, чтобы перевезти всех, потребовалось несколько рейсов. Бейкер стоял у трапа, он, выполняя свои обязанности администратора, указывал каждому предназначенное ему место.

Конечно, жалеть о «Симью» имелись все основания. В наспех оборудованных помещениях было не слишком удобно. Если дам разместили в крохотных, но все же каютах, то мужчинам приходилось довольствоваться общим дортуаром, устроенным в трюме.

Шлюпки несколько раз проделали путь от берега до корабля без приключений. Никто на острове не заметил передвижения большого количества народа. Когда шлюпки в последний раз благополучно отчалили и вернулись на «Санта-Марию», Бейкер, стоящий на своем посту, вдруг отпрянул от неожиданности: замешавшись среди пассажиров и стараясь остаться незамеченным, на палубу соскочил Томпсон.