Лас-Пальмас и Санта-Крус разделяют почти пятьдесят миль. «Симью» снова шел с нормальной скоростью в двенадцать узлов и для преодоления этого расстояния потребовалось четыре часа. Уже в половине четвертого он бросил якорь в порту возле столицы Тенерифе.

Между Санта-Крусом, Лас-Пальмасом и Европой налажено регулярное сообщение. Многочисленные пароходные линии соединяют его с Ливерпулем, Гамбургом, Гавром, Марселем и Генуей. Связь с различными островами архипелага каждые два месяца обеспечивает местная компания.

Подступы к Санта-Крусу, расположенному амфитеатром в окружении гор, очень живописны и могут выдержать сравнение с Лас-Пальмасом. Однако пассажиры остались равнодушны к очарованию этого города. Чудо стало привычным. Город ничем не отличался от других, уже виденных. Привлекал пассажиров только знаменитый пик Тейде, более известный под названием Тенерифе, подъем на него был гвоздем программы. Вот это казалось необычным! Уже само предвкушение подобной экскурсии значительно повышало акции Томпсона.

Но экскурсия на Тенерифе была связана с самыми непредвиденными сложностями. Пик прятался за плотной завесой облаков, непроницаемых даже для сильных подзорных труб. Эта помеха делала пик еще более загадочным и возбуждала любопытство будущих покорителей. Все говорили только о нем, и Томпсону без труда удалось убедить одержимых этой мыслью пассажиров отказаться от возвращения в Санта-Крус.

Молодая пара была не из их числа. Прежде чем якорь коснулся дна, молодожены незаметно сошли на берег и исчезли, намереваясь появиться лишь к отплытию.

Томпсон, учитывая всеобщее равнодушие к столице Тенерифе, отказался от сухопутного маршрута, означенного в программе, и предложил идти морем до города Оротавы, отправного пункта восхождений. Тем самым он надеялся сэкономить на транспорте.

Предложение не встретило возражений, и, поскольку отплытие приходилось на другой день, большая часть туристов решила остаться на борту.

Однако некоторые путешественники не разделяли этого равнодушия к городу. Ими были все те же: Элис Линдсей вместе с сестрой, их неразлучный спутник Роже де Сорг, Саундерс со своим блокнотом и строго придерживающийся программы сэр Гамильтон с семьей. Как только «Симью» стал на якорь, они сошли на берег, чтобы идти до Оротавы сушей. Поскольку на сей раз Джек Линдсей не счел нужным присоединиться к экскурсии, Робер также решил остаться на борту. Но Роже попросил Томпсона возложить на Робера обязанности переводчика, ибо его помощь, как уверял де Сорг, окажется необходимой. И Робер вошел в состав небольшой группы, лишенной, увы, тех, кто был ее гордостью.

Да и могло ли быть на сей раз иначе? Был ли способен мистер Абсирфус Блокхед проявить свои незаурядные способности восхищаться всем на свете, если вот уже двадцать часов он спал так крепко, словно и не собирался просыпаться? Могли ли очаровательные дочери заменить отца, если они возлежали, боясь перевернуться на спину?

Тигг коварно воспользовался их плачевным положением. Он покинул «Симью» и, разумеется, во время экскурсии держался вблизи мисс Маргарет Гамильтон.

Стояла изнурительная жара. По совету Робера решили вечером отправиться в Ла-Лагуну, бывшую столицу острова, чтобы заночевать. Считалось, что там нет свирепствующих в Санта-Крусе комаров.

Туристы ограничились беглым осмотром города. Они прошли по широким улицам мимо домов, иногда расписанных по итальянской моде, пересекли площадь Конституции. В центре ее возвышался обелиск из белого мрамора, охраняемый изваяниями четырех гуанчских королей. В пять часов туристы сели в комфортабельные автобусы и скоро были в Ла-Лагуне.

Расположенный на высоте пятисот двадцати метров, город славился мягким климатом, и действительно, там не было комаров. Эти преимущества превратили город в место отдыха жителей Санта-Круса, которые искали покоя в тени больших деревьев, среди эвкалиптов.

Несмотря на свои несомненные климатические достоинства, город пребывал в упадке. В хорошем состоянии были там только две церкви, но встречалось множество разрушающихся памятников. На мостовых и даже на крышах домов зеленела трава.

Следующим утром эту разочаровавшую всех королеву острова туристы покидали на дилижансе[111], ежедневно совершающем два рейса между Ла-Лагуной и Оротавой туда и обратно.

Пять задыхающихся кобыл тянули повозку с трудом. Поэтому тридцать километров, отделяющих Ла-Лагуну от Оротавы, преодолевали четыре часа. Дидижанс проехал мимо Такоронте, где находится музей с любопытной коллекцией мумий гуанчей, а также коллекцией оружия и орудий труда этого исчезнувшего народа. Проехали карьер из вулканического шлака Мантасу, его название сохранило воспоминание о давнем кровавом сражении, Викторию — место другой древней битвы, и вот наконец Санта-Урсула.

При выходе из этого городка дорога устремляется к долине Оротавы, которую знаменитый путешественник Гумбольдт считал прекраснейшей в мире.

В самом деле, трудно вообразить себе более гармоничное зрелище. Направо — бескрайний простор моря, налево — нагромождение диких остроконечных горных пиков, отрогов вулкана, его «сыновей», как называет их выразительный народный язык. А отец, сам Тейде, возвышается на заднем плане. И между морем и горными вершинами среди невообразимого буйства зелени простирается Оротавская долина.

По мере продвижения вперед вершина Тейде казалась все меньше. Она исчезла в тот момент, когда стали различимы дома двух Оротав: города, в пяти километрах от моря, и порта, расположенного ниже. Одновременно с прибытием в город экипажа у порта остановилась дымящаяся точка: своих пассажиров доставил «Симью».

Экипаж приблизился к комфортабельной на вид гостинице. «Отель гесперид»[112] — указывала золотая надпись на фасаде. Робер, первым спрыгнувший на землю, был обрадован, услышав приветствие на родном языке. «Отелем гесперид» владел француз. Он был взволнован, обнаружив среди прибывших своих соотечественников. Как же он старался для них! Как хлопотал, готовя завтрак! Хорошо знакомые с кулинарным искусством «Симью», туристы не хотели больше туда возвращаться. Французская кухня одержала победу.

После настоящего пиршества Робер быстро направился в порт, чтобы договориться с Томпсоном о завтрашней экскурсии. Он вернулся с двумя повозками, груженными провизией.

Было почти четыре часа пополудни,— времени, для того чтобы организовать экскурсию, не хватало. К счастью, Роберу помог любезный хозяин «Отеля гесперид». Этот превосходно осведомленный человек дал много ценных советов. Оставалось лишь следовать его рекомендациям. Однако за день с делами не управились, понадобился еще и вечер. Поглощенный хлопотами, Робер не появился за обедом.

Обед превзошел завтрак. Пассажиры «Симью» спрашивали себя, не снится ли им это все, и вопросительно поглядывали на Томпсона. Уж не подменили ли администратора? Еще немного, и ему стали бы аплодировать, забыв недавние недоразумения.

Но был среди них один, кто не сдавался и не обольщался видимостью.

— Надо полагать, что саранча не достигла Тенерифе,— произнес Саундерс нудным голосом.

— О! Она никогда не залетает дальше Гран-Канарии,— ответил не заподозривший подвоха хозяин.

Саундерс бросил на него гневный взгляд. Что за нужда в его комментариях! Однако этот ответ в известной степени оправдывал Томпсона, и он не прошел мимо внимания туристов. За ночь хорошее настроение укрепилось. Выспались с комфортом, поели с удовольствием и на рассвете восьмого июня в прекрасном расположении духа стали готовиться к отъезду. С шести утра их уже поджидала настоящая армия: пехота и кавалерия.

Исключая нескольких дезертиров, ранее отбывших на рейсовом пароходе в Англию, на борту «Симью» вместо шестидесяти пяти осталось только пятьдесят девять пассажиров. В силу обстоятельств армия несла все новые потери, и сейчас ее численный состав сократился до пятидесяти одного.

Молодая пара, по своему обыкновению, исчезла сразу же по прибытии в Санта-Крус. Было очевидно, что они появятся лишь перед самым отъездом. Затем Джонсон. Что удерживало его на борту «Симью»? Никто не сумел бы ответить на этот вопрос, ибо Джонсон не унижался до того, чтобы оправдывать свои поступки, если предположить, что он вообще был на это способен. Он просто остался на борту. Возможно, он не знал, что «Симью» стоит на якоре. Разве не испытывал он постоянную качку и на море, и в порту, и на суше? Миссис Джорджине Блокхед с юным Абелем пришлось стать сиделкой при страдающих радикулитом муже и двух дочерях.

Поэтому Робер взял на себя заботу только о пятидесяти одном туристе.

В начале колонны шли мулы: на каждого путешественника приходилось по мулу. Эти выносливые животные особенно отличались на крутых и нехоженых тропах, ведущих к Тейде. Затем следовали двадцать лошадей, груженных одеялами и провизией. Таким образом, четвероногие в количестве семидесяти одного составляли кавалерию.

Не менее внушительно выглядела пехота погонщиков: двадцать для вьючных лошадей и двадцать в помощь женщинам, затем двадцать проводников каравана под командованием Игнасио До-рты. За Игнасио важно вышагивал Томпсон, затем Робер. В присутствии множества людей он был спокоен и мог позволить себе отойти от Элис. Потом длинной цепочкой шли пассажиры, охраняемые одиннадцатью проводниками и двадцатью погонщиками. Шествие замыкали лошади, их вели остальные двадцать погонщиков.

Хотя жители Оротавы и привыкли уже к подобным зрелищам, это восхождение вызвало живое любопытство. Кавалькада, направляясь к склонам Монте-Верде, проходила при большом стечении народа.

Все это прекрасно организовал Робер. Однако заслуга приписывалась исключительно Томпсону, и именно ему предстояло оплачивать расходы. Это повышало его акции[113] администратора. Превосходная организация экскурсии подняла туристам настроение. Если воспоминания о недавних неурядицах и не изгладились из памяти, то, во всяком случае, значительно поблекли. Впрочем, все способствовало душевному покою. Стояла восхитительная погода, дул свежий бриз, тропа была легкой. Даже Саундерс расчувствовался.

Но резким усилием воли он стряхнул с себя эту слабость. Что такое! Неужели он так глупо признает себя побежденным? Разве может одна удачная экскурсия стереть из памяти десять других, совершенно не организованных? Впрочем, окажется ли она удачной? Что-нибудь, конечно, случится до возвращения в Оротаву. Поживем — увидим. Саундерс решительно хрустнул суставами и придал своему лицу высокомерное выражение.

Гора Монте-Верде своим названием обязана соснам, покрывавшим ее в былые времена. Теперь остались лишь отдельные экземпляры. В тени каштанов и уцелевших сосен кавалькада двигалась вперед по красивой тропе, окаймленной цветущей геранью и остроконечными агавами. По другую сторону раскинулись виноградники, поля, засеянные зерновыми культурами. На высоте тысячи метров вступили в чащу древовидного вереска. Игнасио Дорта подал знак остановиться на привал. Все уселись завтракать в прозрачной тени ракитника. Было десять часов утра. Саундерсу пришлось отметить, что завтрак оказался на должной высоте. Несмотря на небольшую усталость, сотрапезники продолжали пребывать в приподнятом настроении благодаря хорошему аппетиту. Они восторгались легкостью восхождения. Саундерс, слушая это, в душе молил Провидение ниспослать трудности. Внял ли его недобрым пожеланиям тот, кто вершит судьбами агентств? Во всяком случае, они скоро осуществились.

После завтрака довольные туристы с веселыми шутками снова отправились в путь, но характер дороги изменился. Вступив в ущелье Портильо, они начали находить подъем уже не таким легким. Начались бесконечные повороты. Зажатая между крутыми откосами и прорезаемая глубокими оврагами, тропа оказалась усыпанной шлаком и пемзой: мулы то и дело спотыкались.

Скоро подъем стал просто изнурительным. Когда же кончится эта адская тропа?

Но одни повороты сменялись другими, овраги — оврагами, а цель не приближалась. Не обошлось без падений, не имевших, правда, последствий, и это охладило пыл самых выносливых. Многие подумывали, не вернуться ли назад, но пока ни один на это не решался. Первым беглецом стал пастор Кули. Он внезапно повернул поводья и, не оглядываясь, спокойно затрусил на Оротаву.

О, пагубное воздействие примера! Старые леди и джентльмены почувствовали при этом зрелище, как их покидает мужество. С каждой минутой число отступников увеличивалось. Уже растаяла добрая треть каравана, когда часа через два утомительного восхождения взорам самых стойких предстал пик Тенерифе, дотоле скрывавшийся за поворотами. Они вступили на небольшое плато горы Эстансия-де-ла-Сера.

В светлом одеянии из пемзы, испещренном черными потоками лавы, пик, вершину которого закрывали облака, одиноко возвышался правильным конусом посреди необозримой равнины. Обращенные к нему горы, как бы молитвенно склонившись перед своим господином, образовали округлые границы равнины. И только на западе гряда гор ломалась, оседала, и там блестело на солнце далекое море.

Это возвышенное зрелище решило судьбу экскурсии. Раздались возгласы «ура». Томпсон скромно раскланялся. Он полагал, что снова вернулись прекрасные времена, когда колонна подчинялась ему беспрекословно. Разве не завоевал он снова всеобщее расположение?

Администратор обратился к туристам.

— Господа,— его рука, казалось, преподносит всем в дар колоссальный конус горы,— вы можете еще раз убедиться, что агентство, смею вас заверить, идет на любые расходы ради клиентов. Если вам будет угодно, мы соединим приятное с полезным, и господин профессор Морган расскажет немного о панораме, которой мы имеем счастье любоваться.

Робер, весьма удивленный этим неожиданным предположением, тотчас напустил на себя строгий вид, вид «чичероне»[114], как он мысленно выражался.

— Дамы и господа,— обратился он к туристам, образовавшим круг,— перед вами равнина Лас-Канадас, бывший кратер, заполненный вулканическими породами. В центре кратера накопилось столько вулканического шлака, что образовался пик Тейде, достигающий тысячи семисот метров высоты. Вулканическая деятельность затихла, но не прекратилась. Вы сейчас увидите у оснований конусов дымовые трещины для выхода подземных сил. Туземцы называют их «Ноздри вулкана».

Пик Тенерифе достигает высоты трех тысяч восьмисот восьми метров. Это самый высокий вулкан на земном шаре. Такие размеры не могут не поражать воображение. Первые европейские путешественники считали Тенерифе самой высокой вершиной мира и приписывали ему более пятнадцати лье в высоту. Гуанчи, коренное население островов, обожествляли вулкан. Они поклонялись ему, приносили в жертву обитающему в глубине кратера злому духу Гуайате тех, кто нарушил слово или совершил нехороший поступок.

— Уж не рассчитывает ли мистер Томпсон туда подняться,— прервал Моргана хриплый голос; по неповторимым интонациям каждый узнал Саундерса, и все почувствовали неловкость. Робер замолчал, а Томпсон не счел уместным просить его о продолжении. По знаку администратора Игнасио Дорта объявил отправление. Туристы двинулись к равнине Лас-Канадас.

Переход начали бодро. Размеры равнины казались не такими большими, и никто не сомневался, что путники достигнут основания конуса менее чем за полчаса. Однако полчаса прошло, а цель приблизилась мало. Уверенность, что путешественники вот-вот дойдут до конуса, оказалась иллюзией, до него еще далеко.

К тому же под ногами были сплошные бугры и расщелины, а из растительности попадались лишь редкие, скудные рощицы ретамас[115].

— Господин профессор,— спросил у Робера один из туристов,— сколько потребуется времени, чтобы пересечь это ужасное плоскогорье?

— Около трех часов, сударь,— ответил Робер.

Туристы призадумались.

— А после перехода через плоскогорье на каком расстоянии мы будем от вершины? — снова спросил обеспокоенный турист.

— Около тысячи пятисот метров по вертикали,— лаконично ответил Робер.

Надо признать, что прогулка уже не казалась приятной. На этой высоте становилось прохладно, хотя солнце в разреженном воздухе светило ярко. Туристы, подогреваемые спереди и охлаждаемые сзади, весьма сдержанно оценивали подобную компенсацию.

Нанта путешественники постепенно начинали испытывать все большие неудобства. Еще более ослепительная, чем снег, пемза, по которой они ступали, отражала лучи солнца как зеркало, причиняя боль глазам. Роже, прихватив по совету Робера несколько темных очков, смог оградить себя и американок от возможных неприятностей. Но мало кто из попутчиков принял подобную предосторожность. В результате начавшаяся у многих офтальмия[116] вынудила их отступить. Призадумались и другие; цель все еще казалась далекой, и вот большая часть всадников, не то опасаясь за зрение, не то из-за усталости, благоразумно повернула назад на Оротаву.

Робер шел во главе каравана рядом с Игнасио Дортой. Задумавшись, он за все три часа перехода через равнину не произнес ни слова. И лишь после того, как достигли вершины Белой горы, крайнего отрога пика, высотой в две тысячи четыреста метров, он оглянулся. И увидел, насколько уменьшился караван. Теперь он состоял, самое большее, из пятнадцати туристов. Численность погонщиков также претерпела пропорциональное уменьшение.

— Английский караван,— прошептал Роже на ухо своему другу,— безусловно, представляет собой тело, имеющее самую низкую температуру плавления. Беру на заметку это наблюдение из области химии.

— В самом деле! — засмеялся Робер.— Но я полагаю, что процесс закончился.

Однако события вскоре доказали обратное. Теперь надо было идти на штурм конуса по тропе такой крутизны, что лошади и мулы, казалось, не смогут удержаться. Многие бесстрашные туристы при этом зрелище отступили и под предлогом крайней усталости решительно заявили о своем желании возвратиться в Оротаву самым кратким путем. Напрасно Томпсон настаивал, напрасно изощрялся в красноречии, он встречал лишь энергичное сопротивление, выраженное отнюдь не самым любезным образом.

Предпринимать подобную экскурсию было безумием. Мог ли здравомыслящий человек предложить такое не профессиональным альпинистам, а обыкновенным людям?

Раскаиваясь в том, что три часа назад поверили в успешное завершение экскурсии, путешественники смеялись над собой: как они допустили мысль, что Томпсон способен на разумные действия?

Пришлось отпустить разочарованных, предоставив им часть проводников и лошадей, груженных провизией. После этого Томпсон незамедлительно начал восхождение, не дав своим оставшимся сторонникам времени опомниться.

Разумеется, в первом ряду фигурировал Ван Пипербум из Роттердама. Он словно тень в течение двух недель ни на шаг не отставал от своего начальника. Возможно, таким образом он намеревался отомстить Томпсону. Чрезвычайно раздраженный администратор не мог отделаться от этого живого упрека. Когда он шел, Пипербум следовал за ним по пятам, когда говорил, голландец смотрел ему в рот. Передышка наступала лишь в ночные часы.

На сей раз, как и всегда, Пипербум был на своем месте. Его мул мог бы жевать хвост томпсоновского мула.

Если седок и верховое животное, вопреки старой поговорке, не всегда одна скотина, то еще более верно то, что у них две головы, то есть различные и нередко противоположные желания. И если Пипербум собирался карабкаться за своим вожатым по склону горы до самой вершины, то его мул придерживался другого мнения. Пройдя десять шагов, он категорически отказался сделать одиннадцатый. Животное находило свою ношу слишком тяжелой.

Исчерпав все физические и словесные доводы, проводники ухватили упрямца за удила, но он, по-видимому, принял бесповоротное решение и не поддавался. Наконец мулу надоели вольности по отношению к нему, и он проявил недовольство открыто, сбросив седока на землю. Пипербум волей-неволей вынужден был покинуть своего начальника и отправиться назад в сопровождении проводника, двух погонщиков и лошади, в то время как его более удачливые товарищи продолжали восхождение.

Их осталось всего девятнадцать: три проводника, восемь погонщиков, четыре оставшихся лошади и восемь путешественников, а именно: Томпсон, чье положение обязывало показывать пример выносливости, Робер, Роже де Сорг, Элис с сестрой, Джек Линдсей, Саундерс и Гамильтон. Что касается леди Гамильтон и мисс

Маргарет, то они давно уже должны были быть в Оротаве вместе с Тиггом, галантно предложившим их сопровождать. Ах! Если бы мисс Мери и мисс Бесс Блокхед могли все это видеть! Они предпочли бы, чтобы неблагодарный взошел на вершину пика и бросился в кратер, чем стал бы поклонником соперницы!

В этой поредевшей колонне Робер занимался своими обычными обязанностями. Заметив, что Джек и американка оказались на тропе друг за другом, он энергично взнуздал мула, слегка задев Элис. Она, словно угадав побуждение молодого человека, не обратила внимания на эту несколько нервозную поспешность, а спокойно пропустила его и оказалась позади своего верного защитника.

Джек Линдсей также заметил маневр Робера, но, как и его невестка, не подал виду. Только легкое подергивание лица выдало его тайный гнев, но он продолжал подниматься по склону, будто не видел соперника, который следует за ним.

Восхождение было изнурительным. Каждый шаг по рыхлой, обваливающейся почве давался с трудом. Когда в шесть часов вечера, после двухчасового тяжелого подъема раздался наконец сигнал привала, люди и животные были утомлены до предела. Они добрались до Альта-Висты, выступа на конусе, где находилась хижина для рабочих, добывающих серу. Там предстояло заночевать.

Прежде всего путники воздали должное превосходному обеду, обильному из-за небольшого числа едоков, затем принялись устраиваться на ночлег. Становилось свежо. Термометр показывал не более трех градусов выше нуля. Крыша над головой казалась совершенно необходимой. Но вряд ли Элис и Долли согласились бы на пристанище, уже занятое рабочими. Этому соседству они явно предпочитали ночевку на холоде.

Робер все же постарался избавить дам от неудобств. По его распоряжению поставили палатку, и через несколько минут там запылал огонь.

День быстро клонился к закату. В восемь часов на море легла тень. Она надвигалась на берега, крутые откосы и горы со скоростью экспресса. Равнина Лас-Канадас погрузилась во тьму. И только по-прежнему сверкал пик, выступая из бездны. Солнечный шар достиг океана. В то же время огромная конусообразная тень, отбрасываемая пиком, заиграв всеми тонами, стала удлиняться. И вот светлой стрелой промелькнул в потемневшем воздухе последний луч.

Элис и Долли сразу же удалились в палатку. А Роберу и Роже так и не удалось заснуть в хижине из-за одолевавших их полчищ насекомых. Рабочим же они, казалось, совсем не мешали. Друзьям, однако, удалось согреться, разведя костер.

К двум часам ночи, когда отвратительные паразиты досыта напились крови, путешественники наконец заснули, но очень скоро были разбужены сигналом подъема. Чтобы подняться на вершину к восходу солнца, нельзя было терять время. Уважение к истине требует признать, что двое туристов, не желая подыматься, поначалу упорно затыкали уши.

Барон сэр Джордж Гамильтон поступить иначе просто не мог. Для того, чтобы заставить этого педантичного туриста нарушить программу, требовалась действительно серьезная причина. На сей раз он и в самом деле оказался не в состоянии подняться. Как мог он карабкаться на вершину, если малейшее движение причиняло ему жесточайшие страдания? Ночная прохлада пагубно повлияла на его благородные суставы. Ревматизм, начавшись на Гран-Канарии, стал просто драмой на Тенерифе.

Второй альпинист отступил по другим причинам. У него было прекрасное здоровье, и самые высокие соображения требовали, чтобы он показывал пример мужества. Но никаких доводов не существует для крайне утомленного человека, а Томпсон был измучен до предела. Поэтому на призывы Игнасио Дорты он отвечал лишь нечленораздельным мычанием и позволил своим немногочисленным подопечным уйти без него.

Самые трудные, преодолеваемые только пешком, пятьсот тридцать пять метров, отделяющих вершину от выступа Альта-Виста, нашли мужество штурмовать лишь шесть альпинистов. Они осторожно ступали по осыпающемуся склону, с каждым метром становящемуся все круче. В непроглядной тьме проводники освещали путь сосновыми факелами. Холод усиливался, температура упала ниже нуля. Отважные туристы с трудом переносили ледяной ветер, бивший в лицо. После двух часов изнурительного восхождения достигли Рамблеты — маленького круглого плато недалеко от вершины.

Скоро стало очевидно, что Саундерс не сможет пройти эти оставшиеся метры. Едва дотащившись до Рамблеты, он сразу рухнул на землю и оставался неподвижен, невзирая на уговоры проводников. Его крупное, сильное тело изнемогало. Мощным легким не хватало воздуха. Игнасио Дорта успокоил встревоженных спутников.

— Всего лишь горная болезнь,— пояснил он.— Пройдет, как только господин спустится вниз.

Не беспокоясь больше за больного, пятеро остальных возобновили восхождение, оставив с ним одного проводника. Но конец пути всегда самая трудная его часть. На склоне под углом в сорок пять градусов каждый шаг опасен, путь преодолевается медленно и с огромным напряжением. В разреженном воздухе каждое движение требует усилий.

На последнем отрезке пути пришлось в свою очередь признать поражение и Джеку. Теряя сознание, сотрясаемый ужасными приступами рвоты, он упал. Его спутники, шедшие впереди, ничего не заметили и, не останавливаясь, продолжали идти дальше. Возле побежденного туриста остался лишь последний проводник.

Пятьюдесятью метрами выше настала очередь Долли; Роже, сразу поняв ее состояние, посоветовал ей отдохнуть. Его одобрительный взгляд следил за Элис и Робером, которые под руководством Игнасио Дорты достигли наконец вершины.

Несмотря на темноту, им удавалось как-то различать землю под ногами.

Проводник куда-то исчез. Элис и Робер укрылись в углублении скалы. Ледяной воздух внезапно потеплел. Вскоре посветлело, и тут они обнаружили, что нашли прибежище у зиявшего перед ними кратера вулкана метров сорок глубиной. Со всех сторон поднимались струи газа. Пористая, горячая земля была усеяна пробоинами, откуда вырывались сернистые испарения.

Элис и Робер, стоя в трех шагах друг от друга, любовались рдеющим от зари горизонтом. В религиозном экстазе они глазами и душой отдавались открывающемуся перед ними ни с чем не сравнимому зрелищу. Вокруг жужжали мухи и пчелы, стремительно носились быстрые вьюрки. Робер заметил у своих ног фиалку, робко притаившуюся под бархатистыми листьями. Он сорвал этот удивительный цветок, распустившийся на высоте, где никакой другой представитель растительного мира не смог бы выжить, и преподнес его своей спутнице. Она молча приколола его к корсажу.

Дневной свет вспыхнул как-то внезапно. На горизонте поднималось пылающее солнце, похожее на металлический шар, раскаленный добела. Ярко загорелась вершина, и тут же на нее опустилась тень. Показались Альта-Виста и равнина Лас-Канадас. И внезапно, как если бы разорвалась пелена, под небом вновь засверкало море.

Тень от пика ложилась на море удивительно правильным конусом, ее острие почти касалось острова Гомеры. Дальше к югу, несмотря на расстояние в сто пятьдесят километров, четко вырисовывались острова Иерро и Пальма. А к востоку в сиянии зари возвышался Гран-Канария. Его столица Лас-Пальмас скрывалась на противоположном берегу. Виднелись также Ислета и порт де-ла-Лус, где три дня назад «Симью» стоял на якоре.

У основания Тейде широко раскинулся остров Тенерифе. Косые утренние лучи подчеркивали неровности рельефа, нагромождения бесчисленных вершин, дикие ущелья и долины, где в этот час просыпались деревни.

— Как это все прекрасно! — прошептала Элис после долгого созерцания.

— Как прекрасно! — эхом отозвался Робер.

Слова, прозвучавшие во вселенской тиши, спугнули очарование. Американка и француз одновременно повернулись друг к другу. И тут Элис заметила отсутствие Долли.

— Где моя сестра? — спросила она, словно пробуждаясь ото сна.

— У мисс Долли легкое недомогание,— сказал Робер,— она с господином де Соргом остановилась немного ниже. Если угодно, я могу им помочь.

Робер хотел идти назад. Но Элис жестом остановила его.

— Не надо,— сказала она,— останьтесь.

После нескольких минут молчания она заговорила с легким смущением, не свойственным ее решительному характеру:

— Я рада, что мы одни. Мне нужно вам сказать... вернее, поблагодарить вас.

— Меня, сударыня? — воскликнул Робер.

— Да,— продолжала Элис.— Я заметила, что вы окружили меня особым попечением, и поняла его причину. Поверьте, это покровительство для меня драгоценно, но я хочу, чтобы вы знали... Я не так уж беспомощна. Я поняла, что произошло на Мадейре.

Робер растерянно молчал. Элис его предупредила:

— Не отвечайте. Я сказала то, что должна была сказать. Мы оба владеем постыдной тайной, но я знаю, она будет сохранена.

После небольшой паузы она произнесла с нежностью в голосе:

— Разве теперь я не обязана вам своей жизнью?

Робер сделал протестующий жест.

— Как, вы пренебрегаете моей дружбой? — шутливо спросила Элис.

— Дружба недолговечна,— грустно ответил Робер.— Через несколько дней корабль бросит якорь в Темзе, и каждый из нас последует своим путем.

— Это правда,— сказала взволнованная Элис.— Судьба нас, возможно, разлучит, но нам останутся воспоминания.

— Они так быстро растают в тумане времени!

Элис промолчала, устремив взгляд вдаль.

— Должно быть, жизнь была к вам очень сурова,— наконец промолвила она,— если эти слова верно передают вашу мысль. Может быть, вы одиноки и потому так мало доверяете людям? У вас нет родителей?

Робер отрицательно покачал головой.

— Нет друзей?

— Раньше были,— с горечью ответил Робер.

— А теперь разве у вас их нет? — возразила Элис.— Неужели вы в самом деле настолько слепы, что отказываете в этом звании господину де Соргу, моей сестре и мне?

— Вам, сударыня! — задыхающимся голосом воскликнул Робер.

— Очевидно, вы не дорожите дружбой, которую вам предлагают,— продолжала Элис, не обращал внимания на то, что ее перебили.— Я спрашиваю себя, уж не провинилась ли я в чем-нибудь перед вами?

— Неужели это возможно? — искренне изумился Робер.

— Не знаю,— ответила Элис.— Но совершенно ясно, что с тех пор, как произошло только что упомянутое мною событие, вы отдалились от нас. Мы с сестрой не можем этого понять, а господин де Сорг порицает ваше поведение и не находит ему объяснения. Может, в самом деле вас кто-нибудь ненароком обидел?

— Что вы, сударыня,— сконфуженно запротестовал Робер.

— Тогда я не понимаю...

— Потому что здесь нечего понимать,— живо отозвался Робер,— вопреки вашим предположениям, я остался прежним. Единственная разница между тем, что было вначале, и тем, что сейчас, состоит в том, что благодаря случайному событию я вызвал к себе интерес. Скромный переводчик об этом не мог и мечтать.

— Вы для меня не переводчик,— ответила Элис, и щеки ее слегка порозовели.— Ваше объяснение неубедительно. Признайте же, что вы нас избегаете, меня, мою сестру и даже господина де Copra?

— Это правда,— сказал Робер.

— Тогда я спрашиваю снова: почему?

Вопрос привел Робера в смятение. Но он овладел собой и сказал откровенно:

— Я руководствуюсь в поведении своим положением, и это требует от меня сдержанности. Могу ли я игнорировать дистанцию, разделяющую нас?

— Это не довод,— нетерпеливо сказала Элис,— какое значение для нас троих имеет дистанция, о которой вы говорите?

— Мой долг о ней помнить,— решительно заявил Робер,— не злоупотреблять великодушным чувством благодарности и не позволять себе вольности, это может быть превратно истолковано.

Элис покраснела, и сердце ее забилось. Ей показалось, будто она вступила на раскаленную землю. Но что-то неудержимо побуждало ее довести опасный разговор до конца.

— Я не понимаю, что вы хотите этим сказать,— произнесла она несколько надменно,— и не знаю, чье мнение вас так страшит.

— А если только ваше, сударыня? — невольно воскликнул Робер.

— Мое!

— Да, ваше, сударыня. За пределами «Симью» у нас слишком разные судьбы, чтобы они могли пересекаться, не вызывая кривотолков. Что сказали бы обо мне в обществе и что сказали бы вы сами, если бы я когда-нибудь дал вам повод думать, что я осмелился, что я смею...

Робер внезапно осекся, удержав усилием воли роковое слово, которое поклялся не произносить. Но, может быть, он замолчал слишком поздно и сказал достаточно, чтобы миссис Линдсей поняла?

Если Элис в самом деле угадала готовое вырваться слово, то, надо полагать, оно ее не испугало. Оказавшись по своей воле в сложном положении, она смело пошла до конца, не прибегая к уловкам. Она храбро повернулась к Роберу.

— Ну так что же? — сказала она решительно.— Договаривайте.

Роберу показалось, что земля уходит у него из-под ног. Остатки прежней решимости исчезли. Еще секунда, и его переполненное сердце вот-вот выплеснет свою тайну. Но тут недалеко от него покатился камень, и в разреженном воздухе раздался кашель. Почти тотчас же появился Роже, поддерживая изнемогающую Долли. За ними следовал Игнасио Дорта, он спустился, чтобы помочь молодым людям завершить восхождение.

Роже с первого взгляда заметил смущение своих друзей и понял, что произошло. Однако не подал виду, и лишь еле заметная улыбка пробежала по его усам, когда он показывал Долли развернувшуюся перед ними необозримую панораму.