Пассажиры, покинув Таргелу и ее счастливого мужа и вернувшись на борт, увидели пятерых полицейских наблюдателей. Они ходили по Палубе, в то время как их товарищи вместе с офицером спали в отведенной для них каюте. И, однако, несмотря на бдительную охрану, когда двадцать шестого мая взошло солнце, «Симью» покачивался уже в открытом море более чем в тридцати милях от Сан-Мигеля.

Чтобы удрать, не надо было на этот раз бояться португальских ядер. Все произошло незаметно, под покровом густого тумана, к двум часам ночи окутавшего море непроницаемой пеленой. Лейтенант и его пять полицейских в свой черед спали, другие пять были ловко схвачены и обезоружены, и корабль спокойно ушел, как будто не существовало ни правительства, ни его декрета.

Выпущенный на волю час спустя, лейтенант понял, что вынужден сдаться на волю победителей и принять условия капитуляции. Его люди были бессильны что-либо сделать. «Симью» увозил их, намереваясь высадить только на Мадейре.

Потрясенный таким поворотом событий, лейтенант беспокойно ходил по палубе. Он думал, что все это повредит его продвижению по службе, и лицо его было печальным. А в это время над всей безбрежностью моря появилась утренняя заря.

Капитану Пипу тоже было не до отдыха. «Симью» проходил мимо скал, называемых здесь «Муравьями», и эти скалы были очень опасны. К тому же корабль испытывал сильную килевую качку и продвигался вперед с трудом.

Если все заботы достались капитану, то остальные от них были освобождены. По крайней мере, так считал Томпсон. Он безмятежно спал в своей каюте, сжав кулачки, когда его разбудила рука, опустившаяся на плечо.

— Что случилось? Сколько времени? — спросил администратор, протирая глаза.

Он увидел мистера Сандвича.

— Шесть часов, сэр,— с уважением ответил тот.

— А в чем дело? — нетерпеливо повторил Томпсон.

— Слуга утверждает, что из каюты португальского джентльмена и его братьев доносятся стоны. Он боится, что пассажиры заболели, и не знает, что делать.

— Хорошо. Иду,— сказал Томпсон недовольно.

Войдя в каюту португальцев, администратор не пожалел о том, что его побеспокоили. Дон Игину и его братья действительно были больны. Они лежали на спине, бледные, с закрытыми глазами, в холодном поту и непрерывно стонали. Страдания их казались невыносимыми.

— Ну и дела,— пробормотал Томпсон.

Он успокоился, угадав признаки морской болезни, вызванной сильной качкой. Правда, болезнь протекала весьма своеобразно.

Тем не менее человеколюбие требовало оказать несчастным помощь. Томпсон, надо отдать ему должное, сделал все, что мог. И не его вина, что все старания оказались напрасны. Состояние братьев, по-видимому, все ухудшалось. Администратор с беспокойством обнаруживал симптомы, обычно не свойственные морской болезни. Португальцы время от времени становились то бледными, то пунцовыми. Они, казалось, делали нечеловеческие усилия прийти в себя, но тут же обессиливали. В дыхании появился свист, тело леденело, лицо приобрело мертвенную бледность.

Томпсон решил, что положение критическое, и разбудил Робера.

Робер, к сожалению, не мог помочь шефу, и оба признали, что неспособны облегчить участь больных. А те все более походили на умирающих.

— Что-то все же надо делать,— сказал Робер.— А если спровоцировать рвоту?

— Каким образом? Вы знаете средство?

— Теплая вода,— предложил Робер.

— Попробуем! — закричал Томпсон. Он совсем потерял голову.

Средство, к которому посоветовал прибегнуть Робер, сразу же дало результаты. После второго стакана теплой воды добровольные санитары получили очевидное доказательство его эффективности.

Но что же увидели Робер и Томпсон? Что открылось их удивленным взорам?

Они с предосторожностями промыли тазы, и тогда...

Их ослепил блеск.

Изумруды, рубины, жемчуга — более пятидесяти различных драгоценных камней сверкало на дне!

Томпсон и Робер растерянно посмотрели друг на друга. В эту минуту им все стало ясно. Вот они, воры — осквернители креста с острова Терсейра! Полиция Азорских островов не ошиблась, подозревая экипаж «Симью» в укрывательстве грабителей.

Робер первым обрел дар речи.

— Это слишком серьезная тайна, чтобы о ней знали только двое,— сказал он.— Следует позвать кого-нибудь из пассажиров, преподобного отца Кули, например*

Томдсон кивком выразил согласие*

Когда преподобный Кули вошел в каюту, где задыхались братья да Вега, больные были в том же состоянии. Вероятно, из и*: желудков удалось извлечь не все. Следовало продолжить процедуры, чтобы в этом убедиться.

Таким оригинальным способом вскоре было получено еще триста драгоценных камней, в основном алмазов. И больные наконец почувствовали явное облегчение. Теперь причиной их недомогания была только морская болезнь, и опасаться за жизнь братьев не следовало.

Трое «понятых», пересчитав камни, передали их Томпсону. Затем составили протокол весьма необычного события.

Заперев драгоценности, Томпсон отправился к лейтенанту, капитулировавшему несколько часов назад.

Но когда администратор вышел на палубу, перед ним возникла фигура вездесущего Саундерса. За ним, как всегда, следовала его тень — сэр Гамильтон. Их вид выражал недовольство.

— Минутку, сэр,— сказал Саундерс, останавливая Томпсона на ходу.— Мы хотели бы знать, когда кончатся эти безобразия.

— Какие безобразия? — бросил Томпсон нетерпеливо.— В чем дело?

— Как вы разговариваете, сэр! — надменно закричал Гамильтон — Мы желали бы знать, наконец, долго ли будут попираться все обещания относительно соблюдения программы путешествия, ведь мы имели глупость ей поверить!

Как! Опять эта программа! — поглощенный куда более важными делами, Томпсон вместо ответа только пожал плечами и, нервно оттолкнув Гамильтона, быстро последовал по направлению к каюте лейтенанта.

Барон задохнулся от ярости.

Найдя лейтенанта, Томпсон увел его к себе, сказав, что предстоит важный разговор.

— Лейтенант,— обратился он к собеседнику,— вам пока не везло в военных действиях.

— Да, сэр,— ответил лейтенант, насторожившись.

— Мы сейчас увозим вас на Мадейру.

— Кажется так, сэр.

— Для нас обоих это неприятное дело, и я думаю, если бы предоставился случай разрешить его к обоюдной выгоде...

— Это невозможно,— сказал лейтенант.

— Вы знаете,— невозмутимо продолжил Томпсон,— что ваше правительство обещало премию за поимку вора?

— Да,— подтвердил лейтенант,— но я не вижу...

— Постойте, лейтенант, постойте1 Может быть, мы сможем договориться. Поскольку этот вор, а вернее, эти воры...

— Эти воры?

— Они у меня, я их поймал,— спокойно сказал Томпсон.

— Ну да? — удивился лейтенант.

— Они у меня, равно как и большая часть украденных сокровищ!

Бледный от волнения лейтенант, неспособный произнести ни слова, схватил Томпсона за руку. И тот предложил следующее:

— Вы понимаете, что премия принадлежит мне. Сделаем так: вы скажете, что ушли сами, специально, чтобы поймать воров, присутствие которых подтвердит ваше заявление. А я готов отдать вам пятую, в крайнем случае четвертую часть причитающегося мне вознаграждения.

— Ну и ну...— пробормотал лейтенант непонятно с каким отношением к словам собеседника.

— Так как, принимаете предложение? — настаивал Томпсон.

— А если я откажусь?

— Если вы откажетесь,— ответил Томпсон,— то условимся, что я ничего вам не говорил. Я высаживаю вас на Мадейре, оставляю воров себе и передаю их в руки английского консула[86].

Голова лейтенанта работала лихорадочно. Отказаться от предложения Томпсона — значит вернуться в Сан-Мигель с повинной, стыдясь того, что дал провести себя как мальчишку. Принять его — значит, напротив, вернуться с почетом, потому что успех оправдывает все. Даже если вероятность получения своей доли премии ничтожно мала, то все равно такой поворот дела кажется более выгодным. Это поднимет его репутацию в глазах начальства, ведь он может приписать себе заслугу захвата грабителей.

— Я согласен,— сказал он решительно.

— Очень хорошо,— одобрил Томпсон.— В таком случае офор мим дело сейчас же.

Между двумя сторонами было подписано компромиссное соглашение на только что выдвинутых условиях. Томпсон передал офицеру драгоценности и потребовал расписку. Затем облегченно вздохнул и поздравил себя с благополучным окончанием опасного дела.

В то время как Томпсон вел переговоры, в сердце Гамильтона накапливался гнев.

Едва придя в себя от шока, в какой повергла его наглость Томпсона, барон, кипя от возмущения, кинулся в погоню за нахалом. Найти его он не мог и обратился к капитану Пипу. Спустившись со своего мостика, тот прогуливался, безмятежно выкуривая утреннюю сигару.

— Капитан,— сказал барон, едва .сдерживаясь,— могу ли я знать, к кому на этом корабле обращаться с протестом?

Капитан развел руками, давая понять, что не знает.

— К Артимону, быть может,— предложил он рассеянно.

— Капитан! — возмущенно рявкнул Гамильтон, красный от гнева.

— К вашим услугам, сэр,— миролюбиво ответил капитан.

— Я считаю, что здесь надо мной поиздевались достаточно.

И поскольку за маршрут корабля ответственность несете вы, то соблаговолите сказать, почему позади я все еще вижу скалы «Муравьев»? Почему в десять утра мы все еще напротив Санта-Марии? Почему после восьми часов плавания еще виден остров Сан-Ми-гель?

— Сан-Мигель? — переспросил капитан недоверчиво.

— Да, сэр, Сан-Мигель,— сурово отрезал барон, показывая на черное пятно на горизонте между «Муравьями» и Санта-Марией.

Капитан взял подзорную трубу.

— Если это Сан-Мигель,— сказал он иронически,— то Сан-Мигель с паровым двигателем, так как он дымит.

И капитан поднялся на свой мостик. А разъяренный барон принялся перебирать в уме самые страшные планы мести.

Слова Гамильтона, как бы они ни воспринимались капитаном, были все же справедливы. Но морскому волку не следовало об этом говорить. Он и сам хорошо знал, что скорость упала с двенадцати узлов[87] до восьми.

Капитан позвал старшего механика Бишопа. И тот не сказал ему ничего обнадеживающего. С самого начала отплытия Бишоп тщетно раздувал огонь в котле: давление не увеличивалось. Причиной, очевидно, было плохое качество угля, загруженного в Орте. Английские запасы кончились, пришлось перейти на новую партию угля, и результаты сказались немедленно.

Механик ничего больше добавить не мог, и капитан его ни о чем больше не спросил. Разумные люди не бьются головой о стену, желая невозможного. Поскольку корабль не мог делать более восьми узлов, то именно с этой скоростью и пришлось идти. В Мадейру, таким образом, «Симью» прибудет с опозданием на двадцать четыре часа. Для особого беспокойства как будто причины не было: барометр показывал нормальное давление.

Но настроение у капитана все же испортилось. Хорошее расположение духа ненадолго вернулось к нему за обеденным столом, где он сидел, как обычно, напротив Томпсона. Но, поднявшись на мостик, Пип увидел ту же точку, на которую указал сэр Гамильтон, и обретенное равновесие снова было нарушено. Точка маячила прямо по курсу следования «Симью», и эта навязчивость наводила на тревожные мысли.

Не послало ли правительство Сан-Мигеля за ними погоню? Однако это мог быть и пароход, совершающий регулярные рейсы между Азорами и Мадейрой. Ответ на этот вопрос даст только время.

Заботы капитана не были известны пассажирам верхней палубы. Там не наблюдалось привычного многолюдия. Сильное волнение моря поубавило число любителей прогулок. Немногочисленные пассажиры стояли, держась за поручни, чтобы сохранить равновесие.

Сэр Гамильтон подставлял ветру и морю лицо, словно исхлестанное пощечинами. Ни за что на свете не обратился бы он сейчас ни к одному живому существу. Его чувства адресовались только природе. Оскорбленный барон вновь и вновь возвращался к утренней сцене. А в это время мисс Маргарет Гамильтон под наблюдением матери разговаривала с Тиггом. Недомогание дочерей почтенного бакалейщика ненадолго вернуло ему свободу. Гамильтон слушал их разговор молча. Он был очень одинок. Ах, если бы дон Игину находился рядом! Но португалец лежал в своей каюте, измученный морской болезнью, и Гамильтон с горечью чувствовал, что покинут всеми.

Очень ли омрачало настроение барона его близких? Наверное, очень, если судить по их сочувственным лицам.

Долли была чем-то занята, и Элис Линдсей, оставшаяся одна, села на свое любимое место на корме. Держась за поручни, она рассеянно смотрела на море. Весь ее вид выдавал печаль, камнем лежавшую на сердце.

В десяти шагах от нее неподвижно застыл Джек. Было видно, что в нем происходит сложная внутренняя борьба.

После длительного размышления Джек, по-видимому, принял решение. Он медленно подошел к своей невестке и сел рядом.

Погруженная в мысли, Элис не заметила присутствия своего сумрачного спутника.

— Элис...— Прошептал Джек.

Элис вздрогнула и подняла на деверя отсутствующий взгляд.

— Элис,— продолжал Джек,— мне бы хотелось серьезно с вами поговорить. Сейчас подходящий момент, палуба совсем пуста.

— Я слушаю вас, Джек,— доброжелательно ответила Элис, удивленная таким торжественным началом.

— Мне скоро, как вы знаете, исполнится тридцать один год. Конечно, это еще не преклонный возраст, но я собираюсь изменить свою жизнь и не хочу попусту терять время. Жизнь, какую я вел до сих пор, внушает мне отвращение. Я хочу другой, наполненной и плодотворной. Я думаю о женитьбе.

— Очень хорошая мысль,— одобрила Элис, удивленная моментом, выбранным для подобного признания.— Вам остается лишь найти себе спутницу. Думаю, это будет нетрудно.

— Я уже нашел ее, Элис,— перебил Джек.— Женщина, которую я ношу в своем сердце, существует. Я давно ее знаю, уважаю и люблю. Но любит ли она меня, или могу ли я надеяться, что когда-нибудь полюбит?

У женщин есть замечательный инстинкт, предупреждающий их об опасности. С первых же слов Джека Элис почувствовала эту опасность. Она сказала коротко и холодно:

— Надо спросить об этом у ней самой.

Джек заметил перемену в голосе своей невестки и усилием воли подавил вспышку гнева.

— Это я и делаю,— ответил он,— и с тревогой жду решения своей судьбы... Элис,— продолжал Джек, тщетно выждав, не ответит ли его спутница,— не хотите ли вы сохранить то же имя, выйдя замуж вторично?

Нервно теребя платок, Элис быстро повернулась к своему деверю.

— Какая внезапная страсть и какое непредвиденное предложение,— сказала она с горечью.

— Внезапная! — вскричал Джек.— Зачем вы так говорите, Элис. Неужели вы не замечали, как я вас люблю?

— Не произносите этого слова,— перебила его Элис.— Нет, ничего не замечала. А если бы заметила, то неужели у меня хватило бы безрассудства отправиться в путешествие вместе с вами?

— Вы ко мне жестоки,— сказал Джек.— Чем я вызвал такое отношение? Если мое предложение для вас неожиданно, то возьмите время на размышление, испытайте меня, но не лишайте же надежды.

Элис Линдсей посмотрела деверю в глаза.

— У вас нет никакой надежды,— сказала она твердо.

Джек закрыл лицо руками, выражая глубокую скорбь. Элис была тронута.

— Джек,— сказала она мягко.— Здесь какое-то недоразумение. Может быть, вы невольно себя обманываете. Может быть, причина этого заблуждения в том положении, в каком оказался каждый из нас.

— Что вы хотите сказать? — поднял голову Джек.

— Я была женой вашего брата недолго...— продолжала Элис, осторожно выбирая слова,— и, наверное, вы не можете согласиться с тем, что его состояние перешло ко мне. Если вы считаете себя обиженным, обойденным...

Джек сделал протестующий жест.

— Я понимаю, насколько это деликатное дело. Я стараюсь не произносить слов, которые могли бы вас оскорбить. Простите, если это не получается. Вы находитесь в стесненных обстоятельствах. Естественно, вы подумали о женитьбе, она поправила бы дела и устранила то, что, по-вашему, несправедливо. Под влиянием таких соображений вы приняли за любовь обычную родственную привязанность.

— Продолжайте,— сухо сказал Джек.

— Если это правда, Джек, все можно уладить. Я имею счастье быть богатой, очень богатой... Не могу ли я оказать вам родственную помощь? Не могу ли я помочь... вам в жизни.:, короче, предложить приданое, что позволило бы вам найти женщину, питающую к вам более сильные чувства, чем ваша невестка?

— Вы бросаете мне кость как собаке,— проворчал Джек, опустив глаза.

— Что вы говорите? — вскричала Элис.— Значит, я не нашла нужных слов. Вы не можете себе представить, как я этим огорчена...

Элис не смогла закончить фразы. Внезапно отшвырнув кресло, Джек встал.

— Довольно притворства,— сказал он жестко, с недобрым блеском в глазах.— Зачем так обставлять отказ. Вы меня отвергаете. Хватит, не будем больше об этом говорить.

Элис, расстроенная этой сценой и ее бурным завершением, уединилась в каюте, Джек удалился, дрожа от гнева. Мало-помалу гнев его остыл, и он с холодной головой стал анализировать то, что произошло.

«Следует ли отказываться от вожделенного наследства? Никогда,— твердо решил он.— Значит, надо получить деньги другим способом, если Элис не хочет стать моей женой».

Элис не появилась к обеду. Сестра постучалась в ее дверь, но Элис хотела побыть в одиночестве.

Она вышла из каюты только на следующий день. Деверь и невестка вели себя так, будто между ними ничего не произошло. Каждый оставался верен своему решению и прятал его в глубине души.

Двадцать седьмого мая море успокоилось, и количество пассажиров на палубе увеличилось. Отсутствовали только братья да Вега и семья Блокхедов.

В то время как жизнь на борту входила в обычный ритм, капитан, напротив, все больше отдавался беспокойным мыслям. Озадаченный, он ходил по мостику, потирая нос и бросая косые взгляды на ту самую точку, которую сэр Гамильтон принял за возвышенность Сан-Мигеля.

Утро двадцать восьмого мая началось для него как всегда. Поднявшись на палубу, он навел подзорную трубу на объект, занимавший его мысли.

— Черт возьми,— проворчал он, обращаясь к Артимону,— мы попали в дьявольскую историю, а, сэр?

У него уже давно не было сомнений на этот счет. «Симью» теперь следовал к Мадейре не обычным курсом. Предполагалось в соответствии с программой сначала обогнуть остров Порту-Санту. Эта дорога не совпадает с прямым путем, соединяющим столицу Сан-Мигеля с Мадейрой. Однако неизвестный корабль шел не этой короткой прямой дорогой, а все время держался на расстоянии четырех миль от «Симью». Было очевидно, что он преследует путешественников.

То, что интервал между кораблями не уменьшался, в какой-то мере успокаивало капитана. По крайней мере, Пип не проигрывал в скорости. Да и что в этом удивительного? Ведь португальский корабль загрузил тот же уголь, что и «Симью».

Но капитан знал, что погоня не будет вечной. «Симью» в конце концов прибудет в Мадейру, а там — португальская власть.

Капитан постоянно возвращался к этим соображениям, не предпринимая,-однако, никаких действий. Если бы он был единственным хозяином корабля, то ни за что не сдался бы преследователям. Он на всех парах устремился бы вперед, выжимая из горючего все возможное. Посмотрели бы тогда, у кого больше пороха! Но, к сожалению, он хозяин лишь наполовину и при условии, что приведет «Симью» на этот проклятый рейд Фуншала, столицу Мадейры. Все это выводило его из себя!

Когда двадцать восьмого мая на горизонте показалась вершина Порту-Санту, капитан понял, что нужно принимать решение. Он сообщил свои соображения Томпсону.

К его удивлению, Томпсон принял сообщение совсем не так, как тот ожидал.

— Вы считаете, капитан, что это португальский корабль?

— Думаю, что да, сэр.

-— И что он нас преследует?

— Боюсь, что да, сэр.

— В таком случае, капитан, нам остается делать только одно.

— Что же, сэр?

— Остановиться.

—- Остановиться?

— Ну да, капитан, остановиться.

Капитан, казалось, был весьма озадачен.

— Аминь, сэр,-— произнес юн энергично, без всякого на этот раз упоминания о всех святых.

Он героически выполнил приказ. Двигатель остановился, Расстояние между «Симью» и преследующим кораблем стало постепенно уменьшаться. Это был португальский военный корабль. Через двадцать минут только одна миля отделяла его от «Симью».

Томпсон спустил на воду шлюпку и помог сесть в нее нескольким полицейским. Капитан Пип все еще не мог опомниться. Похоже, отдают заложников? Однако лейтенант и шесть его подчиненных оставались на борту. Удивление капитана достигло предела, когда он увидел, что те тоже направляются к шлюпкам, волоча большие тяжелые тюки.

В этих тюках находились благородный дон Игину Родригиш да Вега и его братья. Еще не оправившиеся от морской болезни, они не оказывали сопротивления. Капитан видел, как их, бесчувственных и неподвижных, перенесли через релинги.

— Ну и ну,— удивлялся капитан, не находя всему этому никаких объяснений.

Сэр Гамильтон был поражен еще больше капитана. Возмущенный таким обращением с джентльменами, он, однако, предусмотрительно не стал выражать свои обычные протесты. Он ограничился тем, что попросил объяснений у матроса, оказавшегося рядом.

Гамильтону не повезло. Матрос был загорелым, бронзовым, с душой, наполненной покоем от долгого созерцания морских просторов. Его не интересовали всякие пустяки, он ничего не знал, потому что не хотел знать. На вопрос барона он только пожал плечами. Однако соизволил вынуть трубку изо рта.

— Эти чудаки,— объяснил он,— наглотались камней. Наверное, это запрещено в Португалии.

Гамильтон вынужден был довольствоваться таким ответом. Правду Гамильтон узнал позднее, вместе с остальными пассажирами. Для тщеславного барона это было оскорбительно.

— Помните о нашем договоре,— сказал Томпсон лейтенанту, когда тот покидал корабль.

— Будьте покойны,— ответил офицер.

Лодка отчалила. Избавившись от живого груза, она вернулась на «Симью», и винт корабля заработал снова.

Капитан Пип все еще ничего не понимал. А Томпсон пока пребывал в тревоге. Несмотря на заверения лейтенанта, администратор боялся, не будет ли военный корабль опять преследовать их, да еще теперь на расстоянии пушечного выстрела?

Но лейтенант, очевидно, сдержал слово и его объяснения сочли удовлетворительными. Военный корабль описал по правому борту полукруг и исчез, уйдя за горизонт. В это время на юге показался берег Порту-Санту.

В полдень «Симью» проследовал вдоль этого острова, особенно гористого в своей северной части, затем повернул на зюйд-зюйд-вест и устремился прямо к Мадейре, возносящей над водой свою гигантскую громаду.

Два часа спустя состоялось знакомство с мысом Сан-Лоренсу, затем потянулись возвышенные острова Дезерташ, дикие скалы Сальвадуш. Глазам пассажиров открылся северный берег острова.

Создавая Мадейру, Творец, очевидно, не стремился к чему-то новому: те же вертикальные скалы, вытянутые полуострова, горы, разделяемые глубокими и темными долинами. Одним словом — модель Азорских островов, но только увеличенных размеров.

Над дикими берегами возвышалось под небом еще одно море — море зелени, вздымались волнами гигантские деревья. Украшенные этими лесами словно коврами, громоздились друг над другом горы. В центре на высоту тысяча восемьсот пятьдесят метров возносился пик Руиву.

Постепенно вырисовывался северный берег, и наконец к трем часам путешественники обогнули мыс Сан-Лоренсу, восточную оконечность острова. «Симью» приблизился к рейду на расстояние двух миль. Можно было легко различить сигнальную мачту и маяк.

Капитан подошел к берегу еще ближе, и взглядам пассажиров открылось южное побережье.

Сначала показались низкие скалы и язык суши, соединяющий мыс с островом. Затем берег поднялся, образуя чудовищные контрфорсы[88], поддерживающие центральные горы. За ними скрывались привлекательные с такого расстояния деревни: Мажику, Санта-Круш, Каникал — Робер называл их по порядку.

В четыре часа показался мыс Гаражу. Несколько оборотов винта — и он позади. И вот «Симью» уже бросает якорь на фуншал-ском рейде, среди многих других кораблей и флагов самых разных стран.