На следующий день, двадцатого октября, примерно в три часа пополудни, на дороге, ведущей к въезду на ферму Кервен, раздались радостные крики:

— Вот и папа!

— Вот и мама!

— Наконец-то они вернулись!

Так Китти и Сим издалека приветствовали Мартина и Мартину Маккарти.

— Здравствуйте, дети! — сказал Мартин.

— Добрый день, мои дорогие! — подхватила Мартина.

И в этом «мои» звучала законная материнская гордость.

Фермер и его жена выехали из Лимерика рано утром. Проехать тридцать миль, да еще при свежем осеннем ветре! Было от чего закоченеть, особенно когда сидишь в jaunting-car[120].

Повозка называется «саг», поскольку это вид тарантаса, а определение «jaunting» указывает на то, что путешественники размещаются в ней спина к спине на двух скамейках, расположенных по оси оглобель. Вообразите себе одну из тех двойных скамеек, что стоят на городских бульварах, добавьте снизу пару колес, дополните сооружение дощечкой, служащей путешественникам опорой для ног, когда они откидываются на багаж, размещенный у них за спиной, и вы получите самое распространенное в Ирландии средство передвижения. Если оно и не очень удобно, поскольку вы обозреваете лишь одну сторону разворачивающегося перед вами пейзажа, и не очень комфортабельно, так как повозка открыта, то вместе с тем это самое быстрое средство передвижения и позволяет вознице проявить чудеса ловкости и скорости.

Неудивительно, что Мартин и Мартина Маккарти, отбыв из Лимерика где-то часов в семь утра, в три часа уже показались в виду фермы. В экипаже, вмещающем до десяти человек, они, кстати, были не одни. Высадив фермера и его жену, быстроходная повозка продолжила свой путь в направлении главного города графства Керри.

В ту же минуту Мердок вышел из своей комнаты, расположенной в углу двора, в том месте, где правые пристройки примыкают к основному зданию.

— Удачно съездили, отец? — спросила молодая женщина, которую Мартина только что расцеловала.

— Прекрасно, Китти.

— Достали капустную рассаду на рынке? — спросил Мердок.

— Да, сын, ее привезут завтра.

— А семена репы?..

— Конечно... и самого лучшего сорта.

— Отлично, отец.

— И еще один вид семян...

— Какой?

— Детский, Мердок! И тот, что я взял, обещает быть первоклассным.

Мердок и его брат сделали большие глаза, увидев ребенка, которого Мартина держала на руках.

— Вот мальчуган, — сказала она, — пока Китти не подарит нам такого же.

— Но он же совсем замерз, бедный малыш! — воскликнула молодая женщина.

— Я его хорошенько завернула в свою шотландку[121], пока мы ехали, — заверила ее фермерша.

— Быстрей, быстрей, — добавил господин Мартин, — давайте его отогреем перед очагом. Идемте обнимем бабушку, она нас уже, наверное, давно ждет.

Китти взяла Малыша у Мартины, и вся семья вскоре собралась в зале, где перед очагом сидела в старом кресле среди подушек мать фермера, которую все звали бабушкой.

Старушке подали ребенка. Она посадила его себе на колени.

Малыш не противился. Живые, смышленые глазенки бегали туда-сюда. Он абсолютно не понимал, что, собственно, происходит. Вот уж поистине, сегодня совсем не то, что вчера. Быть может, это какой-то сон? Вокруг — добрые лица, старые и молодые. С момента своего пробуждения он слышал лишь ласковые слова. Поездка в экипаже, быстро мчавшемся по равнине, развлекла ребенка, свежий воздух, наполненный утренним благоуханием цветов и кустарников, заполнял его грудь. Перед отъездом он подкрепился горячим супом и, закусив по дороге несколькими сладкими пирожками, что весьма кстати оказались в сумке Мартины, рассказал как мог все, что знал о своей жизни, — полуголодном существовании в сгоревшей «рэгид-скул», о доброте и заботе Грипа, чье имя часто повторялось в его рассказе, затем о миледи Анне, называвшей его своим сыном, но которая оказалась совсем не его мамой; потом о разгневанном господине, которого звали «герцог»... герцог, имени которого он не помнил и который хотел его забрать; наконец, о том, как он был покинут и оказался совершенно один на кладбище Лимерика. Мартин Маккарти и его жена не очень разобрались во всей этой запутанной истории, но уяснили главное, что у ребенка нет ни родителей, ни других родственников; что это просто подкидыш, и заботу о нем на них возложило само Провидение.

Бабушка, чрезвычайно взволнованная, расцеловала мальчика. Все остальные, тронутые историей Малыша ничуть не меньше, также расцеловали найденыша.

— И как же его зовут? — спросила бабушка.

— Он сказал нам, что его имя — Малыш, — ответила Мартина.

— Другого ему и не нужно, — сказал господин Мартин, — и мы будем звать его так же.

— А когда он вырастет?.. — заметил Сим. — Как тогда?

— Он все равно останется Малышом!.. — ответила старушка, окончательно закрепив имя ребенка горячим поцелуем.

Таков был прием, оказанный нашему герою при его появлении на ферме. С него сняли лохмотья, те самые, что на него напялили для роли Сиба. Их заменили одеждой, из которой вырос Сим, — не совсем новой, но чистой и теплой. Заметим, что Малышу оставили любимую вязаную кофточку, хотя она и становилась тесноватой, но которой он очень дорожил.

Затем он ужинал со всей семьей, за одним столом с этими славными людьми, сидя на высоком стуле и постоянно спрашивая себя, не исчезнет ли прекрасное видение. Нет! Полная тарелка отличного овсяного супа, кусок сала с капустой — все было всамделишным, причем он мог есть сколько душе угодно. Затем на столе возник пирог с яйцами из настоящей крупчатки, разделенный поровну между всеми, и весь ужин был сдобрен кувшином превосходного пива, изготовленного фермером из ячменя, собранного на землях Кервена.

Какие яства! А самое главное — ребенка окружали приветливо улыбающиеся люди, — за исключением самого старшего брата, остававшегося все таким же серьезным и даже немного печальным. Малыш так расчувствовался, что слезы навернулись ему на глаза и потекли по щекам.

— Что с тобой, Малыш?.. — участливо спросила Китти.

— Не нужно плакать, — добавила бабушка. — Здесь тебя все любят!

— А я тебе сделаю игрушки, — поспешил обрадовать ребенка Сим.

— Я не плачу... — ответил он. — Это не слезы, нет!

Действительно, то были не слезы! Скорее это сердце ребенка переливалось через край.

— Ладно... ладно, — промолвил господин Мартин совсем не суровым голосом, — на первый раз сойдет, мой мальчик, но предупреждаю, здесь запрещено плакать!

— Я больше не буду, господин Мартин, — ответил Малыш, позволив бабушке посадить себя на колени.

Мартин и Мартина нуждались в отдыхе. Да к тому же на ферме ложились рано, поскольку привыкли вставать ни свет ни заря.

— Куда же мы его положим? — спросил фермер.

— В моей комнате, — ответил Сим, — я уступлю ему часть кровати, как младшему братишке.

— Нет, дети мои, — перебила бабушка. — Пусть он ложится рядом со мной, меня он не обеспокоит; я смотрела бы, как он спит, и это доставило бы мне удовольствие.

Любое желание старушки никогда не встречало ни малейшего возражения. В результате рядом с ее кроватью была поставлена еще одна, куда незамедлительно и препроводили Малыша.

Белые простыни, хорошее одеяло — подобное удовольствие он уже испытывал в течение нескольких недель, проведенных в отеле «Король Георг», в апартаментах мисс Анны Вестон. Но ласки актрисы не шли ни в какое сравнение с сердечной добротой, излучаемой этим семейством! Возможно, Малыш и сам заметил это, особенно когда бабушка наградила его ласковым поцелуем, поправляя одеяло.

— Ах! Спасибо... спасибо!.. — пробормотал он.

Вот такую молитву бедный подкидыш прочел в тот вечер, да другой он и не знал.

Начинались холода. Уборка урожая только что закончилась. За пределами фермы дел уже не оставалось или было совсем немного. В этих краях с суровым климатом посев ржи, пшеницы, овса, ячменя под зиму не практикуется из-за долгих холодов и возможных сильных морозов. Из многовекового опыта было известно, что озимые могут вымерзнуть. Поэтому Мартин Маккарти предпочитал дождаться марта и даже апреля для посева зерновых. Он тщательно подбирал при этом нужные сорта. До сих пор все обстояло благополучно. Вспахивать борозды в почве, промерзшей на несколько футов, дело столь же трудное, сколь и бесполезное. С таким же успехом можно было бы бросать семена на песчаный берег или на прибрежные скалы.

Не следует считать, однако, что дел на ферме не было. Прежде всего следовало обмолотить урожай овса и ячменя. Да и помимо этого в длинные зимние месяцы работы хватало, в чем Малыш убедился уже на следующее утро, поскольку с первого дня старался быть хоть чем-то полезным. Поднявшись на заре, он отправился в хлев. Словно почувствовал, что сможет помочь именно здесь. Да и в самом деле! Когда тебе стукнет в конце года целых шесть лет, ты вполне можешь пасти коров, гусей, даже овец, если с тобой к тому же хорошая собака.

Короче, утром за завтраком, сидя с чашкой горячего молока в руке, он выдвинул свое предложение.

— Хорошо, мой мальчик, — ответил господин Мартин, — ты хочешь работать, и ты абсолютно прав. Нужно уметь зарабатывать себе на жизнь...

— И я не буду даром есть хлеб, господин Мартин, — ответил он.

— Но он ведь еще такой маленький! — заметила старушка.

— Это ничего не значит, госпожа...

— Зови меня бабушкой.

— Хорошо... это ничего не значит, бабушка! Я был бы так рад поработать...

— И ты будешь работать, — сказал Мердок, весьма удивленный твердым и решительным характером ребенка, на долю которого выпало столько злоключений.

— Спасибо, господин.

— Я научу тебя ухаживать за лошадьми, — продолжал Мердок, — и даже ездить верхом, если не боишься...

— Мне бы очень хотелось, — ответил Малыш.

— А я научу тебя ходить за коровами, — сказала Мартина, — и доить их, если не боишься рогов...

— С удовольствием, госпожа Мартина.

— А я, — закричал Сим, — научу стеречь овец в поле...

— Мне очень хочется поскорее начать делать что-нибудь...

— Ты умеешь читать, Малыш?.. — спросил фермер.

— Немного, и писать большими буквами...

— А считать?

— О да... до ста!

— Хорошо, — сказала Китти, улыбаясь, — я научу тебя считать до тысячи и писать маленькими буквами.

— Я давно мечтал... но Грип и сам не умел... Но я научусь!

И он действительно рвался научиться всему, этот ребенок. Малыш твердо решил не упускать ни одной возможности. Он готов был прислуживать всем и каждому на ферме — дальше этого его амбиции не заходили. Но о том, какой серьезный склад ума был у ребенка, свидетельствует его ответ фермеру, когда тот сказал, смеясь:

— Эй! Малыш, если дело так пойдет и дальше, то ты скоро станешь для нас очень ценным работником! Лошади, коровы, овцы... и всем будешь заниматься ты один, так, поди, нам скоро и работы не останется... Вот так-то! И сколько же ты хочешь получать за труды?

— Получать? То есть жалованье?..

— Конечно!.. Ведь ты же не будешь работать задарма, я думаю?..

— О! Нет, господин Мартин!

— Как?! — воскликнула Мартина, весьма удивленная тем, что, кроме стола, жилища, одежды, ребенок рассчитывает получать еще и плату.

— Да, госпожа...

Все смотрели на подкидыша с несказанным удивлением, как если бы он говорил какие-то чудовищные вещи.

Мердок, тоже удивленно разглядывавший его, ограничился замечанием:

— Дайте же ему все объяснить!

— Да, — подхватила бабушка, — скажи-ка нам, сколько денег ты хочешь получать?..

Малыш явно затруднился с ответом.

— Ну, ладно... крону в день?.. — спросила Китти.

— О! Госпожа...

— В месяц?.. — уточнила фермерша.

— Госпожа Мартина, ну что вы!

— В год, наверное? — подхватил Сим, разражаясь смехом. — Крону в год?

— Так сколько же ты хочешь, мой мальчик? — спросил Мердок. — Я понял, что ты намерен зарабатывать себе на жизнь, как и мы все. Как бы мала ни была плата, назови ее, это поможет тебе научиться считать. Сколько же ты хочешь?.. Пенни... Коппер в день?..

— Нет, господин Мердок.

— Ну так назови сам, наконец!

— Хорошо. Каждый вечер, господин Мердок, вы будете мне давать один речной камешек...

— Один речной камешек?! — воскликнул Сим. — Но разве с помощью гальки ты сможешь сколотить себе состояние?..

— Нет... Но это все-таки доставит мне удовольствие, а попозже, через несколько лет, когда я стану большим и вы останетесь мною довольны...

— Договорились, Малыш, — ответил господин Мартин, — мы обменяем твои камешки на пенсы и шиллинги!

Вот уж кому пришлась по душе великолепная идея Малыша! В тот же вечер Мартин Маккарти вручил новому работнику гладкий камешек, взятый в русле Кэшна, — там их было еще миллионы и миллионы. Малыш с самым серьезным видом положил свое сокровище в старый глиняный горшок, подаренный бабушкой и превращенный в копилку.

— Странный ребенок! — сказал Мердок отцу.

Да, именно так. Добрый от природы характер Малыша не могли испортить ни плохое обращение Торнпайпа, ни дурные советы «рэгид-скул». И семейство Маккарти, по мере того как проходили дни и недели, непосредственно общаясь с ним, убеждалось в его прекрасных природных качествах. У него, вопреки всему пережитому, был довольно веселый нрав, составляющий основу национального темперамента и присущий даже последним беднякам Ирландии. И однако, он не принадлежал к числу детей, что ротозейничают с утра до вечера, смотрят по сторонам и открывают рот при виде мухи или бабочки. Он задумывался обо всем, вникал в суть вещей, обращаясь с вопросами то к одному, то к другому, и очень любил учиться. У него был ищущий взгляд, от его внимания не ускользал ни один предмет, пусть даже самый ничтожный, Малыш был бережлив и поднимал булавку, как шиллинг. Он следил за своей одеждой, содержа ее в чистоте. Туалетные принадлежности были аккуратно расставлены по местам. Любовь к порядку была у него в крови. Он вежливо отвечал, когда к нему обращались, и не стеснялся переспрашивать, если ему что-то было непонятно. Все отмечали быстрые успехи Малыша в чистописании. Особенно же ему удавался счет, и не потому, что он был одним из тех вундеркиндов типа Мондё или Иноди, которые, будучи чудо-детьми, ничем себя не проявили в более зрелом возрасте; он легко считал в уме, производя операции, для которых другим детям обязательно потребовалось бы перо и бумага. Кроме того, Мердок не без искреннего удивления обнаружил, что во всех его действиях присутствовала определенная логика.

Следует добавить, что благодаря урокам бабушки он проявил усердие в приобщении к заветам Господа, как их понимает католическая религия и в том виде, как они запечатлелись в сердце каждого ирландца. Утром и вечером он усердно молился.

Прошла зима — жестокая, с сильными ветрами, достигавшими иногда ураганной силы, и яростными смерчами, проносившимися по долине Кэшна. Сколько раз жители фермы дрожали от страха при мысли о том, что крыши построек и соломенные части стен будут просто унесены ураганом! Что касается просьб о произведении ремонта, обращенных к Джону Элдону, то они оказались пустой тратой времени. Поэтому Маккарти и его дети были вынуждены латать дыры сами. Как и обмолот зерна, то было весьма хлопотным делом; то тут надо перебрать солому на крыше, то там, да еще почта везде требовалось поправить ограду.

У женщин тоже хватало забот — бабушка вязала, примостившись у очага, а Мартина и Китти хлопотали в хлеву и на заднем дворе. Малыш, находясь неотлучно при них, старался как мог. Он был в курсе всех дел, связанных с ведением хозяйства. Ухаживать за лошадьми ему еще было не под силу, но он подружился с осликом, добродушным животным, правда, немного упрямым, и очень его полюбил. Ослик отвечал Малышу взаимностью. Мальчуган хотел, чтобы его четвероногий дружок был таким же чистым, как и он сам, и постоянно чистил его скребком, заслужив одобрение Мартины. Что касается свиней, то здесь он потерпел очевидную неудачу — они, что называется, не сошлись характерами. С овцами Малыш поступил так: пересчитав их несколько раз, он записал их число — сто три — в старую записную книжку, подарок Китти. Его тяга к счету развивалась постепенно, и можно было бы подумать, что он брал уроки у господина О'Бодкинза в «рэгид-скул».

Кстати, не проявилось ли призвание к ведению бухгалтерии в явном виде в тот самый день, когда Мартина отправилась за яйцами, оставленными на зиму?

Фермерша взяла десяток наугад, как вдруг Малыш воскликнул:

— Только не эти, госпожа Мартина.

— Не эти?.. Почему?..

— Потому что вы берете не по порядку.

— Какому порядку?.. Разве куриные яйца не все одинаковы?..

— Конечно нет, госпожа Мартина. Вы только что взяли сорок восьмое, а надо было начать с тридцать седьмого... Вот посмотрите-ка!

Мартина присмотрелась. И что же она обнаружила? На скорлупе каждого яйца стоял номер, проставленный Малышом чернилами! А поскольку фермерше понадобился десяток яиц, она должна была их брать согласно нумерации — с тридцать седьмого по сорок восьмой, а не с сорок восьмого по пятьдесят девятый. Что она и сделала, поблагодарив мальчугана за труд.

Когда за завтраком она рассказала эту историю, раздались всеобщие возгласы одобрения, а Мердок добавил:

— Малыш, а ты не пересчитал кур и цыплят в курятнике?

— Конечно, пересчитал... — гордо заявил мальчуган. Достав блокнот, он важно сообщил: — Сорок три курицы и шестьдесят девять цыплят!

На что Сим заметил, улыбаясь:

— Тебе бы следовало пересчитать овсянку в каждом мешке...

— Не шутите, дети! — вмешался Мартин Маккарти. — Это лишь доказывает, что Малыш любит порядок, а порядок в малом — это точность в большом, а значит, и в самой жизни.

А затем, обращаясь к мальчику, добавил:

— А как твои камешки, те самые, что ты получаешь от меня каждый вечер, много ли их набралось?

— Горшок набит уже изрядно, господин Мартин, — ответил Малыш, — у меня их пятьдесят семь.

И действительно, прошло уже пятьдесят семь дней с того дня, как он появился на ферме Кервен.

— Э! — заметила бабушка. — Да у него уже пятьдесят семь пенсов! По пенни за камешек...

— Послушай, Малыш, — подхватил Сим, — сколько пирожков ты мог бы купить на эти деньги!

— Пирожков?.. Нет, Сим... Я бы предпочел хорошие тетради для письма!

Год заканчивался. Ноябрьские шквальные ветры сменились собачьими холодами. Землю покрывал толстый слой слежавшегося снега. Вид деревьев, опушенных белым инеем, и гирлянды сосулек радовали сердце нашего юного героя. А какие прекрасные узоры рисовал мороз на стеклах!.. А река, замерзшая от берега до берега, на которой глыбы льда образовали страшный затор!.. Конечно, зимние картины были для него не внове, он часто их наблюдал, пробегая по улицам Голуэя вплоть до Кледдаха. Однако в тот нищенский период жизни Малышу было не до красот природы. Ведь он ходил по снегу босиком! Северный ветер насквозь продувал лохмотья! Глаза слезились, отмороженные и покрытые струпьями руки ужасно болели! А когда Малыш возвращался в школу, к очагу его не подпускали! Нет, лучше не вспоминать!

Как же счастлив он был теперь! Что за радость жить среди людей, которые тебя любят! Казалось, что их нежность согревала Малыша больше, чем одежда, защищавшая от северного ветра, здоровая пища на столе и жаркое пламя охапки хвороста в глубине камина. Но что было лучше всего теперь, когда он начал становиться полезным, так это тепло добрых сердец, окружавших его. Он действительно рос дома. У Малыша была бабушка, мать, братья, родственники. И среди них, думал он, и потечет его жизнь... Он никогда с ними не расстанется... Здесь он будет зарабатывать на жизнь... Зарабатывать на жизнь, как сказал однажды Мердок. К мысли о заработке Малыш возвращался постоянно...

Какую радость ощутил он, когда впервые смог участвовать в одном из праздников, быть может самом почитаемом в ирландском календаре.

Это было двадцать пятого декабря, Рождество. Малыш знал, какому историческому событию посвящены торжества, связанные с этим днем. Но он не знал, что Рождество — чисто семейный праздник в Великобритании. Это стало для него сюрпризом. Разумеется, он заметил, что с утра в доме началась какая-то веселая суета. Но поскольку бабушка, Мартина и Китти не обмолвились ни о чем ни словом, то он решил никого ни о чем не спрашивать.

Малыш от души порадовался, когда ему велели надеть самую лучшую одежду. Так же поступили и сам Мартин Маккарти и его сыновья, бабушка, ее дочь и Китти с самого утра, чтобы отправиться на двуколке в церковь Силтона, и не снимали свои наряды весь день. Догадку Малыша о необычности происходящего подтвердило и то, что обед был отложен на два часа и что была уже почти ночь, когда стол был поставлен посреди большой залы с таким количеством свечей, что приобрел просто ослепительный вид. На столе стояли три-четыре дополнительных блюда, не считая кувшинов с пенящимся пивом и огромного пирога, испеченного Мартиной и Китти по рецепту, завещанному еще какой-то прабабушкой, прославившейся своим кулинарным искусством.

Как всем было весело сидеть за этим праздничным столом, — пусть подскажет читателю воображение! Радость была всеобщей. И даже Мердок искренне предавался веселью, что с ним случалось крайне редко. Выражалось это в том, что, когда все хохотали во все горло, он улыбался, и эта улыбка походила на солнечный луч в разгар зимы.

Что касается Малыша, то больше всего ему понравилась рождественская елка посреди стола — увитая лентами, со светящимися звездами, сверкающая и нарядная.

И вот бабушка сказала:

— Посмотри-ка хорошенько под елкой, Малыш... Мне кажется, там что-то должно быть специально для тебя!

Малыш не заставил себя просить, и какова же была его радость, как раскраснелись его щеки и засверкали глазенки, когда он «нашел» чудный ирландский нож в ножнах, прикрепленных к кожаному поясу!

Это был его первый рождественский подарок. До чего он был горд, когда Сим помог надеть ему пояс на куртку!

— Спасибо... бабушка... спасибо всем! — повторял Малыш, переходя от одного к другому.