ГАРРИ торопливо разбирает документы.
ДАМБЛДОР: Добрый вечер, Гарри.
Пауза. ГАРРИ поднимает глаза на портрет ДАМБЛДОРА, его лицо бесстрастно.
ГАРРИ: Профессор Дамблдор, в моем кабинете, — какая честь! Сегодня я должен быть в центре событий?
ДАМБЛДОР: Что ты делаешь?
ГАРРИ: Разбираю бумаги, смотрю, не пропустил ли чего-нибудь важного. Собираю силы для борьбы в том ограниченном смысле, в каком она нам доступна, зная, что настоящий бой кипит вдалеке от нас. А что мне еще делать?
Пауза. ДАМБЛДОР не отвечает.
Где вы были, Дамблдор?
ДАМБЛДОР: Сейчас я здесь.
ГАРРИ: Да, когда битва уже проиграна. Или вы станете отрицать, что Волан-де-Морт вернется?
ДАМБЛДОР: Это… возможно.
ГАРРИ: Уходите. Прошу вас. Я не хочу, чтобы вы были здесь, вы не нужны мне. Вы ни разу не появились в самые важные минуты. Я трижды противостоял ему без вас. И если надо, я снова сражусь с ним — один.
ДАМБЛДОР: Гарри, ты думаешь, мне не хотелось сразиться с ним вместо тебя? Я пощадил бы тебя, если бы мог…
ГАРРИ: «Любовь ослепляет нас»? Да знаете ли вы, что это значит? Знаете ли, насколько плох был этот совет? Мой сын… мой сын сражается за нас в точности так же, как мне приходилось сражаться за вас. И я оказался для него таким же плохим отцом, каким вы были для меня. Он тоже чувствовал, что его не любят… и в нем копилась обида, для осознания которой требуются годы…
ДАМБЛДОР: Если ты о Тисовой улице, то…
ГАРРИ: Годы! Целые годы я провел там один, не зная, ни кто я такой, ни почему я там очутился… уверенный, что не нужен ни единой живой душе!
ДАМБЛДОР: Я… не хотел слишком к тебе привязываться…
ГАРРИ: Вы защищали себя — даже тогда!
ДАМБЛДОР: Нет. Я защищал тебя. Я не хотел причинить тебе боль…
ДАМБЛДОР пытается вылезти из портрета — но не может. На глазах у него выступают слезы, но он старается это скрыть.
Но в конце концов мне пришлось с тобой встретиться… тебе было одиннадцать, и ты был таким смелым. Таким славным! Ты без жалоб пошел по дороге, которая перед тобой открылась. Конечно, я любил тебя… и знал, что все это повторится снова… что если я кого-то люблю, это приведет к непоправимым бедам. Мне нельзя любить… моя любовь всегда причиняла вред тем, кого я любил.
Небольшая пауза.
ГАРРИ: Вы навредили бы мне меньше, если бы сказали все это тогда.
ДАМБЛДОР (теперь он плачет открыто): Я был слеп! Вот что делает любовь. Я не понимал, что тебе нужно было услышать от этого скрытного, лукавого, опасного старика… что он тебя любит.
Пауза. Обоих переполняют чувства.
ГАРРИ: Неправда, что я никогда не жаловался.
ДАМБЛДОР: Гарри, в этом запутанном, полном переживаний мире никогда не бывает совершенных ответов. Совершенство недосягаемо для людей, недосягаемо для магии. В каждом мгновении самого невероятного счастья есть эта червоточинка — знание, что боль придет снова. Будь честен с теми, кого ты любишь, — не прячь свою боль. Страдать для человека так же естественно, как дышать.
ГАРРИ: Однажды вы уже говорили мне это.
ДАМБЛДОР: И это все, что я могу сказать сегодня.
Он собирается уходить.
ГАРРИ: Не уходите!
ДАМБЛДОР: Те, кого мы любим, никогда не покидают нас совсем, Гарри. Есть вещи, которые не может изменить даже смерть. Краски… воспоминания… и любовь.
ГАРРИ: Я тоже любил вас, Дамблдор.
ДАМБЛДОР: Я знаю.
Он исчезает. И ГАРРИ остается один. На пороге появляется ДРАКО.
ДРАКО: Ты знаешь, что в той, другой реальности — там, где побывал Скорпиус, — Отдел магического правопорядка возглавлял я? Возможно, этот кабинет вскоре будет моим. Да что с тобой?
ГАРРИ охвачен глубокой печалью.
ГАРРИ: Входи. Я покажу тебе, где здесь что.
ДРАКО нерешительно заходит в комнату. С неодобрением озирается.
ДРАКО: Да вот в чем беда: я никогда не хотел стать чиновником. Даже в детстве. Отец только об этом и мечтал… а я нет.
ГАРРИ: А чего ты хотел?
ДРАКО: Играть в квиддич. Но у меня не хватило таланта. А по большей части я просто хотел быть счастливым.
ГАРРИ кивает. ДРАКО смотрит на него еще секунду-другую.
Извини, я не любитель светской болтовни. Давай перейдем к делу?
ГАРРИ: Конечно. К какому делу?
Пауза.
ДРАКО: Как ты полагаешь, маховик времени остался только у Теодора Нотта?
ГАРРИ: Что?
ДРАКО: Маховик времени, конфискованный министерством, был просто моделью. Из недорогого металла. Да, действующей. Но он мог переносить в другое время лишь на пять минут — это серьезный недостаток в глазах истинных коллекционеров и знатоков Темной магии.
ГАРРИ понимает, к чему клонит ДРАКО.
ГАРРИ: Так Теодор работал на тебя?
ДРАКО: Нет. На моего отца. Ему нравилось владеть тем, чего нет ни у кого другого. Министерские маховики — спасибо Каркеру — всегда казались ему малопривлекательными. Он хотел иметь возможность уходить в прошлое дальше чем на час, возвращаться назад на многие годы! Он никогда бы им не воспользовался. Мне кажется, что в глубине души он предпочитал мир без Волан-де-Морта. Однако этот маховик был действительно создан для него.
ГАРРИ: И он теперь у тебя?
ДРАКО достает маховик времени.
ДРАКО: Не ограничивает пятью минутами и сияет золотом — как раз во вкусе Малфоев. Ты улыбаешься.
ГАРРИ: Гермиона Грейнджер. Потому она и сохранила первый — боялась, что найдется и второй. За то, что ты его утаил, тебя надо бы отправить в Азкабан.
ДРАКО: Подумай о другом варианте… допустим, люди узнали бы, что я способен путешествовать во времени. Подумай о слухах, которые звучали бы… более убедительно.
ГАРРИ смотрит на ДРАКО, отлично его понимая.
ГАРРИ: Скорпиус.
ДРАКО: Мы могли иметь детей, но у Астории было хрупкое здоровье. Что делать — тяжелое родовое проклятие! Одного из ее предков прокляли, и это проявилось в ней. Знаешь, как такие вещи иногда передаются через несколько поколений…
ГАРРИ: Мне очень жаль, Драко.
ДРАКО: Я не хотел ставить под угрозу ее жизнь. Был согласен оборвать род Малфоев… что бы ни говорил отец. Но Астория… она хотела ребенка не ради поддержания рода, не ради славы и чистоты крови, а ради нас. День, когда родился наш мальчик, Скорпиус… был лучшим в жизни у нас обоих, но Астория потеряла много сил. Мы, все втроем, решили скрыться от посторонних глаз. Я хотел восстановить ее здоровье… тогда и пошли слухи.
ГАРРИ: Трудно представить, что вам пришлось вынести.
ДРАКО: Астория всегда знала, что не доживет до старости. И хотела, чтобы после ее ухода я не остался в одиночестве, потому что… быть Драко Малфоем значит быть очень одиноким. Меня всегда будут подозревать. От прошлого не уйдешь. Впрочем, я совсем не ждал, что, спрятав его от этого несправедливого, полного кривотолков мира, добьюсь только того, что потом он сделается жертвой ужасных подозрений — подозрений гораздо хуже тех, что когда-либо выпадали на мою долю.
ГАРРИ: Любовь ослепляет. Мы оба пытались дать нашим сыновьям не то, что было им нужно, а то, что было нужно нам самим. Мы так старались переписать свое прошлое, что погубили их настоящее.
ДРАКО: Поэтому он тебе и пригодится. Мне было очень трудно не пустить его в ход — ведь я отдал бы душу ради еще хотя бы одной-единственной минуты с Асторией.
ГАРРИ: Ох, Драко… но нельзя. Мы не можем им воспользоваться!
ДРАКО поднимает глаза на ГАРРИ, и впервые — на дне этой ужасной пропасти — они чувствуют себя друзьями.
ДРАКО: Мы должны найти их… пусть это займет хоть сто лет, мы должны отыскать наших сыновей…
ГАРРИ: Мы не представляем себе, где они — и во времени, и в пространстве. Обыскивать прошлое, если не знаешь, где именно искать, — бессмысленная затея. Нет… боюсь, здесь бессильна и наша любовь, и маховик времени. Теперь все зависит от наших сыновей — только они могут нас спасти.