Шерри заметила первая.
В восемь часов я повстречался с ней у ворот женского общежития. Никогда не забуду, как ее глаза, наткнувшись на меня, полезли на лоб.
— Почему, Дик?.. — только и смогла выдать она. — Ты отпустил волосы!
Ничего не смог поделать — залился краской, что твоя свекла.
— Угу, — пробормотал. — Что-то вроде того, да.
Ее взгляд сделался еще отмороженнее.
— И что это на тебе такое надето?
— Двубортный костюм, — поясняю. — Разжился им в минувшие выходные, по пути домой. Подумал, что… хм, буду выгодно отличаться в нем.
— Выгодно? Кошмарно! Держу пари, никто такое уже сто лет не носил!
Я пожал плечами.
— Увы. Но раз уж мы всего-то собираемся вместе позавтракать, особого повода для шума нет, правда? — Мне не хотелось смотреть ей в глаза, и я с живым интересом уставился на часы. — Слушай, уже за восемь перевалило, а у меня в девять дела. Пошли поскорее.
Она не среагировала, так что пришлось брать ее за руку и вести к аптеке на углу. Там было людно — как и всегда. Самый большой экран гремел за прилавком, но почти в каждой кабинке был свой, маленький. Только две дальние обходились без оного — посему пустовали. Конечно же, никто не хочет сидеть там, где ничего не видно. Прямо в эту минуту Гудила Блэйк выдавал класс — рекламировал Экстра-Колу.
Шерри скорчила рожицу.
— Придется ждать, пока кто-то уйдет, — протянула она.
— На это у меня нет времени, — напомнил ей я. — Пошли в задки.
Я усадил ее, прежде чем она успела возразить, и довольно скоро подошла официантка с двумя кружками кофе.
— Что еще будем? — поинтересовалась она.
— Круассанчик, — попросила Шерри.
Официантка вопросительно взглянула на меня. Я качнул головой:
— Нет, мне, пожалуйста, вареное яйцо. И этот кофе можете унести, я его не заказывал.
— Не хотите кофе?
— Лучше какао.
Они обе уставились на меня.
— Дик, что с тобой? Ты болеешь? — осторожно спросила Шерри.
— Нет, я в порядке. Просто хочу разнообразить меню. Разве есть такой закон, по которому круассан и кофе — это твой завтрак до скончания жизни?
— Но у всех…
— Я не «все». Я — это я.
Официантка, пробормотав что-то под нос, ушла. Гудила Блэйк закончил распевать оду Экстра-Коле, и кто-то скормил экрану монетки за следующую песенку. Гудилу Блэйка сменил Пушила Флюк, воспевающий мягкость Ульра-Вельвета. Мотивчик был хоть куда, но Шерри не слушала.
— Дик, что стряслось?
Я вздохнул.
— Давай потом об этом поговорим, а? Просто я так решил. Надоело быть таким, как все в этом студгородке. Одна и та же одежда, одна и та же еда, одна и та же фоновая музыка, даже мысли — и те одни и те же. В конце концов, ну хочется мне поэкспериментировать.
— Поэксперементировать? Может, тебе к наставнику сходить стоит?
— Да в порядке я. Просто выражаю мелкий протест.
— Протест? — Шерри вспыхнула, разве что не задымилась. — Я хочу, чтобы ты сейчас же пошел в парикмахерскую и постригся достойным ежиком! И оделся нормально, а не как клоун! Если думаешь, что в таком виде я с тобой пойду на игру — ошибаешься!
— Я думал, мы пропустим игру, — сказал ей я. — Сама подумай, кому она нужна? Ну гоняют две банды обезьян дутый шар из свинячьей кожи… — Шерри еще не знала, что это — цветочки, а вот дальше пошли ягодки. — Кроме того, добраться до стадиона нам теперь будет непросто. Я продал машину.
— Что?
— Вчера. Прогулки — хорошая тренировка. Коль скоро я почти все время тут, в студгородке, сдалась мне эта машина в принципе?
— Но у всех есть машины, даже у уборщиков! Представь себе, захотелось тебе сходить на игру. Стадион — в полумиле отсюда! И что, ты вот так вот пешком и почешешь, как распоследний…
Хорошенько ее завело. Кто-то заплатил за третий музыкальный номер, заголосил Кутила Майлз, и конца фразы Шерри я не услышал. Зато увидел, как она рывком поднимается из-за стола.
— Эй, — взволновался я, — а как же твой завтрак?
— Ничего, я не голодна, — всхлипнула она. — Можешь не вставать! Видеть тебя больше не хочу-у-у!
— Но Шерри…
И она убежала. С экрана Кутила Майлз в компании симфонического оркестра, в хитрых декорациях, воспроизводивших нутро тонкой кишки, выводил последнюю грандиозную ноту рекламы Язва-Зельцера.
По идее, мне это все должно было быть интересно — уверен, на следующем занятии по потребительской мотивации профессор задаст пару-тройку вопросов по поводу, — но мне было наплевать и на это, и на еду, которую мне принесли. Вареное яйцо на вкус было ужасным.
Так что, не дожидаясь какао, я вышел на улицу и поспешил к зданию администрации. Шерри я солгал — в мои планы таки входило посещение наставника, старика Гастингса. Его офис был в трех кварталах отсюда. Пройти пешком такое расстояние оказалось довольно забавным опытом, и я то и дело ловил на себе, одиноко бредущем вдоль кромки тротуара, взгляды людей из окон проезжающих мимо автомобилей.
На середине пути я заметил еще одного парня, идущего по улице. Похоже, Марк Сойер — хотя, стопроцентной уверенности у меня не было. Нам с Марком все время не о чем было говорить друг с другом. Конкретно с ним вообще мало кто разговаривал.
В конце концов, важен был сейчас не Марк, а старик Гастингс.
Секретарша указала мне дорогу. Гастингс сидел в своем кабинете, попыхивая трубкой. Едва я вошел, он улыбнулся. В кабинете стоял экран с кабельным — не иначе как крутили трансляцию с какого-нибудь урока, — но старик отвернулся от него, когда я уселся в кресло напротив.
— Ну, в чем дело, Дик? — спросил он.
Я пожал плечами.
— Нет никакого дела. Как я уже сказал вам по телефону, я хочу, чтобы мою основную учебную программу заменили факультативами.
— Ты ведь уже старшекурсник, да, Дик? — уточнил он, все так же улыбаясь сквозь клубы трубочного дыма.
— Как будто вы не знаете. — Я указал на стол. — Перед вами лежит мое дело.
Старик Гастингс и глазом не моргнул.
— Прости, по привычке спрашиваю, — объяснился он. — Держу пари, твой отец тоже этим страдает. Он ведь из видных управленцев Снабжения, да?
— Президент, — уточнил я. — Какое отношение это имеет к делу?
— Если б я знал. — Гастингс выплюнул свою еретическую трубку и достал обычную сигарету с противораковым фильтром. — Поставь себя на минутку в мое положение. Вот прекрасный студент, больше трех лет ведущий отличную работу, с рейтингом в девяносто пять процентов. Отлично адаптирующийся, абсолютно нормальный, неагрессивный. Кого ни спроси — идеальный будущий управленец. Уж я-то знаю — я просмотрел твое личное дело семестр за семестром. В общем, вот он ты, — он указал на папку, — отлично справляешься с административным курсом, в следующем году выпускаешься и идешь по стопам отца. И вот он ты, — он ткнул пальцем в меня, — вдруг приходишь ко мне и говоришь, что хочешь бросить этот курс, заменить его факультативами. Какими, позволь узнать?
— Ну, английской литературой, к примеру.
— Ты хочешь сказать, расширенным курсом копирайтера?
— Нет, я имею в виду именно английскую литературу. Из блока гуманитарных наук. Такое есть в моем списке дисциплин.
Гастингс усмехнулся.
— Дик, этот список у тебя с первого года? Он уже давно как устарел. В прошлом семестре мы упразднили весь гуманитарный блок. Разве ты не читал об этом в газете? Уверен, они давали заметку. У нас государственный университет, а не частный колледж. Там, наверху, решили не распускать средства на изыски.
— А как поживает философия? — спросил я.
— Упразднена, — пробормотал он, более не улыбаясь. — Не говори мне, что и об этом не слышал. Мы уволили профессора Готкина в год твоего поступления. Был у нас такой выскочка-интеллигент…
— Я-то думал… то есть, я слышал, что он все еще где-то при университете. У него ведь дом неподалеку от студгородка, разве не так?
— К сожалению, у университета нет никаких средств, могущих заставить этого человека переселиться куда-нибудь еще, но уверяю тебя, с профессором Готкиным нас больше ничто не связывает.
— Разве студенты не ходят к нему на частные семинары?
Гастингс затушил свою сигарету.
— Хватит ходить вокруг да около, Дик, — произнес он. — Вы виделись с Готкиным? Это он внушил вам идею о смене курса? Говорите правду, живо.
— Я не на суде.
— Пока — нет.
Я вытаращился на него.
— Это что, преступление — изучение философии?
— Не валяй дурака, Дик. Конечно же, это не преступление. Не большее, чем, скажем, изучение истории России. Нет, если цель подобного изучения — убедиться в бесперспективности коммунизма. Но предположим, что такой вот разумной, четкой цели у тебя нет, и движет тобой праздное любопытство. Что тогда? Сознательно ли, бессознательно — ты откроешь свой разум опасным идеям. И тогда исследование твое может попасть под уголовную статью. Понимаешь теперь? То же самое справедливо и для философии, и для всех этих прочих маргинальных предметов. Они — отрава, Дик. Отрава, не иначе.
Гастингс подошел к окну.
— Двести миллионов человек, — пробормотал он. — Двести миллионов сегодня, а в следующем поколении будет все триста. Для каждого — цели, потребности, стимулы. Каждый играет жизненно важную роль для нашей экономики — роль потребителя. Каждый зависит от навыков и умений узкой группы специалистов, обученных обозначить цель, предвосхитить потребность, выработать стимулы. И наша работа здесь — создание таких специалистов. Ты сможешь стать одним из них. Разве это для тебя — недостаточно позитивный вызов? Зачем тебе эта философия — сплошь противоречия, сплошь иллюзии?
— Не знаю, — ответил я. — И не смогу узнать, пока не подступлюсь.
Гастингс нахмурился.
— Что ж, тогда — вот тебе последний довод: этим утром, после твоего звонка, я, взяв на себя определенную долю ответственности, связался с твоим отцом. Он сказал, чтобы я ни при каких обстоятельствах не допустил того, чтобы ты сменил курс.
— А я ведь могу настоять на слушании. До декана дело довести.
— Пожалуйста. — Он поднялся из-за стола, подошел ко мне, положил узловатую руку мне на плечо. — Ты сам знаешь, чем это обернется. У меня к тебе есть контрпредложение. Похоже, ты над этим всем долго думал. Возможно, подвергся какому-то стороннему влиянию, о котором даже не хочешь сказать. Это — твое дело. Но, с другой стороны, я твой наставник, и твое психическое здоровье тоже в моей компетенции. Так вот оно, мое сугубо наставническое предложение: возьми двухнедельный отпуск и ложись в больницу. Позволь мне управлять твоим лечением. У нас есть специальная терапия. Медикаментозный гипноз. Все в высшей степени бесконфликтно — как только ты назовешь имена этих людей, студентов или преподавателей, что напичкали тебя этой факультативной чепухой, мы выведем тебя из него, и никакой вины ты за собой не почувствуешь. Процесс открытый и честный. Уверен, так твоя проблема решится.
Я сбросил его руку. Прекрасно понимая, что его секретарше все слышно через открытую дверь, я закричал:
— Ладно, черт с вами! Говорите моему отцу все, что хотите! Скажите ему, что он выростил паршивого асоциала-интеллигентишку — мне наплевать! Тоже мне психолог сыскался!
И я выбежал из его кабинета.
Придя к себе, я стал ждать. Три раза звонил телефон, и всякий раз, узнавая голос отца, я вешал трубку.
Ребята пришли с занятий около полудня. Я слышал их шаги в коридоре. Никто не задержался у моих дверей — слухи расползаются быстро.
В час дня, когда большинство вернулось в классы, я открыл дверь.
Высокий тощий парень в очках стоял на пороге и хлопал глазами. Сначала я даже не узнал его.
— Эм… Марк Сойер, — представился он.
— Заходи, присаживайся.
— Я слышал о тебе утром.
— А кто не слышал? — ухмыльнулся я. — Не говори, что пришел пожалеть меня.
— Нет. Я пришел порадоваться за тебя. — Он улыбнулся мне. — Знаешь, я удивлен!
— Чему тут удивляться? — пожал плечами я. — Рано или поздно всякому мужскому терпению приходит конец. Сам знаешь.
— Да, знаю. Но почему-то я никогда не думал, что и ты до всего дойдешь. Никто из нас не думал.
— Нас?
Он помешкал.
— Ну, мы с тобой — не единственные.
Я заставил себя улыбнуться.
— Так и знал. Тут ведь больше двадцати тысяч студентов. Забавно осознавать, что ты, быть может, единственный, кого уже тошнит от круассанов по утрам.
— Понимаю. — Он еще немного помешкал. — Ты уверен, что это не просто нервы?
— Слушай, Сойер. В минувшие шесть часов я поссорился с Шерри, разозлил отца и послал Гастингса куда подальше. Скорее всего, до конца недели меня вышвырнут. По-твоему, тут все объясняется шаловливыми нервишками?
— Не думаю. — Он встал. — Как насчет пройтись кое-куда этим вечером? Познакомлю тебя еще с нашими. Мы обычно собираемся пару-тройку раз на неделе, на дружественной территории.
— Что ж…
— Думаю, тебе будет интересно. После восьми — у профессора Готкина.
Марк ушел, и остаток дня прошел спокойно — если не считать того, что у меня разболелся живот, и на ужин я не пошел. Выждав темноты, я тенью выскользнул из общежития и направился к дому профессора Готкина.
Я шел в тени аллей, гадая, не в ней ли привыкли прятаться все они — радикалы, коммунисты, интеллигентишки. Одиночество вдруг объяло меня. Все осталось позади — и машины, паркующиеся на улицах, с их клаксонами и радиоприемниками, и веселые людские голоса. Здесь, в аллее, был я один — бредущий неверным шагом в темноте, навстречу темноте, вслепую.
И вот показался большой старинный дом профессора Готкина — и моему одиночеству пришел конец. Марк Сойер встретил меня у дверей с протянутой рукой — и втащил внутрь. Мы пронеслись по коридорам, миновали двойные двери, ворвались в старомодно обставленную комнату — нежданно яркий свет, исходивший от люстры с доисторическими лампами накаливания, ударил меня по глазам. Ни одного телесветильника. Ни одного экрана вообще. Одна лишь мебель музейного вида — мягкие кресла, большие диваны, сплошь доатомная эра.