Свадьба и коронация Достейна слились в размытое пятно. Вино явно оказалось далеко не обычным, но его это не заботило. Оно возносило его чувства и притупляло нечто важное в голове. На своем троне Достейн предавался героическим актам обжорства, пока придворные, отринув свою сдержанность, погрузились в сибаритство. Робкие перешептывания переросли в осторожную болтовню. Из каждого угла звенел смех. Сначала они лишь немного отпивали вина, но лишь сначала. Вскоре они уже вовсю хлестали его и безудержно отплясывали друг с другом, а также слугами космодесантников, танцуя, поя, кутя и вопя, пока зал не погрузился в великое представление излишества. Трастун с довольным видом наблюдал за творящимся самозабвением. Дил бродил по залу, проводя пальцами по спинам, нашептывая в уши нечто, что ужасало либо возбуждало людей.
Разразилась музыка. Барабаны стали выстукивать ритм, ускорявший биение старческих сердец, флейты насвистывали неземные мелодии. Чем быстрее текло вино, тем необузданнее становился барабанный бой.
Моментами Достейн переводил глаза, и перед ним восставали сцены кровопролития и ужаса. Лица, красные от крови, хохочущие придворные пожирают плоть еще живых жертв, музыка превратилась в крики, рвущиеся из глоток терзаемых людей. Тогда слуги Детей Императора принимали другое обличье, а золотой котелок, из которого они разливали вино, становился кошмарным существом, стонущим в агонии. Затем Достейн моргал, и снова он видел только необузданный разгул, как было принято в древние дни Гератомро. На несколько мгновений в нем поселялась неловкость, но вскорости исчезала под чувством триумфа и веселья, когда он делал очередной глоток прекрасного вина.
— Как чудесно, — натужно проговорила Поллейн.
Трастун с собственническим видом массировал ей шею. На секунду Достейну это показалось странным, однако в следующую — уже нет.
Вечерело. Ощущение времени Достейна разлетелось осколками, будто разбитое стекло. Связь с окружающим миром стала чередой вспыхивающих образов, пролетавших перед его внутренним оком без какого-либо порядка и относительной цельности. Слабейшие скрежеты столовых предметов по тарелкам либо отблески свечных огней от бриллиантовых фацетов на канделябрах имели такую же значимость, как звук самого громкого рога и самая прекрасная женщина. Неизменным оставалось лишь лицо Трастуна. Он всегда стоял рядом, изучая, словно Достейн был тем единственным мясом, что могло утолить его неведомый голод. Только это и тревожило веселое времяпровождение нового губернатора, да и то лишь когда он в полузабытье вспоминал о нем. Расколотые впечатления о кутеже нагромождались друг на друга, пока разум Достейна не пресытился ощущениями.
Затем остались только прожигающие глаза Трастуна, и на него опустилась короткая тьма. Только глаза. Один золотистый, второй — зеленый.
Крепкая рука вздернула его голову. К губам прижали теплый кубок.
— Пейте, мой лорд! Скоро вам предстоит взойти на брачное ложе. Еще немного сладкого вина, чтобы пробудить чувства.
— Что? — сонно пробормотал он. Девушка у него на коленях исчезла. Поллейн также нигде не было видно. — Где моя жена? — невнятно спросил он.
— Как «где», веселится на свадебном пиру, мой лорд, как полагается невесте под взором Слаанеш.
Космодесантник суживал его поле зрения до небольшого треугольника на сгибе локтя. Через это крошечное окошко Достейн также не увидел Поллейн, и пока всматривался в него, сцена полыхала огнями от освещенного белым пиршества до карминового кровопролития. Ни один образ не задерживался надолго. Переходы между ними и тем, что он видел прежде, вызывали у Достейна головную боль, и его обильно стошнило. Трастун проворно отступил, чтобы не дать блевоте забрызгать ботинки.
— Эх, мой лорд! — цыкнул космодесантник.
Он кивнул одному из товарищей в шлеме у себя за спиной, и тот грубо проложил себе путь сквозь толпу. Из массы тел, переплетшихся среди остатков еды на пиршественных столах, он вытащил Поллейн. Космодесантник был не слишком осторожен, и развратники издавали странные крики от причиняемой им боли.
— Почему она голая? — спросил Достейн.
— О чем вы, мой лорд? — отозвался Трастун.
— На ней нет одежды. Почему?
— Как иначе ей вас любить? — сказал Трастун, подняв Достейна с кресла и неся его на руках, словно ребенка. — Они готовы, — бросил Трастун своему брату, который забросил Поллейн себе на плечо.
Достейн прижался к жесткой броне воина. Сомнения вновь уступили удовлетворению. Тетя была его по браку, по закону. Он так долго желал ее. Было неправильно лишать кого-то физической услады.
Следующее, что осознал Достейн, — он лежит в кровати, и она подле него. Он подумал, что сейчас уже следовало наступить дню. Однако его не было, кругом царила тьма, а с небес проливным дождем падала черная вода. Издалека доносился рокочущий звук, перемежаемый ослепительными сполохами и сотрясающим землю грохотом. Прикосновение к Поллейн прогнало из головы Достейна все прочие мысли.
По-видимому, наложенное на Поллейн заклинание спало, ибо та, вздрогнув, ожила. Он познал такой опыт, которого никогда не думал почувствовать. Все это время его не покидало ощущение, как будто за ним наблюдает громадное существо, разделявшее его чувства, нечто, казавшееся доброжелательным снаружи, но внутри него текли мощные потоки зла. Достейна это больше не заботило. Его не заботило, что Трастун и его воин-спутник стояли на страже у его двери. Его не заботило, что день так и не наступил.
— Поллейн, Поллейн! — закричал он.
— Дил, Дил, Дил, — бормотала она.
Это его также не заботило. Лишь ощущение ее рядом с ним. Он был повелителем мира и повелителем женщины, которую так давно вожделел. О лучшей судьбе не следовало даже и мечтать.
Ничто не вечно. В конце они упали, опьяненные и уставшие. Глаза Достейна закрылись. Прежде чем он погрузился в беспокойный сон, он ощутил, как к постели подошел Трастун и склонился над ним. Он зашептал ему на ухо, так близко, что его губы коснулись вспотевшей кожи Достейна.
— Вот так Князь Наслаждений благодарит тебя за твою жертву.
Какую еще жертву, удивился он. Ее не было. Он ничего не отдал, а только получил. Не таким образом, как он ожидал, но он победил.
С кровати рядом с ним что-то подняли, и он упал в беспамятство.
Он очнулся в одиночестве. От него разило излишествами, рвотой, потом и перегаром. Голова пульсировала от невыносимой боли. Сначала Достейн осторожно сел, откинул одеяло, но тут, в панике от увиденного, вскочил.
В комнате творился хаос, вся мебель перевернута вверх дном, занавески сорваны, раковина и зеркала разбиты. Люмены не горели, и когда он принялся искать другой источник света, то наступил на осколок стекла, повредив себе ногу. От собственных криков ему стало дурно, так что пришлось прислониться к шкафу, из которого были вырваны все ящики, а их содержимое разбросано по полу. Он отыскал пару разных тапочек и натянул их, застонав от головокружения, когда нагнулся.
— Что случилось? — просипел он. — Поллейн?
Он понял, что найдет, прежде чем обернулся к кровати.
Простыни валялись влажными комками, заляпанные кровью и пропитанные вином. Он поплелся к кровати. Каждый его вдох походил на насос, проталкивавший кислоту из живота в пищевод. То, что оставалось у Достейна внутри, бурлило. Изо рта воняло, ноздри казались разорванными и сухими всякий раз, когда он вдыхал. Лоб был слишком горяч и совсем не вспотевший. Он испытывал страшную жажду, но все кувшины с водой были перевернуты, их содержимое расплескалось по мраморному полу. Редко когда он настолько тяжело расплачивался за ночные увеселения.
— Поллейн? — тонко повторил он.
Ее нигде не было. Он боязливо оглядел четыре угла большой комнаты в ее поисках, давя под ногами разбитые керамику и стекло. Он подошел к небольшому гардеробу за ширмой. Там был кран. Достейн открутил его и жадно прильнул к хлынувшей из него воде, пока она не приобрела отвратительного привкуса, и сплюнул.
В раковину брызгала кровавая грязь. Трясущейся рукой Достейн закрутил кран.
Вода, которую ему удалось выпить, тяжело булькала у него в животе, но силой воли он удержал ее внутри. Он отрыгнул кислотой. Снаружи по-прежнему царила мгла, и хотя дождь ослаб, он не прекращался. В небесах переливалось странное сияние, и теперь, протрезвев, он узнал в нем орудийный огонь.
Достейн позвал слуг. Никто не пришел. Переборов головную боль, он набросил на себя грязную одежду, которую смог найти, и вышел из разгромленной комнаты во тьму дворца.
На его зов никто не откликался. Он направился в комнаты слуг и покои лордов и леди, которые проживали во дворце. Каждая, как и его собственная, была разворочена. Во многих были следы крови, размазанные по стенам отпечатки рук, лужицы, темно поблескивавшие в углах. На первую он натолкнулся, наступив в нее, и чуть не поскользнулся. Во всех комнатах висел насыщенный запах, аромат ночи, смешивавшийся с вонью крови и пота. Аромат лишь подчеркивал эти запахи, вместо того чтобы скрывать, и в самых худших комнатах Достейну приходилось прикрывать лицо. Он пожалел, что у него не было при себе оружия.
Звуки орудийного огня становились ближе. Пока он не слышал ручного оружия, однако нутром чуял, что осталось недолго. В него впились когти гнева. Где его новые союзники?
Вскоре он нашел первые тела. Человек, лежащий на спине. Его одежда и внутренности были распороты, содержимое живота вынуто, и там, где раньше находились органы, осталась окровавленная полость. На его лице с открытыми глазами читалось блаженство. Его мертвый взор взволновал Достейна, поэтому он опустился на колени и закрыл покойнику глаза.
В другой комнате он нашел пару, их тела сплелись, а рты соединились длинной трубкой из кожи. Судя по ранам на телах, перед концом они терзали друг друга, хотя их пальцы тоже были погружены в плоть партнера. Впереди его ожидали новые ужасы. Чем ближе Достейн подходил к пиршественному залу, тем больше видел: люди, умершие самыми ужасными способами, и у многих на лицах отпечаталось наслаждение.
Полы коридоров, которые вели к Залу Магора, были залиты кровью. Сначала попадались отдельные озерца, затем, ближе к Залу, длинные полосы, тянувшиеся от стены к стене. Укрепив решимость, он двинулся дальше, игнорируя вопящие мольбы сердца бежать отсюда без оглядки. Ему было некуда идти. Его обвели вокруг пальца. Существовали темные истории, записанные в запретных книгах и передаваемые из уст в уста знатью, о такого рода случаях — истории, после которых легенда о Дьяволе из леса казалась еще доброй сказкой, рассказом о богах и их слугах, о предательстве галактического масштаба в далеком прошлом Империума.
Он был глупцом. Любовь ослепила его. Он любил Поллейн. Теперь, утолив низменную похоть, его привязанность к ней расцвела, однако из-за стыда ему было сложно списать свой поиск на чистые мотивы. Достейн знал лишь то, что должен найти ее. В смятении, он пошел дальше.
В коридоре, ведущем к Залу Магора, царила тишина, в нем не было ни слуг, ни Желтой Стражи, ни просителей, ни всех прочих, кто в обычный день ходили по нему. По их крови он приблизился к залу, где должно было находиться средоточие его власти. Достейн не имел на нее права — он получил трон через кровопролитие. Он подозревал, что отныне на Гератомро не будет такого понятия, как обычный день.
Золотые ворота были приоткрыты. Он проскользнул внутрь и нашел там сцену такую отвратительную, что его ноги подкосились, и он рухнул на пол.
Его придворные более не вернутся домой. Все остались на том пиршестве. Все мертвы. Большинство были наги. Многие были частично пожраны, по всей их коже виднелись следы человеческих укусов. Музыкантов задушили струнами их же инструментов. Его наложницы лежали обнаженные и окровавленные друг на друге и на тронном возвышении.
Ради этого он убил свою тетю Миссрин. Несколько минут Достейн рыдал, теперь и сам заляпанный кровью, покуда не услышал пение. Звуки лились, временами пропадая из пределов слышимости, и он затаил дыхание, пытаясь расслышать их. Он бессильно поднялся из лужи крови на полу и направился в дальнюю часть комнаты, мимо окровавленных пиршественных столов и трона, превращенного в место бойни. Двери в задней части были открыты. Пение шло оттуда.
Достейн заторопился по низким коридорам для простых слуг. Он не бывал тут с самого детства, когда носился сломя голову по местам, где не приличествовало ходить людям с его родословной. Когда он вырос, то стал испытывать презрение и к ним, и к людям вроде них, к которым когда-то не имел никаких неприязненных чувств. Ни одного слуги. Теперь Достейн вспомнил их без фильтра привилегированности, вспомнил то, как хорошо они обходились с ним не по праву рождения, но вопреки ему. Он надеялся, что им удалось выбраться отсюда.
Он достиг служебной лестницы, уводящей глубоко вниз, к кухням. Сквозняк нес с собой запах жарящегося мяса. Достейну не хотелось знать, что именно готовилось в тех печах, поэтому он вышел через тайную дверь в большую прихожую. И снова — ни единой живой души. Перед открытыми дверьми валялся труп Желтого Стража. Достейн опустил взгляд. По-видимому, человек покончил с собой выстрелом в голову. Лазпистолет лежал в паре футов от вытянутой руки. Достейн подобрал его.
За дверьми находилась Площадь Основателей. Дрожащей рукой он толкнул деревянные резные ворота.
Те распахнулись, и перед Достейном предстала картина ада.
Статуи Основателей — Магора и тринадцати спутников — скрывались за наваленными вокруг них грудами тел. Мозаики на площади покрывала кровь. Кучи горящих голов озаряли площадь под темным небосводом. Тяжелые капли дождя падали в шипящие огни и вызывали рябь в озере крови под ногами. Кольцо космодесантников окружало нечто в центре площади, излучавшее нечистый свет. Достейн скользнул через проем, стараясь не смотреть на мертвые лица, взиравшие из груд трупов. Их были сотни, тысячи, жителей города вырезали как скот.
Он тайком приблизился к кругу чудовищ, крадясь между грудами горящих покойников. Хор возглавляло высокое создание, выкрикивавшее слова, которые остальные громогласно повторяли. Их верховный жрец был не человеком, но змеиным созданием с четырьмя руками и бледно-розовой кожей. Четыре рога венчали голову с тремя кроваво-красными глазами над кривым носом и щелью рта, переполненного алмазными зубами.
Достейн едва узнал Дила, но это, без сомнения, был он. Возле зверя была его жена. Ее он также с трудом узнал.
Тело Поллейн раскололось и вытянулось, превратившись в живую арку. Ее конечности безвольно висели с обеих сторон. Наверху болтались ее руки, внизу — ноги. Голова женщины находилась на вершине между треснувшими поднятыми плечами, нечестивый краеугольный камень для адского портала. Он подавил крик. Когда ее глаза распахнулись и рот выговорил безмолвные слова, он едва не тронулся рассудком.
Он прицелился, чтобы оборвать ее муки, но Достейн никогда не был метким стрелком — ему не требовалось. Лазерный луч в искрах срикошетил от головы жены Магора, взиравшей поверх груды трупов невидящими мраморными глазами.
Естественно, его заметили.
Дил, или существо, в которое превратился Дил, или существо, которым Дил всегда был, приветственно вскинул руки:
— Повелитель возвратился к нам! Наш лорд Гератомро. Иди ко мне, Достейн. Я привел союзников, которые навсегда обеспечат тебе трон.
Он попятился, бесполезный лазпистолет затрясся у него в руке. Пара космодесантников покинула круг и зашагала к нему, вытянув огромные бронированные руки, готовые схватить и разодрать. Достейн выстрелил еще раз и на этот раз попал. Луч угодил в паз на массивном наплечнике с эффектом не большим, как если бы в него попал камень. Космодесантник отобрал у него оружие и раздавил его в могучем кулаке, а затем его поволокли к Дилу. Хвост существа метался из стороны в сторону. Он поднялся над Достейном. С ужасающей улыбкой Дил проследил за его потрясенным взглядом к порталу из плоти, когда-то бывшему Поллейн. Она все еще что-то ему говорила. Ее глаза были затуманены, и со всепоглощающим ужасом Достейн понял, что она снова и снова повторяет: «Как чудесно».
— Да, прекрасное зрелище, — промолвил Дил. Он опустился на уровень глаз Достейна, обвив его змеиным телом. — Узри свою жену-ведьму! Из всех глупостей, что натворила тетя Миссрин, то, что она не передала сестру Черным Кораблям трижды проклятого трупа-бога, возможно, было ее самым опрометчивым решением. Милосердие. Привязанность. Слабость. Поллейн обладала мощным разумом и душой, горящей в варпе подобно маяку для таких, как я. Она была достаточно сильной, чтобы дать мне войти. Милая легенда о Дьяволе из леса, не находишь? Ей так просто соответствовать. Кто знает, может, когда-то давно я и мог им быть. Я уже забыл. Время неумолимо.
Дил качнулся и продолжил:
— В более счастливую эру незащищенный разум твоей дорогой жены стал бы вратами, через которые прошло бы достаточно слуг моего повелителя. Но недалеко отсюда Махариус несет ложь вашего Императора сотням новых миров, и порочный свет Терры усиливается. Не важно. Волна крови станет ключом для открытия замка. Когда воины Терры войдут сюда со своими песнями и отчаянной храбростью, они вырежут твоих людей, вырежут твоих граждан, и, в свою очередь, будут вырезаны сами. Их смерть — все, что мне нужно, и она неизбежна. Огня их душ хватит не только для меня, но для многих! Демонический легион хлынет через портал во Вселенную пепла и крови и превратит ее в то, что более угодно Темному Князю! — Дил снова опустился и коснулся щеки Достейна. Его прикосновение жгло. — Мы с тобой хорошо развлечемся, Достейн, — прошептал он, — и нас ждет целая вечность наслаждения. — Дил наклонил рогатую голову. — Скоро начнется! Внемлите! Они близко. Те, чьи души станут финальным рычагом и отворят дверь настежь! Черные Храмовники идут.
Голос Дила уступил потрескиванию пламени и шипению дождя на раскаленном жиру. Достейн услышал грохотание тяжелого и ручного оружия всего в паре улицах от них. В нем еще была непокорность, и он попытался встать, но закованные в металл руки неблагодарных Детей Императора крепко его держали. С тем же успехом его могло придавить горой. Пение возобновилось.
Оказавшись в ловушке, Достейн стал ждать конца света.