Я не пробыл в Гонконге и полутора часов, когда кто-то ударил меня по голове бутылкой. Я не особенно удивился этому — в азиатских портах полно людей, которые имеют претензии к Деннису Доргану, первоклассному матросу, из-за неосторожных знакомств с моими кулаками, — но я был раздражен.
Я шел по темному переулку, обдумывая свои дела, когда кто-то сказал: «Шшш!», а когда я повернулся и сказал: «Что?» — бац! удар бутылкой. Я был так взбешен, что бросился на невидимого противника, и мы сцепились и катались в темноте некоторое время. Это было музыкой для моих ушей, когда он охнул и начал тяжело дышать, хватая ртом воздух, когда я утопил мои большие кулаки в его неопытной туше. Наконец, войдя в клинч, мы, шатаясь, вышли из переулка под тусклый свет уличного фонаря, где я освободился и свалил его правым хуком, который мог запросто вышибить ему мозги, но в последнюю секунду я немного сдержал удар. И причиной этому было то, что я увидел, что передо мной был не враг, а товарищ по плаванию — позор «Питона», Джим Роджерс, если быть точным.
Я наклонился, пытаясь обнаружить какие-либо признаки жизни у него и привести в чувство, — потому что остановить один из моих правых хуков в челюсть, даже если он и придержан в последнюю секунду, не легкое дело. Через некоторое время веки Роджерса медленно открылись, и он посмотрел вокруг и произнес:
— Это последнее море, должно быть, унесло все за борт.
— Ты не на борту судна, дурак, — ответил я раздраженно. — Поднимайся и объясни, почему ты напал на товарища, когда целый порт полон китайцев, о головы которых ты точно также мог бить бутылки.
— Я искал деньги, Деннис, — стыдливо сказал он.
— Ну, так почему ты сделал это? — потребовал я.
Я терпеть не могу эти увертки.
— Ты получил пятьдесят долларов, — обвинил он. — Но я уверен, ты бы не одолжил мне денег, чтобы купить нефритовую обезьяну, не так ли?
— Слушай, Джим, — сказал я, — ты не волнуйся так. После того, как я однажды ударил голландского борца также, как ударил сейчас тебя, он в течение нескольких недель думал, что он император Китая и носил рубашку поверх штанов. Но с ним теперь все в порядке, и с тобой будет тоже. Просто твой мозг еще не восстановился.
— Я не брежу, черт! — сказал он сердито. — Я встретил девушку, у которой есть нефритовая обезьяна, которая стоит целое состояние. Она просит за нее пятьдесят долларов. Я знал, что у тебя было пятьдесят баксов. И, ну, я подумал, как-то неловко просить их у тебя, когда они были твоими, и тут ты отправился в увольнение на берег, и все, так что я просто думал легонько ударить тебя по голове и заплатить — я бы все вернул обратно, честно, Деннис.
Я посмотрел на него больше печально, чем гневно.
— Что тут думать, — сетовал я, — моя репутация так слаба и ничтожна, что товарищ по плаванию воображает, будто он может вырубить меня простой бутылкой, словно я обычный грузчик. Меня, закоренелого хулигана, грозу сотен кораблей! Кроме того, у меня нет пятидесяти долларов. Сразу после того, как я покинул доки, я просадил все деньги в фан-тан[1].
Роджерс застонал и говорит:
— Горе мне! Всякий раз, когда я получаю шанс поднять большие бабки, судьба крадется следом за мной и пинает под зад ботинком двенадцатого размера. И она такая красивая девушка!
— Кто? — потребовал я, внезапно проявив интерес.
— Мисс Бетти Чисом, девчонка, которая владеет нефритовой обезьяной, — захныкал он. — Деннис, это раздражает меня до костей — видеть эту красоту в страдании. Она вынуждена продать свою нефритовую обезьяну, чтобы оплатить проезд в Австралию или Шанхай или куда-то еще, я забыл. Во всяком случае, она продаст ее за пятьдесят баксов.
— Где она? — потребовал я.
— Какая разница? — ответил он. — У тебя ведь нет пятидесяти баксов.
— Я чувствую свою вину, — нахмурился я. — Но я не вижу никакой белой девчонки, томящейся в чужих землях среди разгоряченных китайцев.
— Ну, — ответил он. — Я оставил ее в задней комнате американского бара, когда отправился на поиски бабок. Я думаю, что она все еще там и ждет меня. Я не сказал ей, когда вернусь.
— Я хочу поговорить с ней, — сказал я. — Мне не нужна нефритовая обезьяна, но, возможно, я смогу помочь чем-то ей самой.
— Ты хочешь получить ту обезьяну, — обвинил он.
— Я ничего не хочу, кроме надлежащего уважения бандита, который только что попытался ограбить меня! — проворчал я. — Если я получу прибыль от этого дела, ты получишь половину того, что добуду я. Теперь отправляйся в какое-нибудь другое место, пока я прогуляюсь до американского бара и помогу той красивой владелице обезьяны в ее горе.
Так что я направился в этот бар в сомнении, и в задней комнате нашел девушку, которая терпеливо ждала. Она была привлекательной девушкой, изысканной и все такое, и совсем не такой, какую я ожидал найти. Я был ошеломлен, снял шапку и стоял смущенный, в то время как она смотрела на меня с любопытством.
— Ваш друг Джим не смог прийти, мисс Чисом, — наконец, запинаясь, проговорил я. — Так что я пришел вместо него.
— О, дорогой, это очень плохо! — сказала она. — Относительно мистера Роджерса, я имею в виду. Он… он собирался достать деньги, чтобы купить кое-что у меня…
— Да, он собирался взять их у меня, — сказал я. — Но я тогда не имел ничего, не более чем имею сейчас. Но он сказал о том, что вы в беде, и может быть — ну, подумал я… то есть…
Я путался в словах, как дурак, и потел, и думал, что драться с целой бандой скандинавов на полубаке гораздо легче.
— Вы имеете в виду, что хотите помочь мне? — спросила она.
— Вот именно, — согласился я. — У меня нет денег, но…
— Пожалуйста, сядьте, — попросила она. И когда я сел, она положила локти на стол, а подбородок на руки и спросила:
— Почему вы хотите помочь мне?
— Ну, здорово, — сказал я. — Ни один белый человек не оставит девушку, севшую на мель, среди этих многочисленных китайцев. Это место не для вас. Если бы я был при деньгах…
— Я ценю вашу доброту, — сказала она, — но я не могу принимать пожертвования от кого-либо. Мы, Чисомы, гордые, это наш образ жизни. Но у меня есть кое-что, что я могу продать, и это стоит во много раз больше, чем я предложила мистеру Роджерсу. Не имеет смысла рассказывать эту скучную историю о том, как я оказалась здесь на мели. Но если бы у меня были пятьдесят долларов, я могла бы сбежать и вернуться с кем-то, кто… кто позаботится обо мне. Смотрите! — Она поставила что-то на стол передо мной. Это была зеленая обезьяна со стеклянными глазами около четырех дюймов высотой.
— Знаете ли вы, что это такое? — спросила она. Затем, помолчав мгновение, благоговейным голосом она сказала:
— Это обезьяна Ю Хи Ю!
— Не может быть? — сказал я неопределенно. — Как она к вам попала?
— Это секрет мандарина Танг Ву, — сказала она. — На протяжении тысячи лет этот идол был олицетворением силы и власти императорского Китая. Это был символ маньчжуров, а до них — кумир Чингисхана, он был божеством, которому поклонялись. Его действительная цена — тысячи долларов, а так как он является музейным экспонатом, то владелец его может назвать свою цену. Как символ Китая он бесценен. Конечно, вы слышали о мандарине Танг Ву, полководце из Кантона?
Я не слышал, но ничего не сказал, не желая показаться безграмотным.
— Ну, — сказала она, — идол хранился у него. С его помощью он руководил войсками, привязывал его к королевскому знамени, когда его армии проходили перед ним — это психология, вы знаете. Потом идол был украден. Знаменосец упал, и прежде чем знамя вновь было поднято, маньчжурский бандит срезал идола и убежал с ним.
Бандит был казнен японцами, и они забрали нефритовую обезьяну себе. Затем ее украли индусы и продали моему брату, как сувенир, никто из них не знал его реальную стоимость. Мой брат послал идола ко мне, и я узнала, что это нефритовая обезьяна Ю Хи Ю! Я собиралась сама отвезти его Танг Ву — у меня есть нужные знакомства, он предложил мне десять тысяч долларов за его возвращение, но с этой войной я все не решалась. А теперь я должна вернуться в Австралию так быстро, как только смогу. Поэтому я решила продать обезьяну за бесценок.
— Вот еще, — возразил я, моя голова наполнилась мыслями о десяти тысячах баксов. — Это неправильно, что вы получите только жалкие полсотни, тогда как покупатель — десять тысяч.
— Ну, — сказала она, — если сейчас я не получу пятьдесят, то мне никогда больше не потребуется и десять тысяч. Пожалуйста, вы не сможете мне помочь? — Она наклонилась ко мне, ее белые пальцы нервно дрожали, и посмотрела на меня взглядом слабой женщины, который с мольбой обращен к сильному, полнокровному мужчине с кулаками. Чистая правда. И я готов был уже спрыгнуть с грот-мачты, чтобы помочь ей.
— Если бы я только не ходил с самыми неотесанными неудачниками, которые только бороздили открытый океан, — с горечью сказал я. — Они потратят свои бабки, чтобы помочь красотке в беде? Нет, только не они! Они растратят их на фан-тан и кости и грязные вшивые койки. А теперь, когда мы имеем шанс, чтобы получить десять тысяч у старого Банг Дже, из-за них мы потерпим неудачу. Черт! Если бы я только мог устроить матч с кем-нибудь из здешних боксеров… Эй, подождите! У меня идея!
Обращаясь к ней, я сказал:
— Подождите меня здесь! Не уходите отсюда еще час или полтора! К тому времени я вернусь с деньгами!
И, повернувшись, я выбежал из салуна и направился вниз по улице.
Я устремился к арене «Тихий час», бойцовскому клубу, расположенному в самой криминальной части набережной, который содержал болван по имени Спагони. Я достиг кассы уже слегка запыхавшись. Внутри было шумно, как во время боя гладиаторов со львами. Билеты продавал рыжий англичанин с плечами, как кабестан[2].
— Главный номер был? — спросил я.
— Будет сейчас, — проворчал он.
— У меня нет денег, — начал я.
— И что ты хочешь мне этим сказать? — усмехнулся он жестоко.
— Я хочу, чтобы ты пропустил меня внутрь, ты, свинячье рыло, хромой, плоскоголовый сын английского бабуина, — ответил я, контролируя свой праведный гнев.
— Пошел отсюда, ты, морская горилла, — он криво усмехнулся. Не выдержав этого, я словно обезумел, я запустил правой прямо в окно кассы и пометил его квадратную рожу, и он отправился спать с нездоровой улыбкой на расквашенных губах, как говорят поэты.
Обнаружив, что продавец билетов закрыл дверь изнутри — так он мог наблюдать бой без помех, — я был вынужден выломать ее. На шум вышел еще один билетер, человек смешанной расы, и он достаточно невежливо выхватил свой нож и ткнул им в меня. Начиная понимать, что здесь мне не рады, я проигнорировал свое чувство обиды и, протянув кулак метису, который отправил его отдыхать в угол, зашагал дальше по коридору и остановился около ринга.
На ринге пара причудливых танцоров изображала угрожающие позы и всякое такое, и толпа ворчала. Болельщики, которые часто посещают «Тихий час», не ищут первоклассный спорт; то, чего они хотят — кровь, льющуюся галлонами. Если один из бойцов не падал на ринг как подкошенный, а другой не оттаскивал его, они считали, что бой был подстроен, и начинали громить притон.
У них были некоторые причины для раздражения в этом случае. Я знал обоих танцующих этот вальс бойцов главного номера — пара талантливых барменов, которые не любят, когда проливается их кровь. Спагони был достаточно глуп, чтобы заплатить им заранее, и поэтому не было никакого энтузиазма в их движениях. Толпа начинала возмущаться и двигаться неспокойно.
Как только я добрался до ринга, где и встал, закрывая людям обзор и увеличивая их раздражение, я начал кричать:
— Кто доволен этим кекуоком[3]? Пусть покажут бой или гнать их прочь! О, какая горячая пара! Почему бы вам не поцеловаться и не помириться?
Любая недовольная толпа нуждается в лидере с сильным голосом. Мгновенно зрители начали кричать, вопить и ругаться, а мнимые бойцы перестали размахивать кулаками друг перед другом и огляделись вокруг, выискивая того, кто начал суматоху. Я — мужчина, который выделяется в любой толпе, и они быстро заметили меня.
— Это же хулиган Дорган, — сказал один из них.
— Что ты пытаешься начать? — потребовал другой.
— Я ничего не начинаю, я могу закончить! — Я, громко хмыкнув, быстро перелез через канаты. Они двинулись ко мне с воинственными намерениями, но тут толпа начала бросать разные предметы. Воздух был полон гнилых яиц, вялой капусты и дохлых кошек, и бойцы с рефери скрылись за ширмой, преследуемые этими снарядами и унизительными криками обезумевших болельщиков.
Я прошел по ковру из гнилых овощей, увернулся от некоторых еще и, стоя в середине ринга, обратился к толпе голосом, который мог бы использоваться в былые времена вместо сирены.
Толпа, будучи в плохом настроении, пыталась реветь в мою сторону, но быстро поняв тщетность своих слабых голосов перекричать мой и истратив все свои боеприпасы, зрители успокоились и дали мне слово.
— Вы все стали свидетелями пародии на искусство бокса, — прокричал я. — Вы все довольны?
— Нет! — завопили они.
— Тогда успокойтесь, вы, хвастуны, вонючие водосточные крысы, — заревел я, — и я дам вам шанс увидеть настоящий поединок. Я ставлю пятьдесят баксов и скажу, что я могу побить любого мужчину в этом доме, здесь, на этом ринге, сейчас.
На секунду в зале воцарилась тишина, в это время все задиры и хвастуны в зале затихли, спешно считая свои деньги — эгоизм и невежество мужчин удивительны, — затем поднялся гигантский финн родом из американского гетто, которого я знал как Рыба-меч Коннолли, самый жестокий матрос, который когда-либо оказывался на борту работорговца.
— Я ставлю пятьдесят баксов на то, что ты лжец! — проревел он, размахивая пачкой зеленых.
— Ложи свои деньги и поднимайся! — взревел я, начав снимать свои шмотки. Я часто носил одежду для ринга под уличной, когда был в порту, чтобы всегда быть готовым выйти на ринг в любую секунду.