Инглиш с порога ресторана увидел сенатора, одиноко сидящего в углу. Лицо его выражало нетерпение и недовольство.

Сенатору Генри Бомонту исполнилось шестьдесят пять лет, он был маленьким и тщедушным. Его морщинистое лицо имело цвет старой дубленой кожи, а серые глаза глядели по-молодому пронзительно.

Обладая невероятной амбицией, он надеялся когда-нибудь сесть в президентское кресло. Свою карьеру он начал мойщиком бутылок в трактире и сумел извлечь из этого выгоду. В награду за услуги, оказанные им во время войны, ему поручили пост администратора в управлении дорог и мостов. Тогда он и встретился с Инглишем, который мечтал пустить в ход свою гироскопическую буссоль. Бомонт познакомил его с деловыми людьми, и благодаря этим знакомствам Инглишу удалось наладить дело.

Когда Инглиш обосновался в Эссекс-Сити, он вспомнил о Бомонте и предложил финансовую помощь в случае, если тот захочет выставить свою кандидатуру на пост судьи. Бомонт воспользовался предложением, представившейся возможностью и благодаря деньгам Инглиша добился своего.

Но через шесть месяцев должны были состояться перевыборы. Их результаты представлялись далеко не очевидными. Оппозиция, побежденная в прошлый раз, была не сломлена.

Сенатор приподнялся, приветствуя Инглиша.

— Я уж думал, что вы вообще не придете, — упрекнул он хорошо поставленным голосом и сел.

— Меня задержали, — Инглиш не стал вдаваться в подробности. — Что будем есть?

Пока сенатор составлял свое меню, метрдотель сунул в руки Инглишу конверт.

— Это письмо пришло для вас десять минут назад, мистер Инглиш, — шепнул он.

Инглиш поблагодарил, заказал бифштекс с зеленым горошком и бутылку вина, потом вскрыл конверт.

«Все идет хорошо. Корина отлично сыграла свой номер. Вердикт: самоубийство на почве нервного кризиса. Больше нечего опасаться. Сэм».

Инглиш сунул письмо в карман, и на лице его появилась жесткая улыбка.

Как только метрдотель отошел от стола, сенатор спросил:

— Что за история с вашим братом? Что же это он сделал, Бог мой?

Инглиш поднял на него удивленный взгляд, будто Бомонт тревожился о чем-то несущественном.

— Вот уже много месяцев Рой жил на нервах. Я предупреждал его, что он слишком много работает. И вот нервы не выдержали… Он предпочел легкий путь.

Щеки сенатора налились кровью.

— Рассказывайте другим эти глупости, — сказал он, не повышая, однако, голоса. — Рой никогда в жизни ни одного дня не работал. Говоря о шантаже…

Инглиш пожал плечами и проговорил безразличным тоном:

— От него следовало ожидать чего-то подобного. Слишком многие будут рады устроить скандал… Рой покончил с собой потому, что у него возникли осложнения в делах, вот и все.

— В самом деле? — Бомонт наклонился вперед, насмешливо глядя на Инглиша. — Я слышал, что он заставил одну женщину «петь» и что у него должны были отобрать лицензию. Это правда?

— Совершенно верно, но никто не посмеет этого утверждать, если не захочет быть привлеченным мною к ответственности за клевету.

Бомонт откинулся назад. В его взгляде появилось восхищение.

— Это так? — все же спросил он.

Инглиш утвердительно кивнул.

— Комиссар полиции начал следствие. Я с ним говорил. Он не пойдет дальше, Бомонт.

Официант принес бифштекс. Сенатор подождал, пока он отойдет, и продолжал:

— Может быть, мне и нечего опасаться, зато вам есть. Это может взорвать весь замысел с госпиталем.

Инглиш поднял глаза от бифштекса.

— Что дает вам основание так думать? Если типы из комиссии воображают, что могут навредить мне, то они ошибаются.

— Послушайте, Ник, нужно быть благоразумным, — озабоченно проговорил сенатор. — Вам не удастся так просто выкрутиться. Неприятные для вас слухи не утихают, а вы знаете, каковы они там, в комиссии. Если я им скажу, что вы хотите назвать госпиталь своим именем, они пойдут в атаку.

— Тогда подождите, пока все уладится. Через несколько недель о нем забудут.

— Но собрание состоится на будущей неделе.

— Это вино замечательное, — сказал Инглиш, поднял бокал, пропуская реплику собеседника мимо ушей. — Вы должны его попробовать. Оно лучше вашего скотча.

— Я плюю на ваше вино, — взорвался сенатор, ерзая на стуле. — Нельзя задержать совещание. Вы знаете это так же хорошо, как и я.

— И тем не менее оно будет задержано. Кто построил госпиталь? Кто финансировал? А это означает… что собрание может быть отложено. Я вам это говорю, я, и вы можете объявить это от моего имени.

Бомонт, словно ему стало душно, оттянул пальцем воротничок.

— Хорошо, попробую. Но я вас предупреждаю, Ник, что это произведет плохое впечатление. Рис, помощник прокурора, и члены комиссии вас не любят. Если они смогут доставить вам неприятность, они непременно это сделают, и тогда плакала ваша мечта о госпитале имени Инглиша.

Инглиш оттолкнул тарелку и, достав портсигар, протянул его Бомонту.

— Все может быть, — не успокаивался тот. — Но я связан с вами, и, сами понимаете, если с вами что — нибудь случится, это может отразиться на мне. Я не могу позволить себе рисковать, даже в угоду вам.

— Не беспокойтесь обо мне, Бомонт, — спокойно проговорил Инглиш, — я достаточно силен, чтобы защищаться. А с вами что? Вы боитесь?

Бомонт пожал плечами:

— Называйте это страхом, если вам нравится. Вы уверены, что уже урегулировали эту историю с самоубийством?

— Эту да, но завтра в газетах появится другая. У Роя была секретарша, некая Мэри Сьюит, она тоже покончила с собой вчера вечером.

Глаза Бомонта едва не вывалились из орбит.

— Почему?

Инглиш горько улыбнулся:

— Она, возможно, тоже была расстроена.

— И вы воображаете, что кто-нибудь вам поверит? Чем они были друг для друга? Это что, классическое двойное самоубийство?

— Можно это назвать и так, но к тому нет доказательств. Есть слабая надежда, что эти самоубийства не будут связаны между собой. На моей стороне Морили. Он вытянул у меня сегодня утром пять тысяч долларов.

Бомонт конвульсивно проглотил слюну.

— Вы дали пять тысяч Морили? А что, если он донесет об этом комиссару? Вдруг это ловушка? Обвинение во взяточничестве, Ник, это очень серьезно. Они будут рады повесить его вам на шею.

— Не будьте пессимистом, — недовольно проговорил Инглиш, — Морили ничего не скажет. Это вымогатель, и он отлично знает, как ему себя вести. Он не рискнет портить со мной отношения. Я заплатил ему банковскими билетами, которые никогда не будут зафиксированы. — Он оттолкнул свой стул. — Да, мне нужно вернуться в контору… Не морочьте себе голову, все устроится!

Бомонт тоже встал.

— Но почему они оба убили себя? — спросил он. — Должна же существовать для этого причина?

Инглиш оплатил счет, оставив щедрые чаевые.

— Конечно, должна существовать причина, — согласился он, — и у меня есть намерение обнаружить ее.