Мне потребовалось сорок минут, чтобы добраться до дома пешком.
Все это время я мрачно размышлял над сценой, которая произошла у меня с Люсиль. Как я мог позволить себе такое? Это было какое-то затмение. Вот ты и получишь по заслугам, говорил я себе, если Люсиль возьмет и расскажет все Эйткену. Очень возможно, что в эту самую минуту она ему и рассказывает. Я был настолько себе противен, что даже не думал о последствиях. Думал я только об одном: о ее реакции на вопрос, любит ли она меня. Снова и снова перед моими глазами вставало ее испуганно-удивленное лицо, снова и снова звучал в ушах ее ответ: горькие слова отдавались в мозгу безжалостным эхом.
Мое бунгало стояло в небольшом саду, метрах в пятидесяти от океана. Ближайший дом, принадлежавший богатому маклеру Джеку Сиборну, находился в четверти мили дальше по дороге. Он был почти всегда пуст — Сиборн обычно проводил здесь один из летних месяцев.
Я поднялся к бунгало со стороны пляжа и увидел, что у ворот стоит какая-то машина. Подойдя вплотную, я узнал собственный «кадиллак».
Тут же из темноты вышла Люсиль.
— Чес…
Я остановился. Потом уставился на нее.
— Я пригнала вашу машину, — сказала она слабым голосом.
— Извините меня, Люсиль. Я потерял голову…
Она тоже остановилась. Нас разделяло метра два.
— Не надо об этом.
— Я отвезу вас.
— Давайте сначала зайдем в дом. Я должна вам что-то сказать.
— Лучше не надо. Поехали, я отвезу вас домой. В машине вы мне все скажете.
Она подняла с плеч свои густые волосы — я смутно уловил в этом жесте отчаяние.
— Ну пожалуйста, зайдемте на минуту в дом.
Светила полная луна, и я хорошо видел Люсиль. Она вся дрожала, а в глазах застыл ужас. Мне стало не по себе.
— Поговорим по дороге. Вам надо возвращаться… — Я смолк, потому что она вдруг качнулась. Я бросился вперед и успел вовремя подхватить ее — она уже падала. — Люсиль! Ах, черт! Что с вами?
Она вся обмякла, и я осторожно положил ее на землю. Опустившись рядом на колени, я приподнял ее голову — голова бессильно откинулась назад. Люсиль была белая, как полотно, и выглядела так плохо, что я совсем растерялся.
Веки ее шевельнулись и поднялись. Бессмысленным взглядом она посмотрела на меня, потом попыталась сесть.
— Сейчас пройдет, — сказал я. — Не надо двигаться.
Она ткнулась головой мне в плечо и снова закрыла глаза. Я просунул руку ей под колени и поднял ее. Она оказалась на удивление легкой, и я без особого труда донес ее до входа в бунгало.
— Опустите меня, — выговорила она. — И, пожалуйста, простите. Со мной никогда такого не случалось.
Я осторожно поставил ее на ноги и, придерживая одной рукой, стал шарить по карманам в поисках ключа. Наконец я нашел его, открыл дверь, снова поднял Люсиль, внес ее в гостиную и положил на кушетку около окна.
— Лежите спокойно, — сказал я, вышел в холл и запер входную дверь. Потом вернулся в гостиную и включил свет.
Она лежала, глядя в потолок. Глаза напоминали две дырки в листе белой бумаги.
— Сейчас я вам приготовлю чего-нибудь выпить, — сказал я. — Вы не представляете, как я кляну себя за несдержанность. Сейчас выпьете и сразу почувствуете себя лучше.
— Я не хочу, — прошептала она и, закрыв лицо руками, начала плакать.
Я подошел к бару, налил в стакан немного бренди и отнес его Люсиль.
— Выпейте, вам сразу станет лучше.
— Пожалуйста, не надо. — Она отвернулась. — Чес, мне страшно признаться, но я… повредила вашу машину…
— Повредили машину? Неужели из-за этого стоит падать в обморок? Перестаньте плакать, незачем из-за этого так убиваться.
Она повернулась на бок и посмотрела на меня. Ее мертвенная бледность могла испугать кого угодно. Кожу лица словно натянули, а глаза казались немыслимо огромными.
— Я совсем этого не хотела. — Она вдруг затараторила, и я сразу даже не понял, о чем она говорит: — Он появился рядом и закричал на меня. Я не знала, что он был сзади, растерялась и не справилась с машиной. Толчок был ужасный. Вдоль всей дверцы большущая царапина, а крыло смято.
Я вдруг почувствовал, как по спине растекается холодок.
— Что-то я вас плохо понимаю. Вы что, сбили кого-то?
Она отвела взгляд и уставилась в потолок. Руки ее сжались в кулаки.
— Я не виновата, клянусь вам. Он выскочил откуда-то сзади и закричал на меня. Я его не видела вовсе, пока он не закричал.
— Кого не видели? Кто закричал?
— Ну, этот полицейский. На мотоцикле. Он появился сбоку и закричал…
Я осторожно поставил стакан с бренди, подошел к кушетке и сел рядом с Люсиль.
— Что вы так испугались? Расскажите все по порядку.
Она нервно застучала стиснутыми кулачками.
— Когда он начал кричать, машина у меня вильнула и боком ударила его… — Оборвав фразу, она снова заплакала.
Я сжал руками колени — так, что побелели костяшки пальцев.
— Слезами горю не поможешь, — резко сказал я. — Что было дальше? После того, как вы его ударили?
Она, вся дрожа, глубоко вдохнула воздух.
— Не знаю. Я поехала дальше. Не посмотрела…
На какое-то мгновение я окаменел, чувствуя, что сердце стучит тяжело и как-то заторможенно. Наконец я проговорил:
— Так вы что же, не остановились?
— Нет. Я ужасно испугалась. И сразу приехала сюда.
— Он ранен?
— Не знаю.
— Где это случилось?
— На дороге от пляжа, не доезжая до шоссе.
— А вслед вам он не кричал?
— Нет. Был только ужасный толчок, а больше ничего. Я поехала прямо сюда. Вас жду уже почти полчаса.
— Вы ехали быстро?
— Да.
Я долго смотрел на нее, потом поднялся.
— Сейчас вернусь. Пойду посмотрю машину.
Я выдвинул один из ящиков стола и вынул оттуда фонарь.
Я уже выходил из комнаты, когда Люсиль издала слабый мучительный стон.
По дорожке я подошел к машине и при свете луны сразу же увидел, что переднее крыло повреждено. Я включил фонарь — повреждение было основательное.
Передняя левая фара разбилась вдребезги, крыло помято. На дверце — глубокая вмятина, а во всю ширину рваной линией тянется рубец. Краска вокруг содрана.
Всю эту картину я охватил в одну секунду, потом обошел вокруг машины. На правом крыле около заднего колеса фонарь мой высветил густое красное пятно. Красным был забрызган и белый колпак на правом заднем колесе. Не требовалось особых знаний, чтобы понять: это кровь, и я смотрел на нее, чувствуя озноб и тошноту.
Судя по всему, она сшибла мотоцикл, мотоциклист вылетел из седла, и она переехала его задним колесом. И после этого не остановилась!
По лицу моему заструился холодный липкий пот. Ведь он, может быть, сейчас истекает кровью на дороге!
Я быстро вернулся в гостиную.
Она лежала в той же безжизненной позе и глядела в потолок. Дыхание ее было неровным и прерывистым, кулаки сжаты. Выглядела она ужасно.
Взяв свой стакан с бренди, я подошел к ней.
— Вот, выпейте, — предложил я. — И успокойтесь, от слез толку не будет.
Я приподнял ей голову и заставил немного выпить. Она отпила глоток, содрогнулась и оттолкнула стакан.
— Я поеду посмотреть, что случилось, — сказал я. — Ждите меня здесь. Постараюсь вернуться побыстрее.
Не глядя на меня, она кивнула.
Я взглянул на часы, стоящие на каминной полке. Было без двадцати одиннадцать.
— Ждите меня здесь. Долго я не задержусь.
Она снова кивнула.
Я подошел к «кадиллаку» и еще раз осмотрел разбитую фару и помятое крыло. Было бы безумием выводить машину на дорогу в таком состоянии. Стоит кому-нибудь меня увидеть, завтра он, прочитав сообщение в газетах, сразу об этом вспомнит. А газеты напишут, можно не сомневаться.
Но что же делать, ведь мне срочно нужна машина. Сиборн! Сиборн, владелец ближайшего дома, держит в гараже машину — он ею пользуется во время отпуска. Когда он бывал здесь, я к нему частенько захаживал и знал, что ключ от гаража он всегда хранит на карнизе над дверьми гаража. Надо взять его машину.
Я сел в «кадиллак» и быстро поехал к его дому. Там я оставил машину у ворот, подошел к гаражу, нашел ключ и открыл двойные двери.
Там стоял старенький, видавший виды «понтиак». Я вывел его на дорогу, потом, оставив двигатель включенным, сел в свой «кадиллак» и загнал его в гараж, захлопнул и запер двери, а ключ положил в карман.
Сев в «понтиак», я помчался по шоссе. Через десять минут я подъезжал к ответвлению на пляжную дорогу.
У развилки я сбросил скорость. На обочине стояло штук шесть машин. Приглушенные фары бросали на дорогу пучки света. У машин, глядя в сторону пляжной дороги, стояла группа мужчин и женщин. Въезд туда был перекрыт двумя мотоциклами, возле которых расхаживали двое полицейских.
Я поставил машину в конце колонны и ступил на асфальт.
Впереди меня поодаль от остальных стоял какой-то толстяк в сдвинутой на затылок шляпе. Он, как и все, глядел на полицейских.
Я подошел к нему.
— В чем дело? — спросил я, стараясь не выдать волнения. — Случилось что-нибудь?
Он обернулся. Было уже темно, а свет фар освещал только асфальт. Он мог хорошо видеть разве что мои ноги и едва ли узнал бы меня при следующей встрече.
— Несчастный случай, — ответил он. — Насмерть задавили полицейского. Больно лихая публика, сами так и лезут, так и прыгают под колеса, я всегда это говорил. Вот этот малый и допрыгался — перестарался.
На лице у меня выступил холодный пот.
— Насмерть?
— Да. А водитель даже не остановился. Впрочем, я его хорошо понимаю. Если бы мне выпало такое счастье — задавить полицейского без свидетелей, — черта с два я стал бы тут ошиваться с извинениями. Ведь, если этого парня поймают, они его четвертуют. Полицейские в нашем городе самые настоящие фашисты, я всегда это говорил.
— Задавили насмерть, вы говорите? — Я едва узнал собственный голос.
— Да, бедняга головой попал прямо под колесо. Он, наверное, стукнулся о бок машины и угодил под заднее колесо. — Он указал на высокого худощавого мужчину, деловито объяснявшего что-то остальным. — Вот он первый на него наткнулся. У этого несчастного было, говорит, не лицо, а кровяная губка.
Неожиданно один из полицейских решительно направился в сторону стоявших у обочины машин.
— Эй вы, шайка стервятников! — зарычал он полным ненависти и злобы голосом. — С меня довольно! Убирайтесь отсюда! Поняли? Из-за таких скотов, как вы, все аварии и происходят! Чтоб вы сгорели вместе с вашими железными ящиками! Убирайтесь живо! Все убирайтесь!
Толстяк процедил сквозь зубы:
— Я же говорю, настоящие фашисты, — и зашагал к своей машине.
Я вернулся к «понтиаку», завел двигатель, развернулся и быстро поехал домой.
В гостиной в большом кресле, съежившись, сидела Люсиль. Вид у нее был несчастный, беззащитный и затравленный, а цвет лица напоминал старый пергамент.
Когда я вошел, она замерла, пожирая меня испуганными глазами.
— Ну как, Чес, все в порядке?
Я подошел к бару, налил себе двойное виски, чуть разбавил водой и жадно выпил.
— Я бы этого не сказал, — произнес я, садясь в кресло.
Посмотреть ей в глаза — это было выше моих сил.
— О Боже…
Наступила долгая пауза. Потом она пробормотала:
— Ну а вы хоть… вам удалось увидеть?..
— Там была полиция… — Как сказать ей, что он убит? — Я его не видел.
Снова наступила пауза. Потом снова вопрос:
— Что будем делать, Чес?
Я взглянул на часы над камином. Двадцать минут двенадцатого.
— Думаю, мы едва ли что можем сделать.
Она вздрогнула.
— Как? Мы ничего не будем делать?
— Да, ничего. Уже поздно, и сейчас я отвезу вас домой.
Она всем телом подалась вперед, стиснула руками колени.
— Но, Чес, хоть что-то надо предпринять? Ведь я должна была остановиться. Это, конечно, несчастный случай, но я должна была остановиться. — Она стала бить кулачками по коленям. — Ведь он может меня узнать, если увидит. А может быть, он даже записал номер. Нет, что-то обязательно нужно предпринять.
Я допил виски, поставил стакан, потом поднялся.
— Вставайте. Я отвезу вас домой.
Широко раскрыв удивленные глаза, она продолжала сидеть.
— Вы что-то от меня скрываете, да? Что?
— Дело плохо, Люсиль, — выдавил я из себя. — Так плохо, что хуже некуда. Но пугаться не надо.
— Что значит «хуже некуда»? — Голос ее вдруг сорвался на фальцет.
— Вы задавили его.
Она стиснула кулачки.
— Господи! Что, он тяжело ранен?
— Да.
— Отвезите меня домой, Чес. Надо рассказать Роджеру.
— Не нужно ему ничего говорить, — устало произнес я. — Он ничем не сможет помочь.
— Как — не сможет? Капитан полиции — его хороший друг. Роджер ему все объяснит.
— Что объяснит?
— Ну, что я только учусь водить. Что это был несчастный случай.
— Боюсь, это не произведет должного впечатления.
Она выпрямилась, в широко открытых глазах застыл ужас.
— Неужели он так тяжело ранен? Подождите… он что — мертв?
— Да. Все равно вы бы об этом узнали. Он мертв, Люсиль.
Она закрыла глаза и прижала руки к груди.
— О Боже, Чес…
— Только без паники. — Я постарался, чтобы голос мой звучал решительно. — Мы с вами ничего не можем предпринять, по крайней мере сейчас. Мы, конечно, здорово влипли, но если не терять головы…
Она уставилась на меня. Губы ее дрожали.
— Но вас-то в машине не было. При чем тут вы? Я одна виновата.
— Нет, Люсиль, виноваты мы оба. Ведь это я вел себя как скот, иначе вам бы и в голову не пришло срываться и убегать. Так что моей вины здесь не меньше.
— О-о, Чес…
Уронив голову на спинку кресла, она зарыдала.
Минуту я смотрел на нее, потом обнял и притянул к себе.
— Что они с нами сделают? — всхлипнула она, вцепившись в мои плечи.
— Вы не должны об этом беспокоиться, — попытался утешить ее я. — Пока не прочтем завтрашних газет, делать ничего не будем. А завтра все решим.
— А если кто-нибудь видел, что его сбила я?
— Никто не видел. На пляже никого не было. — Я крепко обнял ее. — После того, как вы его сбили, вам какие-нибудь машины попадались?
Оттолкнув меня, она с трудом поднялась на ноги и, пошатываясь, подошла к окну.
— Кажется, нет. Точно не помню.
— Это очень важно, Люсиль. Постарайтесь вспомнить.
Она вернулась к кушетке и села.
— Кажется, нет.
— Ну хорошо. Значит, мы все обсудим завтра, когда увидим газеты. Вы сможете приехать сюда? Я просто не знаю, где еще нам удастся спокойно поговорить. Часам к десяти сможете приехать?
Она во все глаза смотрела на меня.
— Меня посадят в тюрьму? — спросила она.
Внутри у меня все оборвалось. Ведь если ее поймают, то посадят в тюрьму. Убить полицейского и выйти сухим из воды — так не бывает. В принципе если вы нечаянно кого-то убьете, то, наняв первоклассного адвоката, еще можно выкарабкаться. Но когда жертва полицейский — ни в коем случае.
— Прекратите сейчас же! От таких разговоров ничего не изменится. Когда вы приедете сюда? К десяти сможете?
— Вы уверены, что не нужно ничего предпринимать? — Она снова неистово заколотила кулачками. — Ведь если они узнают…
— Не узнают. Вы можете выслушать меня, Люсиль? Паниковать — последнее дело. Прежде всего нужно узнать, что напишут газеты. Пока не узнаем всех фактов, ничего предпринимать не будем. А факты будут завтра утром. Если вы приедете сюда, мы вместе что-нибудь решим.
Она сжала пальцами виски.
— А может, все-таки лучше сказать Роджеру? Может, он что-то сумеет сделать?
Если бы я думал, что Эйткен в состоянии что-то сделать, я без колебаний пошел бы к нему вместе с ней и рассказал все как было, во всей красе. Но Эйткен ничем не мог ей помочь — это было ясно как божий день. Стало быть, расскажи она Эйткену о происшествии, выйдет наружу и то, что мы вместе были на пляже. Естественно, он захочет знать, почему это она вдруг сорвалась и убежала. Зная Эйткена, можно было не сомневаться, что он клещами вытащит из нее всю правду, и тогда мне несдобровать.
— Вы не должны ничего ему говорить, Люсиль. Ведь иначе вам придется объяснять, что вы делали на пляже. Почему вы были на пляже наедине со мной, почему мы вместе купались. Если бы я думал, что ваш муж может чем-нибудь помочь, я бы пошел к нему вместе с вами и обо всем рассказал. Но он ничего не сможет сделать. Поэтому не теряйте головы и ничего ему не говорите — вы просто лишитесь мужа, а я лишусь работы.
Глядя на меня в упор, она на грани истерики закричала:
— Пусть я лишусь мужа, но это лучше тюрьмы! Роджер не позволит посадить меня в тюрьму! У него такие связи! Нет, он ни за что не позволит посадить меня в тюрьму!
Я взял Люсиль за руки и легонько встряхнул ее.
— Не будьте ребенком. Стоит ему узнать, что мы поздно вечером были вдвоем на уединенном пляже, он сразу же умоет руки. Вы перестанете для него существовать. Неужели вы этого не понимаете?
— Это неправда! — в отчаянии воскликнула она. — Может, он и разведется со мной, но посадить в тюрьму не позволит. Уж я-то его знаю. Он не допустит, чтобы люди говорили, что жену Эйткена посадили в тюрьму.
— Вы не понимаете, насколько серьезно наше положение. — Я старался говорить тихо и спокойно. — Вы убили полицейского. Я знаю, это был несчастный случай, но ведь вы не остановились, к тому же у вас нет водительских прав. Если бы вы сбили не полицейского, а кого-нибудь другого, возможно, ваш муж и вытащил бы вас из пропасти, но тут он ничего не сможет сделать, будь он хоть самим президентом.
— Что же, мне придется идти в тюрьму?
Ее лицо как-то сморщилось, глаза увеличились и округлились.
— Нет. Они ведь не знают, что это сделали вы, и, скорее всего, не узнают. Мы будем дураками, если сами пойдем и сдадимся им. Нужно сначала выяснить, что им известно. А когда мы это выясним, тогда и будем решать, как быть дальше.
— Что же, мы ничего не будем делать?
— По крайней мере сегодня. А завтра будет видно. Так вы меня поняли? Приедете к десяти часам. Тогда все и решим.
Она кивнула.
— Ну и прекрасно. А сейчас я отвезу вас домой.
Она поднялась и пошла впереди меня к выходу из гостиной, потом через холл к входной двери. Тут она остановилась.
— Нам придется ехать в вашей машине, Чес? Мне будет жутко в нее садиться.
— Есть другая машина. Я одолжил ее у соседа. — Взяв Люсиль за руку, я вывел ее на крыльцо. — В «кадиллаке» не поедем.
Пока я выключал свет в холле и запирал входную дверь, она ждала меня на крыльце. Я уже поворачивал ключ в замке, как вдруг раздался мужской голос:
— Эй, это ваша машина?
Ощущение было такое, словно я в темноте коснулся рукой оголенного провода. Может, меня тряхнуло и не так сильно, но, во всяком случае, очень чувствительно. Люсиль ахнула, однако у нее по крайней мере хватило разума шагнуть в тень, где ее не было видно.
Я посмотрел на дорожку. У ворот стоял человек. Как следует разглядеть его я не мог — было слишком темно — и видел только, что он высок и широкоплеч. Рядом с «понтиаком» Сиборна стоял «бьюик» с откидным верхом, капот которого слегка подсвечивали задние огни «понтиака».
— Не двигайтесь, — шепнул я Люсиль, спустился по ступенькам и зашагал по дорожке к воротам.
— Извините, если напугал Вас, — сказал человек. Это был крепкий мужчина лет сорока пяти, с густыми усами и красноватым приветливым лицом. — Я думал, вы меня видите. Это ведь машина Джека Сиборна, верно?
— Да, — ответил я, чувствуя, что дышу слишком быстро и неровно. — Я одолжил ее, пока моя в ремонте.
— Вы Честер Скотт?
— Да.
— Рад познакомиться. — Он протянул руку. — Меня зовут Том Хэкетт. Джек, наверное, рассказывал обо мне. Во всяком случае, мне о вас он рассказывал довольно часто. Я ехал мимо, увидел машину и решил узнать: неужели этот старый черт уже приехал?
Меня сверлила одна мысль: видел ли он Люсиль? Ведь мы вышли из освещенного холла. Сколько он стоял у ворот?
Мы пожали друг другу руки. Его рука была куда теплей моей.
— Нет, Джек раньше августа не появится. Он всегда приезжает в августе, — сказал я.
— В общем, я решил заглянуть: а вдруг? Я ехал в Пальмовую бухту. Живу сейчас в отеле «Парадизо», думаю пробыть здесь недели две. А жена приезжает только завтра. Поездом. В машине ездить не любит — говорит, кружится голова. — Он засмеялся. — Мне это даже немного на руку: хоть какое-то время могу пожить один. Вот я и думал: если Джек здесь, можно будет посидеть за бутылочкой и поболтать.
— До августа его не будет.
— Да, вы уже сказали. — Он взглянул на меня. — Если у вас нет особых дел, поедемте куда-нибудь, а? Посидим, выпьем. Время еще детское.
— С удовольствием, но у меня свидание.
Он посмотрел мимо меня в сторону темного бунгало и хмыкнул.
— Ну что ж, нет так нет. Просто мне вдруг пришло в голову, что мы с вами могли бы куда-нибудь съездить и немного отдохнуть. Двое — уже компания, верно? — Он подошел к «понтиаку». — Старая добрая телега. Еще бегает?
— Более или менее.
— Ну, если выпадет свободный вечерок, заезжайте к нам, — предложил он, — в «Парадизо». Ничего местечко: поразвлечься можно. Берите с собой вашу девушку, если она не очень стеснительная. Ну, не буду вас задерживать. До встречи.
Он махнул рукой, подошел к «бьюику», хлопнул дверцей и, как следует газанув, укатил.
Я стоял, вцепившись в решетку ворот, и глядел вслед удаляющимся огонькам машины. Сердце выстукивало дробь где-то под ребрами.
— Он меня видел, — дрожащим голосом произнесла Люсиль. Она незаметно подошла и стояла рядом.
— Видел, что со мной была девушка, — сказал я как можно спокойнее, — а кто именно, он видеть не мог. Так что беспокоиться не о чем.
Я взял ее за руку и повел к «понтиаку». Мы сели в машину.
— Вы все-таки думаете, что не стоит говорить Роджеру? — спросила она еле слышным, но напряженным голосом. Мои разгулявшиеся нервы уже не могли выдержать этого. Я круто повернулся к ней и, схватив за плечи, как следует ее встряхнул.
— Поймите же раз и навсегда! Я сказал: нет, и это значит: нет! Он ничем не сможет помочь! — Я просто кричал на нее. — Если вы ему скажете, вы сделаете его соучастником! Неужели это не ясно! И если он не выдаст вас полиции, он сам может схлопотать срок! Вы должны положиться на меня. Завтра я скажу вам, что нужно делать.
Она отшатнулась от меня, вытащила платок и заплакала.
Я быстро повел машину в направлении Пальмового бульвара.
Выезжая на шоссе, я вдруг увидел вереницу автомобилей, медленно ползущих в город. Таких пробок у нас никогда не бывало, и я сразу понял, что вызвана она наездом на полицейского.
С боковой дороги мне с трудом удалось влиться в общий поток. Пришлось подождать, пока какая-то машина не дала мне проехать и встроиться в длинный ряд.
Люсиль, увидев это, сразу перестала плакать.
— Что тут такое?
— Не знаю. Но беспокоиться нечего. — Как бы я хотел верить своим словам!
Мы медленно ползли вперед. Время от времени я посматривал на часы в панели приборов. Было уже без десяти двенадцать, а до ее дома оставалось не меньше двух миль. Вдруг идущие впереди машины остановились. Вцепившись в баранку, я сверлил глазами темноту, но видел только красные огоньки длинной вереницы машин. Их было, наверное, штук сто.
И тут я увидел полицейских. Человек десять. Они шли вдоль колонны с мощными фонарями и направляли их на каждую машину.
Меня прошиб холодный пот.
— Они ищут меня! — голосом, полным страха, воскликнула Люсиль и дернулась к дверце, словно собираясь выскочить из машины.
Я схватил ее за руку.
— Сидите! — Сердце мое готово было вырваться из груди. Хорош бы я был, если бы не взял машину Сиборна! — Они ищут не вас, а машину. Сидите спокойно и не дрожите!
Ее всю трясло, но, когда в нашу сторону направился один из полицейских, ей удалось взять себя в руки.
Из машины, стоящей перед нами, вылез крупный широкоплечий мужчина. Когда к нему подошел полицейский, мужчина дал волю гневу:
— Какого черта нас тут держат? У меня дела в Пальмовой бухте. Неужели вы, работнички, не можете освободить дорогу?
Полицейский неторопливым движением осветил его фонарем с головы до ног.
— Можете заехать в участок и написать жалобу, если считаете нужным. — Таким голосом можно было счистить ржавчину с днища корабля. — Только поедете не раньше, чем мы закончим и позволим вам ехать.
Мужчина сразу стал словно ниже ростом.
— В чем все-таки дело, скажите? — спросил он куда менее агрессивным тоном. — Нам придется пробыть здесь долго?
— Кто-то совершил наезд и скрылся. Мы проверяем все машины, идущие из города, — процедил полицейский, — но надолго вы не задержитесь.
Он осмотрел его машину и подошел к моей. Когда он начал шарить лучом фонаря по крыльям, дверцам и бамперам, я стиснул руль до боли в пальцах.
Полицейский, крепко сбитый здоровяк с вырубленным из камня лицом, заглянул в машину и оглядел сначала меня, а потом Люсиль, которая съежилась и затаила дыхание. Он, однако, ничего подозрительного не заметил и пошел дальше.
Я положил руку на ее плечо.
— Вот видите! И совсем ничего страшного.
Ничего страшного? Я обливался холодным потом.
Она не ответила. Зажав руки между колен, она прерывисто дышала, будто семидесятилетняя старуха, которой пришлось взбираться по лестнице.
Передняя машина поехала, и мы двинулись следом. С полкилометра мы ползли как черепахи, потом скорость увеличилась.
— Они искали меня, скажите, Чес? — Голос ее дрожал.
— Они искали машину и не нашли ее.
— А где она?
— Там, где они не найдут. Только, ради Бога, не сходите с ума, сидите тихо и спокойно!
Мы подъехали к развилке, которая вела к Пальмовому бульвару. Выбравшись из общей колонны, я сразу прибавил скорость и в десять минут первого уже подъезжал к воротам «Гейблз».
— Завтра в десять я вас жду, — напомнил я.
Медленно, словно ноги ее были налиты свинцом, она вылезла из машины.
— Чес, мне так страшно! Ведь они искали меня!
— Да нет же, они искали машину. Ложитесь спать и постарайтесь обо всем забыть. Ни вы, ни я до утра ничего сделать не сможем.
— Но они проверяют все машины! Полицейский же сказал! — Она совсем растерялась, в глазах застыл ужас. — Они же найдут нас, Чес! Найдут! Может, все-таки лучше сказать Роджеру? Он обязательно что-то придумает.
Я глубоко, натужно вздохнул.
— Нет, — сказал я, стараясь не повышать голос. — Он ничем не сможет помочь. Я справлюсь с этим делом сам. И вы должны на меня положиться.
— Если меня посадят в тюрьму, я этого не переживу.
— Никакой тюрьмы не будет. Не надо паниковать. Обо всем поговорим завтра.
Она попыталась взять себя в руки.
— Что ж, подождем до завтра, если вы так считаете, — сказала она. — Но, Чес, если вы не уверены, что справитесь сами, я лучше скажу Роджеру.
— Справлюсь! А теперь отправляйтесь спать и предоставьте все мне.
Мгновение она смотрела на меня, потом повернулась и неверной походкой зашагала к дому.
Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду, потом сел в «понтиак» и поехал домой.
На плече у меня скрюченным гномом сидел страх.