Солнце не торопясь поднимается над линией горизонта, все более оживляя расцветку широченной реки.

Оксана прошлась туда-обратно по палубе, насладилась утренней свежестью и решила дать себе передышку, благо обнаружился свободный шезлонг. Хоронясь от прохлады, не ощущаемой на ходу, накинула на плечи прихваченную на случай плотную шаль, ту самую клетчатую, которую Маша неуважительно называет старушечьей.

Села. Сидит.

Дышится в полную силу. Смотрится в любую сторону до отказа, не поспеваешь толком окрестности обозреть. Что ни говори, Машенька молодец: поданная ею мудрая мысль заменить полагающийся матери санаторий путешествием по Волге-реке полностью себя оправдала.

Валуева, протягивая обеим Пылаевым путевки на теплоход, весело подмигнула, тряхнув янтарными серьгами: главный спрос будет с дочки как с сопровождающей единицы.

«Сопровождающая единица» в восторге от водной прогулки. Оксана тем более: разве ей удалось бы в других условиях столь быстро, с таким успехом стряхнуть с себя гнетущие впечатления минувшего лета? Вольготное многодневное плавание выветрило из памяти устойчивые палатные запахи, истребило безотрадные картины и сцены, застрявшие там, казалось бы, навсегда.

Кто-кто, а Яков Арнольдович в этих тонкостях разбирался, он уверенно толковал о полной внутренней перестройке как о первооснове надежного исцеления. Пусть оно, пережитое, сгинет, пусть уйдет совсем! Залог выздоровления в этом. Полунин знал, о чем говорил.

Оксана честно выполняла наказ. Взяла да забыла наводящие тоску кабинеты, где специалисты беззастенчиво исследуют твой организм. Выкинута из головы перевязочная, или, как ее, процедурная — вместилище страха перед неизбежным страданием. Неласковые холодные блики, непременные спутники медицинского оборудования, перестали тревожить воображение — все заслонило мягкое свечение волжской воды. Мышиный колер палатных стен давно перекрыт ярким живым окаймлением изменчивых берегов. Сколько теплоход ни плывет, пассажиру каждый отрезок пути в диковинку. Нельзя не наслаждаться пестрой осенней красой, щедро одаряющей всех положительными эмоциями.

Тайна обновления организма не только в непрестанной отраде для глаз. Рецепт восстановления сил, необходимых для включения в работу — а начало ее у Оксаны не за горами, — главная тайна отнюдь не в блаженной лености, не в бездействии. Экскурсия за экскурсией, ознакомление с неведомыми досель городами — это ли не существеннее всего? Это ли не активный отдых? Необходимость в активности — закон теперешней медицины.

Все правильно, все преотлично.

А впрочем, не все. Подводит «сопровождающая единица». Так ли уж ладно, так ли уж безопасно оборачивается их путешествие для той, кого обязали быть на отдыхе материнской опорой? Хороша опора, за которой необходим неусыпный присмотр!

Он что, не понимает, этот напористый тип, что Машенька еще дите, несмышленыш?

Вчера заманил девочку в неосвещенный угол кормы, полночи чего-то нашептывал, плел. Проводил до дому, вернее, к каюте номер девяносто один, когда почти рассвело. А она — гулена, ослушница — раз-раз, взобралась к себе на самую верхотуру и, ничуть не стесняясь, не собираясь просить разрешения или согласия, объявила оттуда свои превеликие новости. Судьба ее, видите ли, окончательно решена. «Выхожу замуж. Бесповоротно». Материнских возражений слушать не стала. Ее, понимаете, сон одолел. «С завтраком не приставай. Ни в коем случае не буди. Дай наконец отоспаться».

Зато у самого баламута ни в одном глазу. Бредет по палубному настилу вразвалку, тая в уголках губ уверенную улыбочку. А как же! За две недели знакомства решил судьбу твоей дочери окончательно и бесповоротно. Ишь занесся, соколик! Напялил полотняную кремовую рубаху, глядит женихом. Не чует, что в следующую минуту ему предстоит убедиться, что за сила такая — материнский характер.

Оксана выразительным жестом приказала молодому человеку остановиться, занять соседнее с ней плетеное кресло. Не сказать, что очень уж стушевался или выказал удивление. Сел, куда велено, упер в плетеные подлокотники здоровущие пятерни, вежливо молчит.

Оксане тоже свойственна вежливость. Начала издалека:

— Мы с вами, кажется, земляки?

— Вы с Украины?

Мать «невесты», задавая вопрос, прекрасно знала, что этого любителя кружить головы неразумным девчатам звать не Михаил, а Михайло. Михайло ей даже больше с руки, согласно ее собственному месту рождения. Известно было и то, что сей тип появился на свет, да и вырос, да и продолжает расти на донецкой земле. С годами приохотился к добыче угля в Забойск-Антраците. Ничего не скажешь, дело достойное, вкалывай в свое удовольствие. А умыкать чужих дочерей — эдак вот на ходу, на плаву! — остерегись, дорогой.

«Дорогой», справляясь у Машиной матери, не украинка ли она, был безошибочно информирован, что родина Оксаны Тарасовны — хата, яблоньки и речушка — невдалеке от Казатина. Винницкая область — чего же еще!

Обменявшись вопросами, в данном случае не требующими ответов, оба притихли, исподволь разглядывая друг друга. Впервые оказались бок о бок, впритирку, можно сказать.

Михаил-Михайло с первых дней их маршрута оценил подтянутость Машиной матери, ее независимую повадку, манеру гордо вскидывать голову, причесанную волосок к волоску. Чертам лица не отказал в привлекательности, но предпочел бы видеть их не такими уж строгими. Хотя, возможно, его, Михайла, персона — вот именно, что его, — вызывала особое неодобрение. Да, пришлось отнести выказываемую ею суровость на свой счет. На чей же еще?

Оксана, в свою очередь, не могла не признать внешних достоинств не ко времени объявившегося у дочери кавалера. Сказать, что очень пригож, будет неверно, однако ж и не урод. Никак не объявишь его малоприметным. Если по справедливости, статен, широкоплеч. А уж голос певуч на тот же манер, как было и будет в их родимых краях.

«Однако, земляк, каков ты ни есть, дочку за тебя отдавать не спешу. Грех ее, малую, от матери отрывать. Так уж сразу и полюбила навек? Так уж, не разобравшись, и замуж?»

Эдаких дурочек лишь помани, не скупись на конфеты, на разлюбезные речи — сердечко и дрогнет. Уперлись взглядом в гладкий палубный пол, стянув на груди концы шали, Оксана разрешила себе покостить современную молодежь. Сама не стара, но все же… Нынешним неведомо, каким чудом способна быть годами выстраданная любовь. Представляют ли они, легковерные, до чего умоляюще может вдруг раззвенеться ложечка, опущенная в стакан, каким выразительным бывает звяканье той же ложечки при падении на паркет, подправленный суконкой в ожидании гостя?..

Как она его в тот вечер ждала! Сколько ожидала от встречи!

И все же опомнилась. Вовремя вмешался «стоп-кран». Справилась, затормозила, покончила. Но жить продолжает, существует с неотступной болью тут вот под шалью — в глуби. В ушах звучат сказанные с не меньшей болью слова: «Нет мне от вас избавления».

Тебе, Машенька, далеко еще до настоящей любви.

Михайло сидел и прикидывал, с какими намерениями его подозвала к себе Машина мать, почему так долго манежит. Наконец послышался голос:

— Ближе к обеду я ее все-таки подниму. — Кинула на напрягшегося соседа не слишком ласковый взгляд. — Разбужу и отчитаю как следует. Прежде не позволяла себе без предупреждения невесть когда заявляться домой. А сейчас напоследок… Порядок, по-вашему? Усилю надзор. Из столовой без задержки на пристань. Не удастся ей увильнуть от прогулки по Ярославлю. — Продолжила, осердясь: — Город подревнее Москвы.

— Я его пытался рассмотреть, когда мы проезжали в первую ночь после Москвы. Было темно, как в забое. В Ярославле картинная галерея, говорят, что твоя Третьяковка.

— Что вы особо уважаете в Третьяковке?

— Подряд всю продукцию. Открытки, какие оттуда к нам завозили, все приобрел. К зиме обещали художественные альбомы.

— В натуральном виде с картинами не знакомы?

— В Москве пока не бывал. — Помедлил и с вызовом: — Теперь уж не миновать.

«Не миновать» Оксана предпочла не услышать. Важно было поточней разузнать, как он — жених! — живет-поживает в своем горняцком краю. При всей своей прямоте и открытости она, изображая полное равнодушие, пустилась в разведку:

— Давно вы, земляк, в этом самом… в Забойске?

— Я старожил. Можно сказать — ветеран. Прибыли мы бригадой по комсомольским путевкам почти что в голую степь. Первое задание — колышки забивать.

— Как вас там разместили среди голой степи?

— Обосновались. Не неженки. Лично я обитаю в вагончике по сей день.

— В вагончике?

— Ну и что?

Негоже будет хвастать перед этим героем, что их с Машенькой вскорости ожидает двухкомнатная квартира с водяным отоплением, с горячей водой, с лифтом, балконом…

— Ну и что? — повторил Михайло. — Наш первый поселок, куда я попал, прозвали «жилье на колесах». Отлично живем. Имеем передвижную столовую на сто пятьдесят посадочных мест. Горячая пища подъезжает по рельсам в эдаких бидонах да термосах.

Высокие, объемистые, отнюдь не домашней емкости термосы, бидоны и чайники знакомы Оксане по ее пребыванию на Каменном острове. Только и это не тема для разговора. Ни посуда, ни постылое казенное варево.

Хватит! Сейчас ты туристка, каждый твой вдох вбирает внутрь всего твоего существа бодрящие теплоходные запахи, незагрязненный ничем кислород. К тому же ты получаешь совсем неплохое трехразовое питание.

— Значит, довольны Забойском?

— Забойск-Антрацит становится богатырем. — Уселся удобней, развернул крепкие плечи. — Достраивается Дворец молодежи. Это покамест комсомольские вечера да всякие викторины проводим прямо под небом, конечно, в теплый сезон. А что? Под небом оно размашистей. Закинешь голову, а в вышине разные там созвездия, глядишь, и месяц усмехнется тебе.

— Мама, пляши!

Откуда ни возьмись — Машенька! Успела пройтись утюгом по костюмчику, гребенкой по волосам. Розовая, умытая, сна ни в одном глазу. В руке веером два почтовых конверта. Стало быть, перебрала груду корреспонденции на столике при изгибе лестницы. Минуют пристань, матрос несет туда свежую почту на смену живо расхватанной пассажирами.

— Пляши, говорят! Мне написали девчонки, тебе от Насти Грачевой. Когда успела ей маршрут сообщить?

— Давай, не тяни. Знаю, скуластенькая извертится, но наскребет мне в дорогу побольше положительных фактов.

— Эмоций?

— Эмоций. — Уткнулась в письмо, выведенное затейливым почерком.

Маша была усажена в плетеное кресло, а кавалер ее пристроился сзади. Нагнулся над спинкой кресла, по-хозяйски его приобняв. С разрешения Маши уставился в развернутое послание, полное девчоночьих тайн.

Настины тайны постигала Оксана; заключались они в том, что жизнь моряцкой жены, как всегда, хороша. Оксане с ее «сопровождающей единицей» пожелала удачного плавания и благополучного возвращения в столицу нашей Родины — привычное приветствие на всех видах транспорта, подъезжающего к Москве.

Что дальше? Неуемная Настенька, оказывается, в силу своей бескрайней отзывчивости несколько раз навестила Ангелину Самсоновну, поводила ее мимо голубых садовых скамеек, получив в награду гору премудростей. В день выписки помогла Ангелининому внуку доставить бабку домой. А дом старинный! Если внук — он не маленький, еще с какой бородой! — если он не напутал, дом их — строение петровских времен. Стены внутри заставлены книгами от пола до потолка, и каждая древнее другой. И все подряд перечитаны. Обеденный стол у них сороконожка, тоже пустым не стоял. Открыли шампанское, чтобы день возвращения получился приветственный, праздничный, даже флажков понатыкали в люстры и бра. Старуха того заслужила — смело прожила свой длительный век. На тот свет и не думает торопиться.

К концу отчета Настенька приберегла грустное сообщение. Строго выведенные строки отличались от тех, что бойко вились выше них. Написала о Зое, что чахла и чахла; какое там красавица, ангелочек… Скончалась еще при Ангелине Самсоновне. Лежала за ширмой, мучилась не особо. За этим Яков Арнольдович даже в свой выходной зорко следил. На болеутоляющих не экономили, вводили минута в минуту. Как умерла, Настя первой позаботилась о цветах (муженек покойной так и не заявился). Сирень, конечно, давно отошла, но есть ведь георгины, астры…

Ох уж эта невеличка Грачева! Ох большеротая! Начнет что-либо выкладывать, сама себя перебьет. После рассказа о Зое перекинулась без заминки на бодрый напутственный тон: «Счастливого плавания, Оксана Тарасовна! Ты везучая, ты обязана радоваться, что жизнь замечательна».

Никто, не спорит — жизнь прекрасна, надо обязательно радоваться.

А если ты мать? А если тебе есть с чего огорчаться?!

У Оксаны пристрастие к внезапным решениям и поступкам. Стремительно оттолкнула шезлонг, оторопевшего Михайла оттащила от плетеного кресла — вцепился в него до конца своих дней.

— Вы мне, простите, нужны на минутку.

— Мама, а я? Ты что, погоди…

— Сиди, смиренница, тебя не касается. — Оксана умела взять категорический тон. Умела и голову приподнять эдак по-королевски. — Украинцы проходят к борту. Понятно?

Считанные секунды, и двое — он и она — свесились через бортовые перила, словно задавшись целью поймать свои сердитые физиономии, отраженные зеркалом вод.

— Слушаю вас.

— Стану высказываться, тогда и послушаете. И надеюсь, — голос окреп, — послушаетесь. Я худого совета не дам. Хотя, был грех, давала. — Затянула на груди концы клетчатой шали. — Есть дела, в которых скоропалительные решения до добра не доводят.

— У нас не скоропалительное. Продумано, взвешено.

— Да не проверено. Сейчас скажу главное. Близится конец путешествия. Расставание. Разлука. Вот где проверка! Дайте моей девочке разобраться. Не договаривайтесь даже о переписке.

— Ну знаете… Совсем ни письма?

— Хорошо. Поздравьте с Ноябрьскими. Да покороче.

— Словечка три разрешается?

— Ухмылка здесь ни к чему.

— Пожениться мы все же поженимся.

— Поразмыслим серьезно. На основании опыта говорю: горе, коли брак — скороспелка. Не приведи господь ошибиться. Себе и ей сломаете жизнь. Зато обещаю со своей стороны: стоит мне убедиться, что чувства у нее и у вас глубоки, что здесь не случайность, первая помогу.

— Спасибо.

— Но пока, милый мой, послушание проявите и в том, что для Маши смысл наших переговоров остается под грифом «Совершенно секретно».

— Так все запутается…

— Распутаем.

— Мама!

— Сейчас. — Протянула Михайлу руку. — Условились: до Ноябрьских!