В небольшую, с толком оборудованную прихожую, оклеенную обоями, имитирующими кирпичную кладку, то и дело врывается гудение лифта; случается просочиться запахам праздничной домашней стряпни. Нынешним вечером здесь, при входе в обихоженную малогабаритную квартиру, все необычно, даже свет без зазрения совести горит и горит. А люстра здесь щедрая — о трех лампочках, о трех колпачках. Желтом, красном, зеленом. Так задумано, чтобы поярче, чтобы Оксане Тарасовне по ее приходе домой не слишком ощутить одиночество. Сбросит с ходу пальто, тут же в первой из комнат включит электричество и лишь тогда, верная правилу «Уходя, гаси свет», погружает переднюю в темноту.

Сегодня трехламповой люстре не дано передышки. Зеркало — узкая вертикаль, притиснутая вплотную к стенному шкафу, — сияет с утра, что для него никак уж не обязательно. Куда привычней до вечера мерцать в полумраке, смутно отражая полупустую чинную вешалку. А вот сейчас его ярко освещенная плоскость вбирает в себя ровную полосу плинтуса с набросанной вдоль него незнакомой обувью для больших и маленьких ног; отражает ворох неизвестной одежды на веренице крюков. Пестреет пальтишко из «Детского мира», лохматится шапочка с распушенным помпоном; дальше расположились солидная кепка и плащ, да еще женская вязанка в соседстве с расклешенным по отошедшей моде пальто, да еще шелковая косынка, иллюстрирующая красоты Венеции, — палаццо, базилика, канал с причудливыми гондолами, — всем этим чудесам предназначено разместиться на одной голове!

Единственная вещь, имеющая здесь постоянную, если можно так выразиться, прописку, — это строгих линий дамское темно-коричневое пальто. Бережно поддерживаемое плечиками, висит оно не на центральном крюке — одежда приезжих оттеснила его к самому краю.

Бим-бом… Звонок «Сигнал», примечательный своим мелодичным звучанием, протренькал и смолк. Повторения не последовало. Минута… Другая… Хозяйка квартиры, не сомневаясь, кто так терпеливо выжидает за дверью, сама пошла открывать. Однако в передней помедлила.

Переведя дыхание, задержалась у зеркала, подождала, чтоб чуть приостыло вспыхнувшее лицо. Не теряя минуты, огладила платье кофейного цвета — ловко скроено, отлично маскирует наметившуюся тенденцию к полноте. Лучшего оттенка материи к карим глазам, пожалуй, не подберешь.

— Сейчас, секундочку…

Ни звука в ответ. Характер, видать, не изменился с годами. Мешкает. Не решается сразу перезвонить.

Почему бы и ей немного не потянуть? Уставилась в дверь, словно могла сквозь нее уяснить состояние гостя, впервые за долгие годы приглашенного в дом.

Взволнован? Смущен? Скорее, просто набычился — к тому имеются основания… Невольно задумалась, забыв использовать выговоренную «секундочку». Не поправила золотистый кулон (чешская бижутерия), сбитый с оси. Потянулась было к пудренице, кем-то небрежно отставленной на край подзеркальника, но так и не достала ее.

— Открываю! Это вы, Станислав? — Будто предполагала увидеть кого-то другого. — Заходите. Ну вот… — Многое скрыто за протяжным «ну вот»! — Вот и повстречаемся не на ходу. На сей раз не станем шарахаться?

— Все подкалываете… — Станислав поправил на переносице очки в нелепой, не идущей ему, чуть ли не проволочной оправе, вперил взгляд в темно-рыжий коврик, расстеленный у порога, и принялся вытирать о него начищенные до блеска ботинки. Двигал ногами ритмично, сосредоточенно, по возможности маскируя приобретенную на войне хромоту.

— Не обязательно так уж стараться, — не удержалась, снова поддела. — На улице, по моим сведениям, сухо.

Не обиделся. Напротив, с охотой подхватил:

— А как же! Согласно прогнозу Гидрометцентра. — Простодушная физиономия Станислава еще в те времена, когда он звался Стасиком, Стасем, обладала свойством внезапно приоткрывать таящуюся подспудно, где-то в глуби, склонность к шутке, к беззлобному юмору. Комично дрогнули полноватые губы, появилась морщинка у переносицы, раздулись ноздри, и без того вырезанные с лихвой. — У нас, Оксана… Оксана Тарасовна…

— Просто Оксана.

— Наши сводки не предрекали дождя. — Ноги уже не ерзали по упругому ворсу, пришли в движение руки. Они силились удержать, расползающуюся груду цветов, раздобыть которые в неприсутственный, да еще ознаменованный флагами день потребовало немалых усилий. Теперь внимание было направлено на то, чтобы не обронить, не измять. Справился, осторожно прижал к тужурке и гвоздики с тюльпанами, и встрепанное их зеленое обрамление. Проявленное усердие постарался затушевать юморком. — Листья-листочки, вас называют бедными родственниками цветов… — Комично вздохнул и угас. А сам он, случалось, не ощущал себя в сходной роли рядом с Оксаной? Кем был при ней?

— Спасибо, Стась. — Наверное, не случайно других Станиславов называют сокращенно иначе. Говорят «Стас», без мягкого знака, а этого покладистого, известного мягким характером, зовут не иначе как Стасик, Стась. — Спасибо. Шикарную, Стась, прислали поздравительную открытку. У вас, вижу, особая тяга к тюльпанам.

Ноздри комически шевельнулись.

— Так уж сошлось. — Как правило, ничего-то у него, нескладного, «не сходилось».

Прибывший сегодня со Станиславом букет — эти вот розовые и красно-оранжевые цветы, почти лишенные запаха, — воскресили в Оксаниной памяти душистую охапку сирени, где каждая гроздь казалась только что сорванной с куста. В глуби прохладных соцветий дрожали капли росы. Неслыханно великолепный букет — душистое чудо, ворвавшееся в ее смятение, страх; молния, врезавшаяся во тьму. Так Оксане ощутилось тогда. В свежайшую эту сирень она, внутренне вспыхнув, зарыла отвыкшее от румянца лицо, окунулась в дурманящий аромат. Тот далекий день был насыщен тревогой. Оставшись без посетителей, Оксана положила ветки сирени на выщербленный чужой подоконник и суеверно стала выискивать в гуще фиолетовых венчиков те, что вместо четырех лепестков имеют пять — обещание счастья. Хотя на счастливый исход, казалось, не существовало надежды.

Опомнилась, одарила гостя улыбкой.

— Как заполучили мой адрес? Через справочное бюро?

— Так точно! — Выпрямился, постарался по-воински четко приставить ногу к ноге. — Вы, спасибо, ответили приглашением. Вот и пожаловал.

— Зовя вас, подумала: не все человеку витать в облаках.

— Витаем не мы. Барографы да радиозонды.

— И вы заодно. Потому и хочу познакомить вас с народом из подземелья.

— Имею к метро повышенный интерес.

— В том интересе смогла еще зимой убедиться. — Понимающе улыбнулась, а он на всякий случай насторожился: нет ли насмешки?

Судьба столкнула их в нынешнем январе — после стольких-то лет! — у входа в музей метрополитена. Станислав шел оттуда, Оксана — туда. Смущенно, скорее даже испуганно, поздоровавшись, он как бы в оправдание произнес: «Живу по соседству». Соседство с музеем было подтверждено обратным адресом на недавней первомайской открытке. От Фрунзенской набережной до станции «Спортивная», где разместился музей, действительно близко. Встретились, оторопели, потеряли дар речи. Не обрели его, поскольку спешка вмиг развела. Чьи-то руки потянули Оксану: а ну, не задерживай! Она хотя и вышла на пенсию, но была по-прежнему активной общественницей, с того и оказалась в гуще организованных экскурсантов — машинистов, диспетчеров, обходчиков — специальностей не перечесть… А сама, выйдя на пенсию, нашла себе дело в Комитете народного контроля метро. Всегда на людях, всегда хватает нагрузки… Стась посетил их музей не совсем одиночкой, его теребил за рукав драпового пальто востроносый хлипкий мальчонка, канючил: «Кушать хочу!»

Называется, свиделись. А все же знакомая искорка пробежала. Теперь вот откопал адресок, поздравил с весной. А зимой… Стужа, команда не отставать лишили возможности всмотреться друг в друга. Успели отметить, что внешне переменились. Как иначе? Оба давно уж в летах.

Сейчас, весной, когда он заявился без головного убора, видны не только бороздки морщин, но и тронутые сединой поредевшие волосы. Разве что пушатся по-прежнему, совсем по-ребячьи. А сама она? Очень преобразилась? Храбро встала под люстрой.

— Как я вам показалась? Ну-ка честно. Сильно сдала с годами?

— Вы? Да ничуть! Вам нипочем не состариться.

— И это научились предсказывать?

Если бы «нипочем»! Правда, Валуева, предцехкома, провожая ее на заслуженный отдых, после всяких там обязательных слов взяла да рубанула при всем народе: выдай нам, бабам, секрет вечной молодости.

Где она, молодость? Вспомнить, какой заявилась в столицу, — не беда, что в выцветшей кофте и ситцевом линялом платке, не беда, что облезлый с трещинкой сундучок был набит по нынешней мерке просто тряпьем. На виду имелось иное богатство — смуглый густой румянец, ну и фигурка, и с лица — чего там скромничать — удалась. Что было, то было. В работе тем более оказалась лиха. Отцов брат Микита Клименко, один из первопроходчиков, так и писал, приглашая в столицу из родного села под Казатином: «Работящая, не подведешь». Шел май тридцать пятого. По рельсам тоннелей только-только тронулись новенькие составы. Поезда — тоже первопроходчики — были всего о четырех вагонах, но и их москвичи воспринимали как диво.

Поначалу Оксану — тогда еще не Пылаеву, а Клименко — определили уборщицей. Выдали синий, не больно складный халат, снабдили волосяной тяжеленной щеткой, отвалили опилок. Потребовалась сноровка. Пассажиры идут, в спешке не замечая тебя, зато твое дело каждого заметить, никого не задеть. Подкатил состав — отступи от края платформы, дождись конца посадки и снова мети. А лестницы-чудесницы? А пыль с поручней и полированной балюстрады? Наконец, просто лестницы да вечно затоптанный кассовый зал. Ничего! Вышколили, приучили к порядку.

От одного не избавилась — от привычки бухать все напрямик.

— Я о вас часто думала, Станислав.

— Правда?

— Я вам когда-нибудь сказала неправду?

Станислав отмолчался. Сказано думала, стало быть, так. Однако ни в коем случае не расчувствоваться, не размякнуть. Хватит, помучила. «Мучительница» тоже унеслась мыслями в прошлое.

Жизнь свела их со Станиславом в тяжкую военную пору. Раза три, а то и четыре он привозил им с Машенькой в эвакуацию, в Киров, собранные из скромного госпитального пайка отцом их семейства небогатые и все же спасительные посылки. Оксана подозревала, что к припасам Петра его жалостливый армейский дружок кое-что подкидывал от себя. Подозревала, а он отрицал. Непонятно, откуда у него брались силы на дорогу, на преодоление томительного пути от заснеженного вокзала до обдуваемой злыми ветрами окраины. Не слишком-то грели шинель и треух, туго завязанный у подбородка. Сапоги с натугой скользили по дощатым, кое-где подчищенным тротуарам. Спасибо, прохожие надоумили шагать вслед за ними посреди мостовой, заваленной утоптанным снегом. Сугробы почти заслоняли угрюмые бревенчатые дома. Ориентиром служило солидное каменное строение, в которое втиснулся переброшенный с Оксаниной родины, с Украины, завод, производящий, как передавалось таинственным шепотом, «предметы выстрела».

Измотанный путник, миновав глухой высокий забор, вваливался в их с Машей временное пристанище. Шаркал ногами и с виноватой улыбкой — вечно она у него виноватая! — протягивал увесистый сверток, обтянутый когда бязью, когда мешковиной. На расспросы, почему к ним никогда не отпустят Петра, отвечал не слишком распространенно: «Раненых доставляют непрерывным потоком». Начиналось: «А самим хирургам очень опасно, поскольку рядом с передовой?». В ответ Станислав мямлил, цедил: «Ну, налеты, ну, обстрелы из дальнобойных орудий; земля, конечно, взлетает столбом». Однажды обрисовал, как сам он, тогда еще не обстрелянный лаборант, выскочил из основного здания после бомбежки. Озирается, вертит в руках ключ от двери лаборатории, а лаборатории нет.

Машенька радовалась не только гостинцам, она всем сердцем тянулась к «дяде с войны». В свое последнее посещение города на Вятке-реке, в холодище и беспросветной тьме — светомаскировку в домах не ввели, но улицы освещали скупей скупого, — «дядя» взялся убаюкать «дитя». Выбрал вполне подходящую, по его понятиям, колыбельную:

Сейчас мелодия той колыбельной сразу ожила в памяти Оксаны — простенькая, излюбленная гармонистами. Ожили и слова, особенно про дружбу. Оксана не устояла, напела ту всплывшую в памяти песню. Напела без слов, мотив не мог не напомнить о «дружбе». Стась слушал, понял, однако не подхватил. Наоборот, подобрался. В выпуклых зеленоватых глазах застыла настороженность, отчужденность. Оксана смолкла. На смену пению пришло шуршанье хрупких оберток, сквозь которые просвечивали тугие стебли и яркие головки цветов. Что ей букет? Знак вежливости — не больше того. А дружба истаяла — сама виновата.