Костромина, одного из старейших верстальщиков нашей типографии, знали в редакции все и по имени, и по отчеству, но величали его только Матвеичем. Это повелось как-то сразу, и старик нисколько не обижался на такую нашу фамильярность, ему даже нравилось, когда дежурный по номеру, стараясь перекрыть шум работающих машин, кричал на всю типографию: «Матвеич, тисни четвертую!»

Не знаю почему, но имя это как-то особенно шло к старику. Казалось, что никто и никогда в жизни иначе и не называл его и что никогда не откликался он ни на какое другое обращение.

Даже когда он умер и мы провожали его в последний путь, на траурном митинге кто-то сказал в нарушение всех правил и обычаев. «Спи спокойно, наш дорогой Матвеич…»

У этого человека было очень много друзей. Слово «было» здесь даже лишнее. У него очень много друзей.

Сегодня ровно три года, как он ушел от нас. Вечером на Беговой улице соберутся самые близкие ему люди, и в большой комнате станет тесно. Я знаю, каждый из нас будет говорить о Матвеиче что-нибудь очень хорошее, и вовсе не потому, что о покойниках худого не говорят, — так уж как-то само собой получится.

Я тоже отложу сегодня все дела и поеду на Беговую. Мне хочется рассказать друзьям историю, слышанную мною от одного старого наборщика.

…Когда летом 1936 года смертельный недуг окончательно приковал к постели Горького, врачи начали составлять для печати официальные бюллетени о состоянии его здоровья.

Случилось так, что первое же сообщение врачей шло в «Правде» как раз в тот день, когда ее верстал Матвеич. Он прочел краткий, но выразительный текст в мокрой, только что оттиснутой полосе, сдвинул на лоб очки и побежал к секретарю редакции.

— Товарищ секретарь, этого нам печатать нельзя!

— Как нельзя?

— Так, нельзя. Я знаю Алексея Максимовича. Каждый свой день он начинает с чтения «Правды». Читает ее всю — от первой до последней строки. Вы представляете себе, как подкосит его это сообщение?

— Какое же решение вы предлагаете, Матвеич?

— Это не мое дело — решать, но сказать я обязан. А если хотите, есть и предложение. Надо для Алексея Максимыча печатать отдельную «Правду». Не простая это штука, но можно делать один экземпляр, в котором вместо бюллетеня была бы заверстана какая-нибудь заметка, ну вот хотя бы о том, как идет строительство новой домны.

Секретарь обещал подумать, посоветоваться с начальством, а утром Горький в «своей» «Правде» на том месте, где должен был стоять бюллетень, читал информацию собкора по Донбассу о том, что сооружение новой домны в Ясиноватой приближается к концу.

И Горькому стало лучше.

Он даже чуть-чуть улыбнулся.

Да, да, Матвеич знал это совершенно точно — он улыбнулся!