День был воскресный, и многие рабочие «Станколита» пришли на вокзал проводить комсомольцев, отъезжающих в Целинный край.

Первых энтузиастов было тринадцать человек. По поводу этой цифры на заводе существовали самые разные мнения.

Одни разводили руками:

— Не густо, не густо! Прямо сказать — капля в море.

— Смотри-ка, — улыбались другие, — прошло всего пять дней с того собрания, а вон уж сколько их! Для начала совсем неплохо!

На проводы добровольцев пришли все — и ярые оптимисты, и относительные скептики. Все желали целинникам успеха и счастья. Об этом говорили и песни, и плакаты, на которых белым по красному было крупно выведено: «Добро пожаловать!», будто паруса их колыхались не на Казанском вокзале столицы, а уже там — в далеком от Москвы Целинограде…

Рая прибежала на перрон запыхавшаяся, закрученная в пестрый ситчик нового платья, облепившего на осеннем ветру ее хрупкую фигурку.

Она кинулась к ребятам, с чемоданами, гитарами и чайниками в руках столпившимся возле разукрашенного вагона.

— Севу не видели?!

— Да здесь, здесь, куда он денется! Пивком небось балуется. Сейчас явится, «сам веселый и хмельной».

Заводские парни знали о том, что Рая давно уже неравнодушна к Севке, и при каждом удобном и неудобном случае не прочь были подшутить над девушкой — весело и беззлобно. Вот и сейчас — видят ведь, что на душе у нее, так еще масла в огонь подливают: Севка, мол, веселится, а ты…

— Хоть бы в такой день языки-то не распускали! — рассердилась Рая, и тут вдруг все заметили, что ей и в самом деле не до шуток.

Когда появился Севка, действительно слишком уж веселый и шумный, Рая растерялась и покраснела.

— А! Вон ты где! — Он шагнул к девушке сразу через несколько чемоданов. — Провожать, значит, пришла? Правильно! Не куда-нибудь — на целину едем. Читай теперь в «Комсомолке» про наши подвиги!

— Сева… — не то ласково, не то с укоризной тихо сказала Рая.

— Ну, я Сева. Точно тебе говорю, за нами дело не станет. Смотри богатыри какие!

Ребята, снарядившиеся в Целинный край, и впрямь были все как на подбор — рослые, статные. Именно такие и сворачивают горы, встающие поперек пути. Но Рая глядела только на одного и думала только об одном. Она даже не сразу поняла, отчего так забеспокоились ребята, почему так тревожно заметались вдоль состава, когда до отправления поезда осталось несколько коротких минут.

— Где же он? Как же он?

— Что ж это будет? Неужто передумал?

— Известное дело, маменькин сынок!

— Это у вас, может, сынки да дочки, а у нас в литейном…

— Наши-то все здесь, а литейщика вашего нету!

Неужели Виктор подвел? Не может быть! Рая не верила ушам своим, но речь шла именно о нем — о комсорге ее цеха Викторе Ершове, который вчера раз десять повторил на бюро, чтоб не опаздывали, и сам, как старший в группе, обещал быть первее первого. Стыд-то какой! Что делать? Как быть? Рая беспомощно и почему-то виновато глядела на ребят, но ни один из них не мог сказать ей нужного слова. Только не переставший еще петушиться Севка голосом провинциального трагика продекламировал:

— Да что нам комсорги! Не комсорги горшки обжигают! Скоро все увидят…

Последних слов Севки никто не расслышал, — шваркнув сразу всеми застоявшимися колесами, паровоз рванул прикипевший к рельсам состав, и поезд, резко лязгнув буферами, с нарастающим гулом медленно покатился вдоль платформы.

— Пиши-и-и-те!.. — прорвался через этот шум чей-то отчаянно тонкий, не то детский, не то девичий голосок.

«Пишите, пишите, пишите…» — пытаясь перегнать самих себя, забуксовали маховые колеса паровоза.

В этой суматохе последней минуты никто даже не заметил, как Рая вместе с другими отъезжающими на ходу вцепилась в поручни вагона, увитого плакатами и цветами. На нее обалдело зашикали, когда она уже протиснулась в тамбур и озорно оглянулась через плечо на плывшую мимо платформу:

— Ты куда? Ты куда? Не чуди, прыгай, пока не поздно! Слышишь?

Рая не слышала в тот миг ничего. Даже подоспевший проводник оказался бессильным что-либо предпринять. Он только ахнул и грозно пошевелил усами.

— Кто такая?!

Рая ответила, когда окончательно убедилась в том, что прыгать ей уже не придется:

— Тринадцатая…

— Как так тринадцатая?

— Так и тринадцатая.

— Все шуточки?

— В целинной бригаде тринадцатая. Взамен опоздавшего.

— А билетик?

— Что билетик?

— Имеется?

— Комсомольский.

— Не дури.

— Не дурю. Все взносы уплачены…

Проводник махнул рукой и громко объявил, что идет за начальником поезда. Вид у него был в ту минуту очень сердитый.

Ребята обступили Раю и долго молчали. Наконец кто-то спокойно, будто ничего не случилось, сказал:

— А что? Витькина полка свободна. Ты ведь серьезно, Раиска?

— Вполне. Сказала — тринадцатая, и все.

— А дома? — невпопад спросил рыжий долговязый парень из отдела главного технолога.

Рая отвернулась. Она была круглой сиротой, и об этом многие знали на заводе. Знал об этом и рыжий парень, но он был настолько ошеломлен Раискиным поступком, что даже не заметил нелепости своего вопроса.

Через минуту весь вагон уже знал, что Рая поехала вместо неявившегося комсорга. А еще через несколько минут она чувствовала себя самым наизаконнейшим пассажиром во всем поезде. Еще бы! Сам вызванный проводником начальник протянул ей руку и, улыбнувшись, спросил:

— И взносы, говоришь, уплачены? Занимай лучшую полку и располагайся. На всем пути следования больше никто тебя не побеспокоит.

Такому обороту дела обрадовались все, в том числе и Севка.

— Вот молодчина! Не девка, а бес! Поработает с нами, тоже героем станет.

— При чем тут тоже? Ты что-то малость того.

— Чего?

— А того, что героев среди нас пока не наблюдается.

— Вот именно — пока! Но мы ведь не зря родной дом кинули и поехали черт знает куда. Я без медали не вернусь.

— Ну, это видно будет, а сейчас геройства тут нет никакого.

Севка не унимался:

— Уж одно то, что мы поехали, что-нибудь да значит!

— Значит-то значит, да надолго ли пылу хватит?

— Это что, намек?

— Понимай как знаешь.

— Когда страна быть прикажет героем, у нас героем становится любой!

— Так только в песнях поется!

— Вы как хотите, а я в Москву медаль привезу, не сойти мне с этого места.

Ребята сначала не обратили внимания на то, что Севка, едва отчалив от Москвы, сразу заговорил о возвращении. Никто просто не придал значения этой болтовне. Но скоро все узнали истинную цену его героизму. Уже на второй день пути, наслушавшись рассказов одного не в меру словоохотливого попутчика о Казахстане, о жизни тех, кто двинулся на освоение целины, Севка сперва приумолк, а потом очень ловко… «отстал от поезда», так и не повидав казахской земли.

По этому поводу не стали собирать экстренного комсомольского собрания, даже «боевой листок» не был выпущен.

— Не буду я краски на всякую мелочь тратить, — презрительно повел плечами и сокрушенно вздохнул редактор, когда кто-то предложил изобразить Севку «в натуральную величину». — Подумаешь о таких «героях», как Севка, и возникает один философский вопрос.

— Какой же? — спросили ребята.

— Почему у нас на заводе к самым лучшим девчатам липнут подонки всякие?

— А ты не обобщай.

— Я не обобщаю, но, ей-богу, обидно! Хорошие люди ходят в тени, их никто никогда не видит и не слышит, а эти…

Редактор, видимо, хотел выругаться, но только вздохнул еще раз:

— И стало нас снова двенадцать…

— Да ты не вздыхай так тяжко, — вмешался в разговор подсевший к ребятам старик, до этого молча куривший в углу черную, куцую трубочку. — Двенадцать — это даже лучше, а то была бы вас чертова дюжина!

Ребята рассмеялись:

— Это верно! Мы, папаша, ни в бога, ни в черта, ни в приметы там всякие не верим, но с тем, кто сбежал, нас все равно было бы не тринадцать, а только дюжина — самая обыкновенная. Простая арифметика: он и на заводе не работал — вечно резину тянул.

— Ну, и я ж про то! Не жалейте!

— Не жалеем, да неловко перед людьми. Приедем в Целиноград, в крайком явимся. «Откуда?» — спросят нас. «Из Москвы, скажем, со „Станколита“ прибыли». — «Ах, да, да, мы вас ждали! Все тринадцать явились?» — «Нет, скажем, только двенадцать…» — «Как двенадцать?! А вот телеграмма: „Тринадцать комсомольцев завода „Станколит“ выехали ваше распоряжение…“» Что тогда?

— Тогда честно надо сказать: «Один сбежал!»

— Честно-то честно, да как язык повернется? Это еще Раиска выручила, а то бы совсем позор.

— Как позор?

Пришлось рассказать старику еще и о комсорге Витьке Ершове.

— А он-то работник или тоже больше насчет речей?

— Работник. Он и речь может сказать, и руки у него золотые. Одна беда — родители больно холят его.

— Вот это действительно обидно. Но вы в архив его пока не сдавайте. Приедете, осмотритесь, устроитесь — напишите ему. Да так, чтобы не обидеть человека. Так, мол, и так, живем неплохо, если есть возможность, приезжай посмотреть, жалеть не будешь.

Старик поглядел на внимательно слушавших его ребят, распалил погасшую трубочку и спросил:

— Верно, что ли?

— Верно! — за всех ответила Рая. — Он ведь не виноват, против отца с матерью нелегко, наверно, пойти, даже когда тысячу раз прав.

— То-то и дело. — Старик закашлялся и стал собирать вещички.

Ребята засуетились:

— Куда же вы, папаша? А мы думали, вы с нами до самого места.

— Помоложе был бы, — он глянул на Раю, — как она вот, до самой Акмолы бы не сошел. И еще был бы у вас коноводом.

— Тринадцатым? — засмеялась Рая.

— Им самым! Впрочем, это смотря как считать. По работе, так, может, и первым.

Распростились со стариком, дальше поехали ребята. Едут, а сами все думают, как их в крайкоме встретят, что скажут, когда узнают о случившемся.

Редактор даже приготовил не совсем удачную шутку насчет обычной в дороге «усушки» и «утруски», по общими силами его уговорили в данном случае не острить:

— Это тебе не редакция заводской стенгазеты, тут шутки шутить не любят, да и шуточное ли дело, подумать только…

Поезд пришел в Целиноград поздно ночью. У самого вагона ребят дожидался продрогший на ветру представитель крайкома комсомола. Зябко поеживаясь под косым холодным дождем, он спросил:

— Москва?

— Она самая.

— Приветствую вас! Как доехали? Холодновато?

— Нормально.

— Ну вот и хорошо! Будем знакомы — Виктор Сажин. Утром сведу вас к секретарю, днем — по коням и айда в глубинку. А сейчас в гостиницу! У нас тут тесновато, правда, но коечки запасены — все двенадцать.

Ребята не успели переглянуться, как представитель крайкома, стрекоча фонариком, потащил их куда-то в шипящую паром мглу. Шел он порывисто, быстро, поминутно оборачиваясь на ходу, продолжал начатый разговор:

— Значит, прибыли! Порядочек! Растет целинная гвардия день ото дня, ночь от ночи!

Почувствовав, что Виктор Сажин парень свойский, кто-то из ребят, поравнявшись с ним, громко, чтобы все слышали, спросил:

— Ты сказал — двенадцать?

— Чего?

— Коек-то?

— Да, да, двенадцать! Не волнуйтесь, всех устроим как положено. А комсорг ваш и вовсе целые сутки в «люксе» блаженствовал.

Ребята даже заспотыкались о рельсы.

— Комсорг?!

— Ну да, тезка мой, Виктор Александрович Ершов. Прямо с аэродрома в номер с ванной угодил, как с корабля на бал. С ним чертова дюжина получается, точно по телеграмме. Он вас завтра вечером встретит уже в совхозе. Паренек что надо! Не успел порог крайкома переступить: «Отправляйте, говорит, меня скорей до места!» Ну, мы его и пристроили на попутную. Ясно?

— Понятное дело! — с облегчением вздохнули ребята. — Ждать да догонять лише всего на свете.

Расталкивая локтями темноту первой в их жизни целинной ночи, комсомольцы дружно поторапливались за крайкомовцем Виктором Сажиным, и, может быть, оттого, что шагали они по неровным и скользким шпалам, казалось, будто каждый из них слегка пританцовывал в такт негромкой, еще полусонной, откуда-то издалека долетевшей песни, слов которой пока нельзя было разобрать.