Когда я наконец попал домой, Риммы в ее комнате не оказалось. Я пошел к себе и бросился на кровать. И надо заметить, что такого подавленного состояния я не испытывал уже много лет. После студии «Калифорнийской компании звукозаписи» я побывал в тот же день в «Радио корпорейшн оф Америка». Служащие фирмы пришли в восторг от голоса Риммы, но едва я заговорил о задатке в пять тысяч долларов, меня молниеносно выставили за дверь.
Отсутствие Риммы усиливало мое и без того отвратительное настроение. Она знала, что я пошел на встречу с мистером Ширли, и тем не менее не захотела дождаться и узнать, как обстоят дела. На основании длительного опыта она знала, что все мои попытки пристроить ее кончаются ничем. Вот что особенно меня угнетало.
Передо мной встал вопрос: что делать дальше? Ни работы, ни денег — их едва-едва хватит, чтобы дотянуть до конца недели. Мне даже не на что было купить билет на дорогу домой. А возвращаться приходилось, как это ни претило мне. Предстояло еще выклянчить у Расти денег на железнодорожный билет, а потом уговорить отца вернуть долг.
От разочарования и подавленности мне хотелось биться головой о стенку.
Пять тысяч долларов!
Я надеялся, что Римма произвела бы сенсацию, если бы мне удалось ее вылечить. За год она заработала бы, наверно, полмиллиона. Моя доля составила бы тысяч пятьдесят. Это куда лучше, чем возвращаться домой и признаваться отцу в крахе всех своих надежд.
Погруженный в эти размышления, я провалялся в кровати до самой темноты, а когда совсем уже решил подняться и отправиться к Расти за деньгами, услышал на лестнице шаги Риммы.
Я стал ждать.
Вскоре она не спеша вошла в мою комнату, остановилась в ногах кровати и уставилась на меня.
— Хэлло, — сказала она.
Я промолчал.
— Поесть бы. Как насчет денег?
— Тебя не интересует, что мне сказал Ширли?
Римма зевнула и потерла глаза.
— Ширли?
— Да. Хозяин «Калифорнийской компании звукозаписи». Сегодня днем я разговаривал с ним о тебе.
Римма равнодушно пожала плечами.
— Ничего я не хочу знать, все они говорят одно и то же. Пойдем куда-нибудь поедим.
— А он сказал, что если ты вылечишься, то заработаешь целое состояние.
— Ну и что? А деньги на лечение у тебя есть?
Я встал, подошел к висевшему на столе зеркалу и стал причесываться, опасаясь, что ударю Римму, если не займу чем-нибудь руки.
— Денег у меня нет, и в кафе мы не пойдем. Убирайся! Мне противно смотреть на тебя.
Римма присела на краешек кровати, запустила руку под блузку и почесалась.
— А у меня есть деньги! Сегодня я угощаю тебя ужином. Я не такая жадная, как ты. Мы закажем телятину со спагетти.
Я повернулся и посмотрел на нее.
— У тебя есть деньги? Откуда?
— Получила в киностудии «Пасифик». Мне позвонили оттуда сразу же после твоего ухода. Я три часа работала статисткой на массовых съемках.
— Спорю, что лжешь! Тебя отблагодарил в темном переулке какой-нибудь старик.
Римма хихикнула.
— Нет, я участвовала в массовых съемках. Могу сообщить еще кое-что. Я знаю, где мы можем достать пять тысяч долларов, о которых ты так беспокоишься.
Я отложил расческу и снова взглянул на Римму.
— О чем ты говоришь, черт возьми?!
Римма принялась рассматривать свои руки. Они были грязные, с трауром под ногтями.
— Всего только о пяти тысячах на лечение.
— Ну и что?
— Я знаю, где их можно достать.
Я глубоко перевел дыхание.
— Бывают минуты, когда мне хочется поколотить тебя, — сказал я. — И ты доведешь меня до этого.
Римма снова хихикнула.
— И все же я знаю, где достать деньги.
— Превосходно. Где же?
— Ларри Ловенштейн мне сказал.
Я засунул руки глубоко в карманы брюк.
— Перестань говорить загадками. Кто этот Ларри Ловенштейн?
— Мой приятель. — Римма откинулась на кровати и оперлась на локти. Вид у нее был ничуть не соблазнительней, чем у тарелки остывшего супа. — Он работает в отделе кадров киностудии и сообщил мне, что в кассе у него иногда хранится по десяти и даже больше тысяч долларов для расплаты со статистами. Замок в кассе — сущий пустяк.
Я закурил, чувствуя, как у меня затряслись руки.
— Какое мне дело до того, сколько денег в кассе киностудии?
— Я думала, мы тихонько проберемся туда и хапнем денежки.
— Нечего сказать, блестящая идея! А ты подумала, как отнесется к этому киностудия? Может, тебе приходилось слышать, что бывает за «хапнем»?
Римма по обыкновению наморщила нос и передернула плечами.
— Просто у меня мелькнула такая мысль. Но если тебя не устраивает, то давай забудем.
— Спасибо за добрый совет. Я так и сделаю.
— Пожалуйста. Поступай, как знаешь. Я-то думала, что ты очень хочешь достать деньги!
— Очень. Только не таким путем.
Римма встала.
— Пойдем куда-нибудь поедим.
— Отправляйся одна. Мне нужно кое-что сделать.
Римма медленно подошла к двери.
— А то пойдем? Я не скупая, угощу. Или, может, тебе гордыня не позволяет поесть за мой счет?
— Моя гордыня тут ни при чем. У меня есть более важное дело, мне надо переговорить с Расти и одолжить у него денег на билет домой. Я уезжаю.
На лице Риммы промелькнуло удивление.
— Это почему же?
— Потому что я без работы. Питаться воздухом я еще не научился и поэтому возвращаюсь домой.
— Ты можешь получить работу в киностудии «Пасифик». Завтра там большие массовые съемки, им нужны статисты.
— Да? Как же это сделать?
— Я тебе помогу. Завтра отправимся туда вместе. Тебе дадут работу. А сейчас пойдем поедим. Я просто умираю от голода.
Я согласился, потому что был голоден и потому, что у меня не хватало сил продолжать спор.
Мы пришли в маленький итальянский ресторан и заказали спагетти, оказавшиеся очень вкусными, и телятину в масле, нарезанную тонкими ломтиками.
— Ширли действительно сказал, что я умею петь? — спросила Римма в середине обеда.
— Сказал. По его словам, он заключит с тобой контракт, как только ты вылечишься.
Она отставила тарелку и закурила.
— Взять деньги в киностудии — проще простого.
— Ни ради тебя, ни ради кого другого я на это не пойду.
— Я думала, что ты в самом деле хочешь помочь мне вылечиться.
— Довольно! Мне осточертело говорить о твоем лечении, и сама ты осточертела.
Кто-то опустил монету в радиолу-автомат. Джой Миллер запела «Некоторые дни». Мы оба внимательно слушали. Миллер пела слишком громко, в ее голосе слышался какой-то металлический оттенок, к тому же она часто фальшивила. Пленка со звукозаписью, лежавшая у меня в кармане, не шла ни в какое сравнение с этой пластинкой.
— Полмиллиона в год! — задумчиво проговорила Римма. — А ведь певица-то она совсем неважная, правда?
— Правда-то правда, и все же гораздо лучше тебя, хотя бы уже потому, что ей не нужно лечиться. Пошли. Я хочу спать.
Мы возвратились в пансион, и Римма остановилась на пороге моей комнаты.
— Если хочешь, можешь ночевать у меня. Я в настроении.
— Чего не могу сказать о себе, — ответил я и захлопнул дверь у нее перед носом.
Я лежал в темноте и думал над словами Риммы: «Взять деньги в киностудии проще простого…» Надо забыть об этом, твердил я себе. Да, мне приходится трудно, но я еще не настолько пал. И все же мысль о деньгах не выходила у меня из головы. Если бы только мне удалось помочь Римме вылечиться…
Размышляя так, я незаметно уснул.
На следующий день, около восьми утра, мы на автобусе поехали в Голливуд. Через главные ворота киностудии «Пасифик» двигался непрерывный поток людей, и мы замешались в толпе.
— Время у нас еще есть, — сказала Римма. — Съемка начнется не раньше десяти. Пойдем, я попрошу Ларри устроить тебя на работу.
Я последовал за ней.
В стороне от главного здания находилось несколько низких одноэтажных домиков. Около одного из них стоял высокий худой человек в вельветовых брюках и в голубой рубашке.
Я возненавидел его с первого взгляда. Плохо выбритый, с бледным одутловатым лицом и близко посаженными, бегающими глазками, он напоминал сутенера, ищущего заработка.
Человек глумливо бросил Римме:
— Хэлло, милашка! Пришла поработать? — Он посмотрел на меня. — А это что за фрукт?
— Мой приятель. Ларри, ты не сможешь его пристроить статистом?
— А почему бы и нет? Чем вас больше, тем веселее. Как зовут?
— Джефф Гордон, — ответила Римма за меня.
— Хорошо, я его беру. — Ларри обратился ко мне: — Отправляйся в студию номер три, дружище. Прямо по аллее, затем второй поворот направо.
— Иди пока один, — сказала Римма. — Мне нужно переговорить с Ларри.
Ловенштейн подмигнул мне:
— Все они хотят переговорить минуточку со мной!
Я пошел по аллее, но на полпути оглянулся. Римма и Ловенштейн направлялись в контору. Он обнял ее за плечи и, склонившись над ней, что-то говорил. Я остановился.
Через несколько минут Римма вышла из конторы и присоединилась ко мне.
— Я взглянула на двери. Ничего хитрого. Замок ящика стола, где хранятся деньги, посложнее, но я сумею его открыть, если хватит времени.
Я промолчал.
— Мы успеем все обделать за сегодняшнюю ночь, — продолжала Римма. — Здесь ведь легко «заблудиться». Кстати, я знаю тут местечко, где можно пересидеть до утра. Видишь, все очень просто.
Мои колебания были недолгими. Я говорил себе, что, если не пойду сейчас на риск, мне придется вернуться домой и вести жалкую жизнь неудачника. Если же я вылечу девушку, то мы оба будем обеспечены.
В ту минуту я думал только о том, какие возможности откроют передо мной десять процентов с полмиллиона долларов.
— Хорошо, — сказал я. — Если ты решилась, я с тобой.
Мы лежали бок о бок в темноте под большой сценой в студии номер три. Уже несколько часов мы провели в этом положении, прислушиваясь к топоту ног над нами, крикам рабочих, готовивших декорации к завтрашней съемке, и к брани чем-то недовольного режиссера.
С утра и до темноты я и Римма работали под жаркими лучами юпитера вместе с другими статистами — толпой никому не нужных людей, цеплявшихся за Голливуд в надежде, что когда-нибудь кто-нибудь их заметит и они засверкают в созвездии других кинозвезд. Пока же они трудились в поте лица своего, и мы, ненавидя их, делали то же самое.
Одну сцену мы повторяли бессчетное количество раз с одиннадцати утра до семи вечера, и, должен признаться, такого трудного дня у меня еще никогда не было.
В конце концов режиссер объявил перерыв.
— Ну, хорошо, ребята! — крикнул он в микрофон. — Приходите завтра ровно в девять в той же одежде, что и сегодня.
Римма взяла меня за руку.
— Держись ко мне поближе и пошевеливайся, когда я дам тебе знать.
Мы тащились в самом конце вереницы усталых, покрытых потом статистов. У меня колотилось сердце, но я не позволял себе задумываться над тем, что мне предстояло сделать.
— Сюда! — шепнула Римма и подтолкнула меня.
Мы незаметно свернули в аллею, ведущую к боковому входу в третью студию, и без всяких осложнений пробрались под сцену. Первые три часа мы лежали тихо, как мыши, опасаясь, что кто-нибудь нас обнаружит, но часам к десяти рабочие разошлись, и мы остались одни.
Нам очень хотелось курить, и мы достали по сигарете. Слабый огонек спички отразился в глазах Риммы, и она, взглянув на меня, сморщила нос.
— Все обойдется как нельзя лучше. Через полчаса мы сможем приступить.
Именно в эту минуту я почувствовал страх.
Должно быть, я совсем сошел с ума, позволив впутать себя в это грязное дело. Если нас поймают…
— Какие у тебя отношения с Ловенштейном? — спросил я.
Римма зашевелилась, и мне показалось, что я задел ее за живое.
— Никаких.
— Так я и поверил! Где ты могла познакомиться с этой скотиной? Он точная копия твоего дружка Уилбора.
— Тебе с твоим изуродованным лицом лучше бы помалкивать. Кого ты из себя корчишь?
Я изо всех сил ущипнул ее за ногу.
— Не смей говорить обо мне!
— А ты не смей обзывать моих друзей.
Тут я понял, кто такой Ловенштейн.
— Теперь я знаю: он снабжает тебя наркотиком.
— Ну, если и снабжает? Должна же я его где-то добывать?
— Кажется, я совсем выжил из ума. И зачем только связался я с тобой!
— Ты ненавидишь меня?
— Ненависть тут ни при чем.
— Да, ты не первый, кто не захотел лечь со мной в постель, — обиженно ответила она.
— Девушки и женщины меня сейчас не интересуют.
— Ты в таком же отчаянном положении, как и я, только не даешь себе отчета.
— Да замолчи же ты наконец, — чуть не крикнул я, окончательно выходя из себя.
— Теперь и я кое-что тебе скажу, — как ни в чем не бывало продолжала Римма. — Я тоже ненавижу тебя. Понимаю, ты человек хороший и хочешь мне добра, и все равно ненавижу. Никогда не забуду, как ты грозился обратиться в полицию. Берегись, Джефф! Я с тобой расплачусь за все, если даже мы будем работать вместе.
— Если ты только выкинешь какой-нибудь номер, — сердито ответил я, поворачивая голову в ее сторону, — я тебя вздую. Да, да! Тебе нужна хорошая взбучка.
Римма хихикнула.
— Сколько времени? — спросила она.
Я посмотрел на светящиеся стрелки часов.
— Половина одиннадцатого.
— Пора.
У меня снова екнуло сердце.
— А охранники тут есть?
— Охранники? Зачем они тут?
Римма поползла вперед, и я последовал за ней. Через несколько секунд мы оказались около выхода из студии и прислушались.
Вокруг царила мертвая тишина.
— Я пойду первая, — шепнула Римма. — Держись поближе.
Мы выбрались в темноту душной ночи. Светили звезды, но луна еще не взошла. Я заметил, что Римма остановилась и стала вглядываться в том же направлении, что и я.
— Трусишь? — спросила она, приближаясь ко мне. Чувство отвращения от ее близости охватило меня, но отступить я не мог, за моей спиной возвышалась стена студии. — А я ни капельки. Меня не пугает такая работа. А вот ты трусишь.
— Ну, хорошо, трушу, — ответил я, отталкивая ее. — Теперь ты довольна?
— А бояться нечего. Никто не может причинить человеку столько вреда, сколько он причиняет себе сам.
— Да ты совсем спятила! Это еще что за разговор?
— Пошли за монетой. Мигом все обделаем.
Римма нырнула в темноту, и я последовал за ней.
Мы остановились у двери отдела кадров, и я услышал, как девушка расстегнула застежку-«молнию» у сумочки, которую весь день носила через плечо.
Стоя почти вплотную к Римме, я чувствовал, как кровь стучит у меня в висках и как меня все больше и больше охватывает ужас. Затем я услышал, как она стала открывать замок. Видимо, Римма и в самом деле была настоящим специалистом, потому что замок сразу щелкнул и открылся.
В контору мы вошли вместе и некоторое время стояли у двери, привыкая к темноте. Минуту спустя при слабом свете звезд, проникавшем через незакрытое шторами окно, мы различили у противоположной стены комнаты контуры стола.
Римма подошла к нему и опустилась на колени.
— Посторожи, — бросила она. — Я мигом.
Меня начала бить дрожь.
— Я передумал. Давай уйдем отсюда.
— Перестань хныкать! — зашипела Римма. — Зато я не передумала.
В комнате на мгновение посветлело. Римма включила фонарик и направила луч света на замок. Потом она уселась на пол и начала что-то тихонько напевать.
Я ждал, прислушиваясь к звуку собственного сердца и к легкому скрежету металла о металл.
— Сложная штучка, — проговорила наконец Римма. — Но ничего, справлюсь.
Однако она проявила излишнюю самоуверенность. Минута тянулась за минутой, а она все еще возилась с замком, и металлический скрежет начал действовать мне на нервы.
— Ну что, не ладится? — спросил я, подходя к ней. — Давай лучше уйдем.
— Замолчи!
Я снова повернулся к окну, и сердце у меня упало.
В свете звезд я увидел очертания головы и плеч человека, смотревшего в окно.
Не знаю, разглядел ли он меня, — в конторе было темно, — но мне казалось, что человек смотрит прямо мне в глаза. Я заметил, что у него широкие плечи, и что он носит плоскую фуражку с козырьком, — при виде ее мне стало совсем страшно.
— Там кто-то есть! — прошептал я.
— Я открыла замок! — воскликнула Римма.
— Ты слышишь? Кто-то смотрит в окно.
— Прячься! Чего же ты стоишь?
Я беспомощно огляделся по сторонам и бросился было в дальний угол комнаты, но дверь распахнулась и кто-то включил свет. Холодный и яркий, он подействовал на меня, как удар по голове.
— Одно движение, и я стреляю!
Этот суровый, решительный, спокойный голос принадлежал охраннику. Высокий и широкоплечий, он стоял на пороге и целился в меня из револьвера.
— Что ты здесь делаешь?
Я медленно поднял трясущиеся руки, испытывая отвратительное ощущение, что он вот-вот выстрелит.
— Я…
— Не опускать руки!
Охранник пока не замечал скорчившуюся за столом Римму. Я хотел теперь только одного: выбраться из конторы прежде, чем он обнаружит ее.
Не знаю, как, но мне удалось немного овладеть собой.
— Я заблудился и хотел переночевать здесь.
— Да ну? В таком случае тебе придется переночевать в еще более безопасном месте. Не опускай руки и медленно подойди сюда… Стой! — крикнул он, едва я сделал первый шаг. Он пристально смотрел на ящик письменного стола. — Ты что, пытался сломать замок?
— Нет… говорю же вам…
— Встань лицом к стене. Живо.
Я повернулся.
Наступило молчание, показавшееся мне бесконечным. Некоторое время я слышал только удары своего сердца, потом раздался оглушительный выстрел. Он прозвучал, как удар грома, и заставил меня съежиться. В первую минуту я подумал, что охранник обнаружил Римму и застрелил ее, и осторожно посмотрел через плечо.
Он стоял, согнувшись, у стола. Щегольская фуражка свалилась с головы. Руками в перчатках с широкими раструбами он держался за живот. Его револьвер валялся на полу. Перчатки постепенно окрашивались кровью. В следующее мгновение прогремел еще один выстрел. Судя по вспышке, стреляли из-за стола.
Охранник глухо застонал, стал медленно клониться и упал.
Я все так же неподвижно стоял у стены с поднятыми руками и не спускал глаз с охранника, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.
Из-за стола поднялась Римма. В руке у нее был револьвер. Девушка взглянула на охранника, и ничто не изменилось в ее лице.
— Денег я не нашла, — сердито бросила она. — Ящик пустой.
До меня вряд ли дошел смысл ее слов. Я смотрел на тоненькую струйку крови, змеившуюся по начищенному до блеска паркету.
— Бежим!
Нотка тревоги, прозвучавшая в голосе Риммы, вернула меня к действительности.
— Ты же убила его!
— Да, иначе он убил бы меня. — Римма остановила на мне холодный взгляд. — Пошевеливайся, болван. Выстрелы могли услышать.
Она направилась к двери, но я схватил ее за руку и рывком повернул к себе.
— Откуда у тебя револьвер?
Римма вырвалась.
— Говорят тебе, пойдем! Сюда вот-вот придут.
Ее ничего не выражающий взгляд пугал меня.
Где-то вдалеке завыла сирена, и я похолодел от этого звука.
— Пошли!
Мы выбежали в темноту.
Во всех зданиях студии зажигали огни, слышались возбужденные голоса.
Римма схватила меня за руку, толкнула в темную аллею, и мы побежали под завывание сирены.
— Сюда!
Она втащила меня в неосвещенный проем двери и, на мгновение включив фонарик, увлекла за огромный деревянный ящик.
Мы услышали, как кто-то тяжело пробежал мимо. Затем послышались крики людей и пронзительный свист.
— Идем!
Если бы не Римма, мне бы никогда не выбраться с территории киностудии. Ни на одну секунду она не теряла самообладания и вела меня по каким-то темным аллеям с такой уверенностью, словно знала, где нас подстерегает опасность, а где опасности нет.
По мере того, как мы пробегали мимо бесчисленных зданий студии и огромных съемочных павильонов, свистки и крики становились все глуше и глуше, и мы, наконец, остановились, задыхаясь, в тени здания.
По-прежнему выла сирена, но другие звуки сюда уже не доносились.
— Нам нужно выбраться до появления фараонов, — шепнула Римма.
— Ты убила его!
— Помолчи-ка лучше… В конце этой аллеи мы можем перебраться через стену.
Я последовал за девушкой, и вскоре мы подбежали к стене высотой в десять футов. Здесь мы остановились и взглянули наверх.
— Ну-ка, помоги мне!
Обеими руками я взял ее за ногу и поднял на стену. Римма уселась на гребне стены, перегнулась и некоторое время всматривалась в темноту.
— Все в порядке. Ты сможешь забраться сам?
Я разбежался, ухватился в прыжке за гребень стены и кое-как вскарабкался на нее. В следующую минуту мы спрыгнули уже вниз и оказались на немощеной дороге, шедшей вдоль территории студии.
Отсюда мы бегом направились к шоссе, по обочине которого стояло несколько машин, принадлежавших посетителям расположенного поблизости ночного клуба.
— Минут через пять подойдет автобус, — сказала Римма.
Издалека донеслось завывание полицейской сирены.
Римма потянула меня к стоявшему на шоссе «форду».
— Живо!
Мы проскользнули в машину. Едва Римма захлопнула дверцу, как мимо нас промчались два полицейских автомобиля; они направлялись к главному входу киностудии.
— Подождем здесь, — шепнула Римма. — Сейчас должны пройти еще несколько машин с полицейскими. Нельзя, чтобы нас заметили.
Это было резонно, и все же мне хотелось сломя голову бежать отсюда.
— Каков тип, этот Ларри! — негодующе продолжала Римма. — Я должна была знать, что он обязательно все перепутает. Видимо, перед концом работы деньги сдаются в банк или закрываются в сейф.
— Да, но ты понимаешь, что убила человека?! Нас теперь могут посадить на электрический стул. Ты сумасшедшая! И зачем я спутался с тобой!
— Но я же действовала в порядке самозащиты! — возмущенно ответила Римма. — У меня не было иного выхода.
— При чем тут самозащита? Ты застрелила его совершенно хладнокровно. Выстрелила в него дважды.
— Я оказалась бы круглой идиоткой, если бы позволила застрелить себя. Он держал в руке револьвер. Это была самозащита.
— Это было самое настоящее убийство!
— Заткнись!
— Мы расстаемся. Видеть тебя больше не могу!
— Жалкий трус! Деньги тебе нужны так же, как и мне. Ты хотел заработать на мне. А сейчас, как только положение немножко осложнилось…
— По-твоему, убийство — это «небольшое» осложнение?
— Хватит. Перестань.
Я сидел неподвижно, крепко вцепившись в рулевое колесо, до смерти перепуганный, и твердил себе, что, если мне удастся благополучно выбраться отсюда, я уеду домой, начну учиться и больше никогда в жизни не сделаю ничего дурного.
Снова послышались завывания сирены. Мимо нас промчалась еще одна машина, набитая полицейскими в штатском, а вслед за ней — карета «Скорой помощи».
— Процессия закончилась, — усмехнулась Римма. — Пошли.
Я выбрался вслед за ней из машины, и мы быстро направились к остановке. Через две-три минуты подошел очередной автобус.
Мы сели на заднее сиденье. Никто не обращал на нас внимания. Римма курила и смотрела в окно. Автобус свернул с шоссе на набережную. Римма начала чихать.