Я вернулся домой вскоре после полуночи. Не успел я открыть свою комнату, как дверь напротив распахнулась и выглянула Римма.
— Вот видите, переехала, — сказала она. — Вы серьезно говорили о моем голосе?
Я вошел в комнату, оставив дверь открытой, зажег свет и сел на кровать.
— Совершенно серьезно. С таким голосом вы можете разбогатеть.
— Здесь, в Лос-Анджелесе, голодают тысячи певцов и певиц, — Римма пересекла коридор и прислонилась к косяку двери. — Нечего и думать конкурировать с ними. По-моему, легче заработать на жизнь, если устроиться статисткой на киносъемку.
После пережитого на фронте меня ничто не интересовало и не волновало, но голос Риммы вызвал во мне настоящий энтузиазм.
Я уже разговаривал о девушке с Расти и сказал, что она могла бы петь в баре, но он и слышать не хотел о Римме. Правда, он тоже восхищался ее голосом, однако категорически заявил, что ни одна женщина никогда не будет петь в его заведении. Рано или поздно, заявил Расти, это приведет к большим неприятностям, а их у него и сейчас предостаточно.
— У меня есть один знакомый, — сказал я Римме. — Он, возможно, сможет что-нибудь сделать для вас. Завтра я с ним переговорю. Он владелец ночного клуба на Десятой улице. Ничего особенного, но для начала годится.
— Что ж, благодарю…
В ответе Риммы звучало столько равнодушия, что я раздраженно взглянул на нее.
— Вы не хотите стать профессиональной певицей?
— Я готова стать кем угодно, лишь бы заработать себе на хлеб.
— Вот и хорошо. Завтра же я поговорю с ним.
Я сбросил башмаки, намекая Римме, что ей пора уходить, но она все еще неподвижно стояла в дверях, не спуская с меня больших темно-голубых глаз.
— Я хочу завалиться спать, — сказал я. — Завтра встретимся, я переговорю с этим человеком.
— Спасибо. — Она не шевельнулась. — Большое спасибо. — Римма помолчала. — Мне очень неприятно просить, но не могли бы вы одолжить мне пять долларов? Я совсем на мели.
Я снял пиджак и швырнул его на стул.
— И я тоже. Перебиваюсь кое-как уже полгода. Не надо ломать голову. Со временем вы привыкнете.
— Да, но я целый день ничего не ела.
Я начал развязывать галстук.
— Извините. Я тоже без денег, и поделиться с вами мне просто нечем. Отправляйтесь-ка лучше спать. Когда человек спит, он забывает о голоде.
Римма внезапно повернулась и встала ко мне так, чтобы я видел ее грудь сбоку. Лицо ее совершенно ничего не выражало.
— Мне нужны деньги, — заявила она. — Если вы одолжите мне пять долларов, я проведу с вами ночь. Деньги я потом верну.
Я повесил пиджак в гардероб и, стоя к девушке спиной, крикнул:
— Довольно! Я уже сказал тебе: романы заводить я не намерен. Убирайся!
Я слышал, как хлопнула дверь моей комнаты, и поморщился. Повернув ключ, я умылся в жестяном тазу на туалетном столике, заменил пластырь на лице и улегся в кровать.
Римма не выходила у меня из головы. Впервые за последние месяцы я думал о женщине. Почему она до сих пор не стала певицей? Почему с ее голосом, внешностью и постоянной готовностью переспать с кем угодно она до сих пор не сделала карьеры? Возможно, мой знакомый, владелец ночного клуба «Голубая роза» Уилли Флойд, заинтересуется ею.
Лежа в темноте, я размышлял, смогу ли что-нибудь заработать в роли антрепренера Риммы. Под умелым руководством она вскоре могла бы зарабатывать большие деньги и даже составить состояние, если бы какая-нибудь фирма согласилась выпустить пластинку с записью ее голоса. Десять процентов с гонорара Риммы помогут мне осуществить любые мои желания.
Внезапно из ее комнаты донеслось чиханье. Я вспомнил, как она промокла в тот вечер, когда появилась в баре Расти. Не хватало только, чтобы она простудилась и потеряла голос.
Засыпая, я услышал, как она все еще продолжает чихать.
На следующее утро я вышел из своей комнаты вскоре после одиннадцати. Римма стояла в дверях напротив и поджидала меня. Я поздоровался.
— Ну и расчихалась же ты вчера! Простудилась?
— Нет.
В ярких лучах солнца, светившего в окно коридора, Римма выглядела ужасно. Слезившиеся глаза запали, нос покраснел, побледневшее и покрытое красными пятнами лицо заострилось.
— Я сейчас иду к Уилли Флойду, — сказал я. — Может, тебе лучше полежать? Вид у тебя отвратительный. Если Уилли увидит тебя такой, то нечего и рассчитывать на успех.
— Со мной все в порядке. — Девушка устало провела рукой по лицу. — Не одолжишь ли мне полдоллара на кофе?
— Бог ты мой! Я же сказал, что у меня у самого ничего нет.
Ее лицо у меня на глазах начало как-то раскисать и стало еще более отталкивающим.
— Но я же два дня ничего не ела! Не знаю, что мне и делать. Ну, дай хоть немного… Ну хоть что-нибудь…
— Я на мели, как и ты! — крикнул я, теряя самообладание. — Я же пытаюсь устроить тебя на работу! Что же тебе еще нужно?
— Я голодаю. — Римма бессильно прислонилась к косяку и заломила руки. — Пожалуйста, одолжи мне что-нибудь.
— Черт возьми! Ну, хорошо. Я дам тебе полдоллара, только, чур, с возвратом.
Мне внезапно пришло в голову, что уж если я хочу, чтобы она произвела впечатление на Флойда, получила у него работу и дала мне возможность зарабатывать мои десять процентов, то я должен позаботиться о ней.
Вернувшись к себе, я открыл ящик туалетного столика и достал монету в полдоллара. Ящик содержал в себе всю мою недельную получку — тридцать долларов. Доставая деньги, я загородил собой ящик, тут же задвинул его и закрыл на замок.
От меня не укрылось, как дрожала рука девушки, когда она брала монету.
— Спасибо, я верну. Честное слово!
— Надеюсь. Я и сам еле-еле свожу концы с концами и не намерен заниматься благотворительностью.
Я вышел из комнаты и, повернув ключ в двери, положил его в карман.
— Я буду ждать у себя, — сказала Римма. — Только выпью в кафе напротив чашечку кофе и сразу же вернусь.
— Приведи себя в порядок. Если Уилли захочет увидеть тебя сегодня же, надо, чтобы ты выглядела не так, как сейчас. А петь-то ты сможешь сегодня, ты уверена?
Она кивнула.
— Сколько угодно и когда угодно.
— В таком случае, пока. — Я спустился по лестнице и вышел на солнце.
Уилли я застал в его кабинете. Он пересчитывал кучу двадцатидолларовых банкнот и для ускорения процесса время от времени слюнявил грязный палец.
Он закончил подсчет, спрятал деньги в ящик стола и вопросительно взглянул на меня.
— Ну, Джефф, чем мы недовольны? — поинтересовался он. — Чего мы хотим?
— Я нашел девушку с чудесным голосом. Ты обалдеешь, Уилли. Именно то, что ты искал.
Его розовое одутловатое лицо выражало лишь скуку.
— А я и не ищу дамочек с чудесными голосами. Их тут — сколько твоя душа пожелает… На пяток дюжина… Когда ты перейдешь в мой клуб? Пора бы уже поумнеть, Джефф. Живешь, не знаю как.
— Обо мне не беспокойся. Живу неплохо, Уилли. Но ты должен послушать девушку. Ты будешь платить ей гроши, а она вызовет сенсацию. У нее сносная внешность и голос, какой твоим паршивым посетителям и не снился.
Уилли достал из кармана сигару, откусил кончик и выплюнул в противоположный угол комнаты.
— Вот уж не думал, что ты интересуешься бабами.
— А я и не интересуюсь. Речь идет о деле. Я выступаю в качестве ее антрепренера. Разреши привести ее сюда вечером. Тебя не убудет. Послушай ее, а потом мы обсудим деловую сторону.
Уилли пожал жирными плечами.
— Значит, до вечера.
Я почти не сомневался, что Уилли, прослушав Римму, сразу же пригласит ее. Возможно, он согласится платить девушке долларов семьдесят пять в неделю. Тогда на мою долю придется семь с половиной долларов. Да тридцать у Расти. Не сомневался я и в том, что после первых выступлений Риммы в клубе Уилли о ней заговорят, и тогда я смогу устроить ее в какой-нибудь шикарный ночной клуб, где ей станут платить куда больше.
От этих мыслей у меня чуть не закружилась голова. Я уже представлял себя знаменитым антрепренером, роскошный кабинет, переговоры с крупными звездами, выгодные контракты.
От Уилли я поехал прямо домой, считая, что сейчас самое время сообщить Римме о своем решении. Уилли я не представлю ее до тех пор, пока она не заключит со мной соответствующий договор. Не хватало еще, чтобы ее перехватил какой-нибудь другой жучок!
Прыгая сразу через несколько ступенек, я взбежал по лестнице и влетел в комнату Риммы.
Служанка Кэрри, представлявшая в своем лице весь технический персонал в меблированных комнатах, меняла на кровати белье. Риммы в комнате не оказалось.
Кэрри уставилась на меня. Это была рослая, полная женщина, содержавшая вечно пьяного бездельника мужа.
У нас с Кэрри сложились хорошие отношения. Часто, когда она убирала мою комнату, мы делились своими горестями и неприятностями. И того, и другого у нее было гораздо больше, чем у меня, и все же она никогда не теряла жизнерадостности и постоянно уговаривала меня вернуться домой.
— А где мисс Маршалл? — спросил я, останавливаясь в дверях.
— Уехала полчаса назад.
— Уехала? Совсем?
— Да, совсем.
Меня охватило жесточайшее разочарование.
— Она ничего не поручала мне передать? Может, она сказала, куда уезжает?
— Нет, не сказала и никаких поручений не оставляла.
— А за комнату заплатила?
Кэрри ухмыльнулась, обнажив большие желтые зубы. Ее позабавило предположение, что из меблирашек миссис Майлред можно уехать, не заплатив.
— Конечно, заплатила.
— Сколько?
— Два доллара.
Я медленно и глубоко вздохнул. Похоже, что меня надули на полдоллара. Видимо, деньги у Риммы все же были. Она просто-напросто придумала всю эту историю с голоданием, а я и уши развесил.
Я подошел к своей комнате, вставил ключ в замочную скважину и пытался открыть замок, но ключ не повернулся. Тогда я нажал на ручку, и дверь распахнулась. Она оказалась не на замке, хотя я хорошо помнил, что запер ее, отправляясь к Уилли.
Беспокойство овладело мной, когда я направлялся к туалетному столику. И действительно, его ящик оказался открытым, а тридцать долларов, на которые мне предстояло жить целую неделю, исчезли.
Римма бессовестно обманула меня.
Следующая неделя выдалась для меня довольно трудной. Правда, Расти дважды в день кормил меня в кредит, но на сигареты денег не давал. Миссис Майлред, после того, как я пообещал ей выплатить двойную сумму за следующую неделю, согласилась подождать плату за комнату. Кое-как я перебился эти семь дней, и все это время Римма не выходила у меня из головы. Я обещал себе, что если когда-нибудь вновь увижу ее, она навсегда запомнит нашу встречу. Некоторое время еще мучило сожаление, что мне так и не удалось стать ее антрепренером, но недели через две я уже не вспоминал о Римме и повел прежнюю никчемную жизнь.
Однажды, примерно через месяц после описанных событий, Расти попросил меня съездить в Голливуд за неоновой вывеской для бара. Он добавил, что я могу воспользоваться его машиной, а за хлопоты обещал заплатить два доллара.
Делать мне все равно было нечего, и я согласился. Получив вывеску, я положил ее на заднее сиденье старенького «олдсмобиля» и решил проехать через район киностудий.
У входа в «Парамаунт» я увидел Римму. Она о чем-то спорила с вахтером. Я с первого взгляда узнал ее по ее серебристой голове.
На ней был черный, плотно облегавший фигуру комбинезон, красная блузка и такие же красные туфельки, вроде балетных. Как и всегда, она выглядела замызганной и неряшливой.
Поставив машину на свободное место между «бьюиком» и «кадиллаком», я направился к Римме.
Вахтер тем временем скрылся в своей каморке и с силой захлопнул дверь. Римма повернулась и пошла в мою сторону. Меня она узнала, когда мы чуть не столкнулись. Девушка остановилась как вкопанная и уставилась на меня. Ее лицо покрылось густым румянцем. Она исподтишка посмотрела по сторонам, но бежать было некуда, и она решила действовать нагло.
— Привет, — сказал я.
— Привет.
— Наконец-то мы встретились.
Я подошел еще ближе, готовый схватить ее, если она вздумает улизнуть.
— Ты должна мне тридцать долларов, — сказал я и улыбнулся.
— Ты, кажется, шутишь? — Темно-голубые глаза Риммы смотрели куда-то мимо меня. — Какие тридцать долларов?
— Тридцать долларов. Те, что ты украла у меня. Давай-ка деньги, или нам придется прогуляться в участок.
— Ничего я у тебя не крала! Я должна тебе полдоллара, и все.
Я схватил ее за тонкую руку.
— Пошли. И не вздумай устраивать сцену. Я ведь сильнее тебя. Идем в участок, и пусть полицейские разберутся, что к чему.
Римма сделала попытку вырваться, но, признав свое бессилие, пожала плечами и покорно пошла за мной. Я толкнул ее в машину и сел рядом.
— Это твоя машина? — с внезапным интересом спросила Римма, когда я заводил мотор.
— Нет, крошка, не моя. Я по-прежнему без средств и по-прежнему намерен заставить тебя вернуть деньги. Как ты жила все это время?
— Неважно. Сижу на мели.
— Ну, что ж. А теперь посидишь немного в тюрьме, может, это пойдет тебе на пользу. По крайней мере, бесплатное питание.
— Ты не отправишь меня в тюрьму!
— Конечно, если ты вернешь мне деньги.
— Извини, пожалуйста, — Римма выставила грудь, повернулась ко мне и положила свою руку на мою. — Мне тогда до зарезу нужны были деньги. Я верну. Клянусь тебе!
— Не клянись. Просто верни, и дело с концом.
— Но у меня нет сейчас ни цента.
— Дай-ка сумочку.
Она прижала к себе потрепанную маленькую сумочку.
— Нет!
Я повернул машину к тротуару и резко затормозил.
— Ты слышала? Дай сумочку, или я отвезу тебя в ближайший полицейский участок.
Римма сверкнула глазами.
— Оставь меня в покое. Нет у меня денег. Я их истратила.
— Знаешь, крошка, мне это совсем-совсем безразлично. Дай мне твою сумку, иначе будешь разговаривать с полицейскими.
— Ты пожалеешь об этом! Я говорю серьезно. Я не скоро забываю.
— А меня не интересует, скоро или не скоро. Дай сюда!
Римма бросила мне на колени потрепанную сумку.
Я открыл ее. В ней оказалось пять долларов и восемь центов, пачка сигарет, ключ от комнаты и грязный носовой платок.
Я взял деньги, положил их в карман и швырнул сумку обратно.
— Вот уж чего я тебе никогда не забуду, — тихо заметила Римма.
— И чудесно. Во всяком случае, это тебе наука на будущее. Где ты живешь?
Римма с мрачным выражением лица назвала адрес пансиона недалеко от того места, где мы находились.
— Вот туда мы и поедем.
Следуя сердитым, отрывочным указаниям девушки, я привез ее к еще более грязному и запущенному дому, чем мой. Из машины мы вышли вместе.
— Придется тебе перебраться в мой пансион, крошка, — заявил я. — Будешь петь, зарабатывать деньги и вернешь мне украденное. Твоим антрепренером буду я, и тебе придется платить мне десять процентов со всех заработков. Мы составим письменный договор, но прежде всего ты соберешь свои вещи, и я увезу тебя из этой дыры.
— Ничего я пением не заработаю.
— Это уж моя забота. Ты сделаешь то, что я тебе велю, а иначе отправишься в тюрьму. Давай решай, да побыстрее!
— Ты можешь оставить меня в покое? Я же говорю, что ничего не заработаю пением.
— Ты поедешь со мной, или предпочитаешь отправиться в тюрьму?
Римма молча смотрела на меня. В ее глазах я видел ненависть, но это меня не беспокоило. Она была в моих руках и могла ненавидеть сколько угодно. Так или иначе, но ей придется вернуть деньги.
— Хорошо, я еду с тобой, — сказала она наконец.
Сборы не заняли у Риммы много времени. Мне пришлось расстаться с четырьмя ее же долларами, чтобы уплатить за квартиру, потом я привез ее в свой пансион.
Римма поселилась в той же комнате, что и прежде. Пока она раскладывала вещи, я написал договор, составленный в громких, но юридически совершенно несостоятельных выражениях. Я именовался антрепренером и получал право на десять процентов от всех заработков девушки. С этим документом я отправился к Римме.
— Распишись вот здесь, — потребовал я, показывая на бумагу.
— И не подумаю, — мрачно ответила Римма.
— Тогда отправляемся в участок.
В глазах Риммы снова вспыхнула ненависть. Помедлив, она нехотя поставила свою подпись.
— Так-то лучше, — сказал я, пряча документ в карман. — Сегодня вечером мы пойдем в «Голубую розу». Ты будешь петь, как еще не пела никогда, получишь ангажемент на семьдесят пять долларов в неделю. Из этих денег я возьму десять процентов плюс свои тридцать долларов. В дальнейшем, крошка, тебе сначала придется отработать все то, что я потрачу на тебя, а уж потом ты будешь зарабатывать и на себя.
— А я говорю, что не смогу зарабатывать пением, вот увидишь.
— А я спрашиваю: почему? С таким голосом будешь грести деньги лопатой.
Римма закурила и жадно втянула дым. Я заметил, что она как-то сразу раскисла и обмякла, словно у нее вынули позвоночник.
— Хорошо. Я сделаю по-твоему.
— А что ты наденешь?
С явным усилием она поднялась со стула и открыла гардероб. У нее оказалось только одно платье, да и то не из блестящих. Впрочем, я знал, что в «Голубой розе» предпочитают не слишком яркое освещение; платье сойдет, тем более, что другого не было.
— Мне бы поесть, — сказала Римма, вновь тяжело опускаясь на стул. — Весь день я ничего не ела.
— У тебя одно на уме. Поешь, когда получишь работу. Что ты сделала с деньгами, которые украла у меня?
Римма молча смотрела на меня некоторое время.
— Прожила. На что-то же я должна была жить!
— Разве ты нигде не работаешь?
— Иногда.
— Что ты намерена спеть сегодня? Пожалуй, «Тело и душа» лучше всего подойдет для начала. А на бис?
— Ты уверен, что мне придется петь на бис? — спросила Римма с кислым выражением.
Я с трудом удерживал себя, чтобы не ударить ее.
— Мы исполним старые мелодии. Ты знаешь «Не могу забыть того парня»?
— Знаю.
«Ну и чудесно. Все обалдеют, когда услышат эту песню в исполнении певицы с голосом, похожим на серебряный колокольчик».
— Ну и чудесно! — повторил я вслух и взглянул на часы. Было около четверти восьмого. — Я скоро вернусь, а ты переодевайся. Встретимся через час.
Я подошел к двери и вынул ключ.
— Вот что, крошка. Чтобы тебя не соблазняла мысль о бегстве, я тебя закрою.
— Я и так никуда не убегу.
— Вот об этом я и забочусь.
Я вышел из комнаты и закрыл дверь на ключ.
Вручив Расти неоновую вывеску, я предупредил его, что сегодня вечером не приду в бар.
Расти как-то чересчур уж пристально посмотрел на меня.
— Знаешь, Джефф, — сказал он, смущенно почесывая затылок, — пора нам поговорить с тобой. Мои постоянные посетители не очень-то разбираются в твоих музыкальных способностях. Я не могу платить тебе тридцать долларов в неделю. Пора бы тебе взяться за ум и отправиться домой. Все-таки ты ведешь здесь бесполезную жизнь. Одним словом, я больше не могу держать тебя. Приобретаю радиолу-автомат. Ты работаешь последнюю неделю.
Я широко улыбнулся.
— Ну что ж, Расти, договорились. Я знаю, ты хочешь мне добра, но домой я не поеду. Когда ты увидишь меня в следующий раз, я буду ездить в «кадиллаке».
Потеря тридцати долларов в неделю меня не беспокоила. Я не сомневался, что Римма вскоре начнет зарабатывать большие деньги.
Позвонив Уилли Флойду, я сообщил, что привезу Римму примерно в половине десятого. Он согласился, хотя и без особого энтузиазма. Потом я вернулся в наш пансион и по пути в свою комнату заглянул к Римме. Она спала.
Времени до половины десятого оставалось еще много, и я не стал будить девушку. Я прошел к себе, побрился, надел чистую сорочку, потом вынул из шкафа смокинг, почистил его и погладил. Вообще-то смокинг выглядел далеко не блестяще, но другого у меня не было, а о покупке нового я не смел и мечтать.
Без четверти девять я снова зашел к Римме и разбудил ее.
— Ну, звезда, вставай. В твоем распоряжении всего полчаса.
Римма выглядела довольно апатичной. От меня не укрылось, что ей стоило немалых усилий подняться.
Может, она в самом деле была голодна. Во всяком случае, я понял, что она не сможет петь в таком состоянии.
— Вот что. Я пошлю Кэрри за бутербродами, а ты пока одевайся.
— Как хочешь.
Равнодушие Риммы обеспокоило меня. Она начала переодеваться, и я ушел. Кэрри я нашел внизу, на крыльце.
По моей просьбе она сходила в лавку за бутербродами. С кульком в руках я поднялся в комнату Риммы.
Девушка уже переоделась и теперь сидела перед засиженным мухами зеркалом. Я положил кулек ей на колени, но она с гримасой его отбросила.
— Я ничего не хочу.
— Черт возьми…
Я схватил Римму за руки, заставил встать и с силой встряхнул ее.
— Да приди же ты в себя, слышишь? Ты будешь сегодня петь! Другой такой возможности не представится. Ешь этот проклятый бутерброд — ты же вечно жалуешься на голод! Ешь, говорю!
Римма вынула из кулька бутерброд и, отщипывая маленькие кусочки, принялась есть, но почти сразу же перестала.
— Меня стошнит, если я съем еще хоть капельку.
Бутерброд пришлось доедать мне.
— Просто противно смотреть на тебя, — заметил я с набитым ртом. — Иногда я вообще жалею, что познакомился с тобой. Ну, что ж, пошли. Я обещал Уилли приехать в половине десятого.
Все еще продолжая жевать, я немножко отступил и оглядел Римму. Бледная как полотно, с синяками под глазами, девушка казалась выходцем с того света. И все же было в ней что-то пикантное и зазывающее.
Мы спустились по ступенькам и вышли на улицу.
Вечер выдался душный, но когда Римма случайно прикоснулась ко мне, я почувствовал, что она вся дрожит.
— Что с тобой? — резко спросил я. — Ты мерзнешь?
— Нет. Ничего.
Вдруг она громко чихнула.
— Перестань! — крикнул я. — Тебе же надо сейчас петь.
Она, без сомнения, действовала мне на нервы, но я сдерживался, думая о ее голосе. Каково будет, если она расчихается перед Уилли Флойдом?
Мы сели в трамвай и доехали до Десятой улицы. Вагон был переполнен, и Римму прижали ко мне. Время от времени я чувствовал, как ее начинает трясти. Это серьезно беспокоило меня.
— Ты здорова? Ты сможешь петь, правда?
— Я здорова. Отстань.
В клубе «Голубая роза», как всегда, собрались видавшие виды почти преуспевающие и почти честные бизнесмены, почти красивые девицы легкого поведения, время от времени получавшие крошечные роли в кино, и гангстеры, устроившие себе выходной вечер.
Подталкивая перед собой Римму, я довел ее до кабинета Уилли, постучал и, открыв дверь, втолкнул девушку в комнату.
Уилли сидел, положив ноги на стол, и чистил ногти. Он взглянул на нас и нахмурился.
— Хэлло, Уилли, — сказал я. — Вот и мы. Познакомься с Риммой Маршалл.
Уилли еще раз внимательно осмотрел нас и кивнул. Взгляд его маленьких глаз задержался на Римме, и он поморщился.
— Когда мы начнем? — спросил я.
Уилли пожал плечами.
— Мне безразлично. Хоть сейчас. — Он снял ноги со стола. — Ты уверен, она действительно хорошо поет? Что-то не похоже, если судить по ее виду.
— Я не напрашивалась сюда! — с внезапной вспышкой негодования заявила Римма.
— Замолчи! — прикрикнул я. — Не лезь не в свои дела. Цыплят по осени считают, — снова обратился я к Уилли. — Это замечание обойдется тебе в сто долларов в неделю.
Уилли рассмеялся.
— Да ну? Она действительно должна оказаться чудом, чтобы заставить меня расстаться с такими деньгами. Что ж, пойдем послушаем.
Мы вышли в ресторан и постояли в полумраке, пока не умолк оркестр. Потом Уилли поднялся на сцену, велел музыкантам отдохнуть и объявил о предстоящем выступлении Риммы.
Его объявление было кратким. Он сказал только, что одна маленькая девочка хочет спеть одну-две песенки. Потом он махнул нам, и мы предстали перед публикой.
— Как можно громче! — шепнул я Римме, усаживаясь за пианино.
Болтовня в ресторане не смолкла, в зале не раздалось ни единого хлопка.
Меня это не обеспокоило, я знал, что как только Римма запоет и послышится ее серебристый голос, все немедленно онемеют.
Уилли, хмурясь, стоял около меня и не спускал глаз с Риммы. Его явно что-то тревожило.
Стоя около пианино, девушка равнодушно смотрела в наполненный дымом мрак. Она казалась совершенно спокойной.
Я начал играть.
Первые пять или семь тактов Римма спела как профессиональная певица. Ее чистый, звенящий голос наполнил зал, тон и ритм его были идеальными. Я внимательно следил за девушкой. И вдруг с ней что-то произошло. Ее лицо начало вытягиваться, она сбилась с такта, голос изменился. Она перестала петь и расчихалась. Поминутно содрогаясь, она наклонилась вперед и закрыла лицо руками.
В зале стояла могильная тишина, нарушаемая лишь ее чиханьем, потом послышался гул голосов.
Я перестал играть.
— Уведи эту наркоманку! — донесся до меня крик Уилли. — За каким чертом ты привел ее ко мне? Уведи ее сейчас же, слышишь?!