Эйфория прошла очень быстро. Уже в середине марта эти краснобаи поняли, что власть — это не только болтовня, но труд и ответственность. Наступило похмелье и апатия. Очень интересное воспоминание оставил о Петрограде середины марта будущий философ Ф. Степун, тогда офицер, близкий к эсерам. Он пишет: «Я думал, что увижу город гневным, величественным, наполненным революционной романтикой. Ожидания мои не сбылись. Впечатление было сильное, но обратное ожидаемому. Петроград по внешнему виду и по внутреннему настроению являл собой законченную картину разнузданности, скуки и пошлости. Не приливом исторического бытия дышал его непривычный облик, а явным отливом. Бесконечные красные флаги не веяли в воздухе с тягами и знамёнами революции, а пыльными красными тряпками уныло повисали вдоль скучных серых стен. Толпа серых солдат, явно чуждая величию свершившегося дела, в распоясанных гимнастерках и шинелях в накидку праздно шаталась по грандиозным площадям и широким улицам города. Изредка куда-то с грохотом проносились тупорылые броневики и набитые солдатами и рабочими грузовики: ружья наперевес, трёпанные вихры, шальные, злые глаза… Нет, это не услышанная мною на фронте великая тема революции, не всенародный порыв к оправданию добра свободою, а её гнусная контртема… это хмельная радость о том, что „наша взяла“, что гуляем и никому ни в чём отчета не даём…». Именно в это время Блок пишет строки: «Запирайте этажи — нынче будут грабежи!».

«ЗАВТРА». Почему же февралисты потерпели поражение?

Андрей ФУРСОВ. Этот вопрос, точнее, ответ на него связан со спецификой России, русской власти и русского народа. Замечательный писатель Олег Маркеев (погиб в 2009 г. при невыясненных обстоятельствах) писал: секрет России заключается в том, что «масса не способна порождать пирамиды власти. Их жестокая иерархия и законченность были чужды её аморфной природе. Правители России всегда приносили идею пирамиды извне, очарованные порядком и благолепием заморских стран. Но не они, а сама масса решала: обволочь ли её животворной слизью, напитать до вершины живительными соками или отвергнуть, позволив жить самой по себе, чтобы нежданно-негаданно развалить эту пирамиду одним мощным толчком клокочущей энергией утробы. Вопрос лишь времени и долготерпения массы… Масса только с высоты пирамиды кажется киселём. Внутри она таит жёсткую кристаллическую решётку, из которой куёт стержни, прошивающие очередную привнесённую из-за рубежа пирамиду власти, и только эти стержни дают пирамиде устойчивость и целостность. Стоит изъять их — иуже ничто не спасёт их государственную пирамиду от краха».

Что делала российская власть вместе с капиталом 1860-х годов? Она расшатывала эти кристаллические решётки самоорганизации населения. И Февраль в этом отношении был кульминацией слома этих связей. По сути дела Февраль следует считать заговором против русской истории. И выражением этой чуждости русской истории стал ущербный Серебряный век, как его назвал писатель Станислав Юрьевич Куняев, — «Любовь, исполненная зла». Зла к народу в первую очередь.

Февральский дворцовый переворот преследовал две главные цели. Во-первых, он должен был утвердить такую буржуазно-либеральную власть, которая увенчает вектор России, стартовавший в 1861-м году, то есть то, что было противно русскому историческому развитию. И в этом отношении Николай II был одновременно и врагом буржуазии, и врагом рабочего класса и крестьянства. Солоневич писал: «Для дворцов, яхт, вилл и прочего отстранение Государя Императора было единственным выходом из положения — точно так же, как в своё время убийство Павла Первого», — который, как мы знаем, стремился ограничить крепостнические аппетиты дворянства.

Во-вторых, февральский переворот должен был заблокировать процесс вызревания социально антикапиталистической революции. А ведь, кстати, были умные люди, которые предупреждали заговорщиков о тщетности их планов. Например, князь П.Д. Долгоруков, председатель центрального комитета кадетской партии, прямо сказал: «Дворцовый переворот не только нежелателен, но скорее гибелен для России. Дворцовый переворот не может дать никого, кто явился бы общепризнанным преемником». Его не послушали, и курс февралистов вверг Россию в социальный ад.

«ЗАВТРА». Кто наиболее выделяется среди февралистов и тех, кто предшествовал Февралю?

Андрей ФУРСОВ. Естественно, Гучков, умный, волевой, но классово ограниченный человек. Что же до основной массы февралистов, то это были далеко не первосортные люди. Об этом с некоторым политическим перехлёстом, но в целом верно сказал Солоневич: «Делала революцию вся второсортная русская интеллигенция последних ста лет…Ни Достоевский, ни Менделеев, ни Павлов — никто из русских первого сорта, при всём их критическом отношении к отдельным частям русской жизни, революции не хотели и революции не делали. Революцию делали писатели второго сорта вроде Горького. Историки третьего сорта вроде Милюкова, адвокаты четвёртого сорта вроде Керенского. Делала революцию почти безымянная масса вроде гуманитарной профессуры, которая с сотен университетских и прочих кафедр вдалбливала в русское сознание русских мысль о том, что с научной точки зрения революция спасительна. Подпольная деятельность революционных партий опиралась на этот массив почти безымянных процессоров. Жаль, что на Красной площади рядом с Мавзолеем Ильича не стоит памятник неизвестному профессору. Без массовой поддержки этой профессуры революция не имела бы никакой общественной опоры».

А вот что пишет Солоневич о Милюкове: «В конце 16-го и начале 17-го года профессор Павел Николаевич Милюков вёл неистовую атаку на проклятый старый режим, не стесняясь никакой измены и базируясь на любую глупость во имя победы западной демократии в союзе с русской революцией над реакционными режимами Вильгельма, Николая. Когда проклятый старый режим был свергнут, и когда великая и бескровная простёрла ризы свои над Россией, профессора Милюкова она выперла вон. Тогда профессор Милюков вынырнул в немецком Киеве и предложил немецкому генералу Эйхгорну борьбу против западных демократий, против великой и бескровной русской революции и в союзе с вильгельмовской реакцией. Генерал Эйхгорн вышиб профессора Милюкова вон. Тогда профессор Милюков вынырнул в деникинском Ростове и предложил генералу Деникину новую комбинацию: борьбу русской реакции против русской революции и против германского милитаризма в союзе с западными демократиями. Генерал Деникин вышиб профессора Милюкова вон. Тогда профессор Милюков очутился в Париже, где предложил западным демократиям борьбу против русской реакции генерала Деникина, борьбу против немецкой реакции Вильгельма, борьбу против великой и бескровной — за демократию, за заветы и гонорары профессора Милюкова. Западные демократии вышибли профессора Милюкова вон».

Позиция Солоневича понятна, он не приемлет российскую интеллигенцию, в которую сваливает всё: и гниль, и здоровое. Однако дело далеко не только в интеллигенции (хотя и в ней тоже), она — элемент, но не целое; проблемы были с целым, с позднесамодержавным строем, который сгнил. Смотрите, что пишет А.С. Суворин: «У нас нет правящих классов. Придворные — даже не аристократия, а что-то мелкое, какой-то сброд. Государь окружён или глупцами или прохвостами». Генерал А.А. Мосолов: «Помойными ямами были столичные салоны. Русский правящий класс оплевал самого себя как слабоумный больной, умирающий на собственном гноище. Окружение царя в Ставке производило впечатление тусклости, безволия, апатии и предрешённой примирённости с возможными катастрофами».

Когда я читаю о февралистах, то вспоминаю строки Пушкина: «Бедненький бес/Под кобылу подлез,/Понатужился,/Понапружился,/ Приподнял кобылу, два шага шагнул,/На третьем упал, ножки протянул». К сожалению, вместе с этим вот «бедненьким бесом» чуть не протянула ножки Россия. России пришлось нырнуть в раскалённый котёл гражданской войны, откуда она уже вынырнула добрым молодцем СССР. А старый строй — «бух в котёл — и там сварился!». Вместе с остатками февралистов, монархистов и белой гвардией. Да, среди этих потерпевших поражение людей было немало достойных, благородных и умных, но у них, в отличие от большевиков, не было проекта будущего. Им нечего было дать Большой системе «Россия», которая, использовав часть большевистской партии, укротила интернационал-коммунистов, земшарников и вырулила — руками сталинского руководства — процесс к «социализму в одной, отдельно взятой стране», к Красной Империи.

«ЗАВТРА». Каковы уроки февраля?

Андрей ФУРСОВ. Уроки Февраля учат нас тому, что кланово-олигархические режимы — а февралистский режим, как и позднесамодержавный, был кланово-олигархическим — обречены. Они не способны отвечать на вызовы времени: ни на внутренние, ни на внешние; они не могут быть по-настоящему суверенными.

Помните, у Гоголяв «Записках сумасшедшего» есть словцо — мартобрь? Так вот, между Февралём и Октябрём лежит «мартобрь» — безумное, бездарно потерянное время. После Февраля Октябрь был неизбежен, систему надо было так или иначе собирать. По иронии Истории её начали собирать те, кто призывал к поражению царского правительства в империалистической войне. Однако став во главе государства, большевики создали Красную армию, затем верх среди них взяли те, кто отказался от идеи мировой революции и начал строить социализм в одной отдельно взятой стране. Красная империя, Большая система «СССР» — это и есть исторический ответ русского народа февралистам, позднему самодержавию, западным буржуинам и левым глобалистам.

^{Беседу вёл Андрей Фефелов}