Загремела якорная цепь — кольцо об кольцо, — приковывая корабль. Японское море коротко охнуло, плюнуло брызгами, пеной.
Слава стоял у борта рядом с Валерием, вглядывался в тёмную воду, угадывал большую глубину. Где-то там скрывается ответ на загадку. Он подумал о своём тёзке из лаборатории Михальченко и о тех двух аквалангистах… Что увидели они в морской глубине в последние минуты жизни? Их трупы всплыли на поверхность, как до того всплывала мёртвая рыба, без ран, без малейших повреждений, без признаков удушья. Только в некоторых местах на коже виднелись красные пятна, да у одного из спортсменов на лице застыла улыбка — не гримаса, означавшая всё, что угодно, а самая настоящая весёлая улыбка. Что развеселило его прежде, чем убить?
— Слава, помнишь уговор? — спрашивает Валерий. Не поворачивая головы, Слава кивает. Но Валерий, как видно, смотрит не на него, а на воду, и повторяет вопрос.
— Я не меняю решений, — говорит Слава. (Это правда, и он любит это повторять.)
Ему кажется, что Валерий улыбается…
Вода тащит на гребне несколько мёртвых рыбин и бросает их о борт. Ветер доносит сладковатый запах мертвечины. И, как отмечалось всеми побывавшими в бухте за последнее время, здесь совсем нет чаек. Они каким-то неведомым чувством ощутили опасность и покинули бухту.
Пришла тишина, недобрая, неоднозначная, — тишина перед чем-то, что должно случиться.
На палубу выкатился Никифор Арсентьевич Тукало и густым своим баритоном сообщил, что приготовления окончены. Слава передал с ним распоряжение, и через несколько минут низко над палубой на талях повис рыбообразный серебристый батискаф.
— Пошли, — сказал Валерию Слава и направился к батискафу.
Они постарались расположиться поудобнее — конечно, насколько это возможно. Скрипа и кряхтенья лебёдок они уже не слышали. В иллюминаторах потянулись жемчужные цепочки и исчезли. Стёкла словно задёрнулись чёрными шторками извне и внезапно покрылись серебристой амальгамой. Это ударили прожекторы.
Слава отрегулировал их, и мир за иллюминаторами медленно прояснился. Он казался Славе пустым и неподвижным, хоть и вспыхивал десятками оттенков под лучами прожекторов. Слава понял: он казался таким потому, что в нём не было жизни — не проплывали колокола медуз, не мчалась стрелой от яркого света рыба-телескоп. Только мёртвый осьминог проплыл вверх, и его щупальца висели, как увядшая ботва.
У пульта вспыхнул красный огонёк, и раздался сухой стрекочущий звук. Слава и Валерий одновременно повернули головы. Да, это защёлкал счётчик Гейгера. Он уловил невидимую опасность, не имеющую ни цвета, ни звука, ни запаха.
Валерий вопросительно взглянул на Славу, но тот успокаивающе улыбнулся. Излучение пока не страшно, количество рентген не достигло контрольной цифры. Они продолжали погружение под нарастающий аккомпанемент счётчика. Потом пошли над самым дном, которое в лучах прожекторов выглядело особенно объёмным и рельефным. Каждый камень был необычно выпуклым, различались все его выступы и впадины. И всё сверкало, как нарядная ёлка в огнях лампочек.
Но вот среди этого выхваченного из тьмы великолепия прожектор наткнулся на металлический блеск. Слава сфокусировал лучи двух боковых прожекторов. Теперь из вечной ночи выступила вся металлическая глыба. Это был огромный ящик, на котором отчётливо виднелось несколько латинских букв и хорошо знакомый всем зловещий знак.
— Контейнер… — хрипло проговорил Валерий начало фразы и додумал её окончание: «…с радиоактивными отходами».
Счётчик Гейгера захлёбывался щёлканьем, словно собачонка лаем, вопил об опасности, мигал красным светляком.
«Как новый сигнальный орган, созданный нами против созданной нами же опасности, — подумал Валерий. — И он приобретает всё большее значение».
Слава осматривал пустынное, без всякой растительности, дно. Стерильно, словно хорошо обработанная рана. Но почему? Радиоактивность здесь, если верить счётчику, не такая уж высокая, чтобы убить всё живое. «Если верить счётчику…»
Ему стало жарко. Пот выступил на лбу. Он нажал на рычаг — батискаф начал подъём. Усилием воли он заставил себя не выпустить из отсеков всю воду, чтобы пробкой вылететь на поверхность. Но и так батискаф удирал от контейнера слишком быстро, и у них перехватило дыхание.
В иллюминаторе мелькнуло несколько быстрых теней. Исчезли. Слава почти инстинктивно выключил боковые прожекторы, а носовой притушил почти на девять десятых. И тени появились снова.
Слава приостановил батискаф. Прежде чем мысль успела оформиться, он уже был убеждён, что счётчик не врал и особой опасности нет. Почему пришла такая. убеждённость, понял позже, когда в иллюминаторе на большом расстоянии увидел стадо рыб. А потом в боковом круглом окошке появились глаза, без головы. Валерий издал какой-то нечленораздельный выкрик. Слава был спокойнее, помнил, что у глубоководных рыб глаза иногда расположены на специальных стеблях. Но такие длинные, какими оказались эти, он видел впервые. И глаза были какие-то особенные, не рыбьи. Их выражение менялось, становилось слишком осмысленным, даже проницательным. А в глубине их, за всей сменой выражений, оставалась боль, какой-то мучительный вопрос.
Вот в иллюминаторе показалась голова, огромный, как у рыбы-пеликана, рот, и затем всё длинное змеевидное тело, усеянное короткими щетинками. Оно ритмично изгибалось, будто исполняло танец.
Слава пытался отыскать в памяти класс, к которому относилось животное. Если бы не глаза, оно было бы похоже на рыбу-пеликана. А так…
Животное не дало себя долго рассматривать. Изогнулось в последний раз, распрямилось подобно пружине, исчезло.
Слава напрасно прождал некоторое время, затем продолжил подъём.
«Собственно говоря, мне пока ничего — не удалось определить, — думал он. — Радиоактивность недостаточно высока, чтобы быть ответом на загадку, тем более на той глубине, куда могли добраться люди с аквалангами. Может быть, такие животные напали на них? (Он вспомнил об огромной пасти, усеянной мелкими зубами.) Но тогда на трупах были бы следы…»
Сразу же после возвращения на палубу корабля Слава созвал товарищей на совещание и рассказал о своих наблюдениях. Решили, что через несколько часов батискаф начнёт второе погружение. На этот раз в нём будут ихтиологи Косинчук и Павлов. Слава подозревал, что многие товарищи думали: «А ведь и в первый раз надо было начинать кому-нибудь из ихтиологов и химику, а не химику и журналисту Но если химик руководитель экспедиции, а журналист — его приятель?.. И если к тому же химик излишне честолюбив?..» Впрочем, может быть, никто так и не думал, а показаться может всё, что угодно.
И второе и третье погружение батискафа не обогатило экспедицию новыми данными, если не считать, что ихтиологи подтвердили: животное, впервые увиденное Славой и Валерием, не принадлежит ни к одному известному виду.
Слава больше всего боялся вернуться ни с чем из первой руководимой им экспедиции. Он представлял тебе недоброе торжество- оно могло бы мелькнуть на лице Ивана Герасимовича, — укоризненный взгляд директора, молчание сотрудников, которое он бы принимал за что угодно, только не за просто молчание. А он не терпел по отношению к себе ни жалостливого сочувствия, ни равнодушия.
В эти дни Слава проявлял то, что называют «кипучей энергией». Он сильно похудел, пах потом и солью, пиджак провисал между лопатками, даже большой мясистый нос несколько заострился. Впрочем, перемены пошли Славе на пользу, так как все участницы экспедиции утверждали, что он стал интереснее. Он не упускал из зоны внимания ни одного предположения сотрудников о тайне бухты, даже самого фантастичного. А из его собственных уст гипотезы сыпались как из рога изобилия. Он даже во сне придумывал гипотезы — а спал он не больше четырёх часов, — и днём его часто покачивало на ходу, как в бурю на палубе. И если он всё же не слёг, то можно сказать, что держался он в основном на чёрном кофе и ущемлённой гордости.
Когда Тукало заметил, что мясо мёртвой рыбы, выловленной в бухте, имеет странный запах и вкус, Слава сам проверил мясо в судовой лаборатории. Сначала он ничего не установил, но затем проверял до тех пор, пока и ему оно начало казаться странным. И он почти не удивился, когда в конце концов нашёл особенность: нигде в клетках мяса мёртвых рыб не сохранилось аденозинтрифосфорной кислоты, АТФ, этого биологического топлива, а фабрики топлива — митохондрии — были полностью разрушены.
Слава до изнеможения проверял результат анализа, потом правильность проверки и был так возбуждён, что не чувствовал усталости. К нему пришли мысли, которые обычно не приходят в голову серьёзных химиков. Он яростно поддержал более чем странное предложение Валерия, спорил с товарищами, забыв о всякой осторожности и о том, что будет, если ничего не подтвердится, придумывал приспособления для его осуществления.
И когда они с Валерием опускались вторично в батискафе, в его голове всё ещё кружился хоровод гипотез — настолько ярких, что из-за одного этого он уже должен был остерегаться их.
Время от времени они поглядывали на прикреплённую к батискафу сеть. Там находились рыбы и осьминоги. Это приспособление должно было послужить удочкой.
«Если постепенно исключать всё, что не могло быть причиной загадочной гибели, то останутся лишь увиденные нами рыбы. Конечно, это только гипотеза, но когда не остаётся ничего другого…» — сказал Слава на совещании и предложил вот эту самую удочку.
Батискаф плыл над самым дном, но рыбы не появлялись. «Возможно, мы сбились с курса?» — подумал Слава. Он убедился в этом, когда увидел дно. Оно отнюдь не было пустынным. Перед ними раскинулись настоящие джунгли, в которых одно растение обвивает другое, где нет мёртвого пространства, где на останках только что погибшего растения уже подымается новое. Мотовка-жизнь являлась здесь отовсюду, лезла из всех пор, из щелей между камнями, из расселин скал. Весенняя, жадная, изобильная, сочная, она разбрасывала свои дары направо и налево, кому угодно, как угодно, не замечала своих потерь, не подсчитывала доходов, убивала и друзей и врагов, оживляла и тех и других, предавала то, что её порождало, превозносила большое и презирала малое, чтобы тут же поступить наоборот, погибала в невероятных муках и снова рождалась, как бы доказывая что-то самой себе.
Валерий и Слава были поражены этим расточительным буйством рядом с мёртвой зоной.
Валерий рассматривал заросли, время от времени включая фотоаппараты. Он приготовился сделать новые снимки и попросил Славу включить боковые прожекторы.
— Смотри! — вместо ответа крикнул Слава.
В иллюминаторе показалась рыбина. Она уставилась в подсвечивающее стекло, будто разглядывая то, что за ним находилось. Валерию и Славе одновременно показалось, что рыба подмигнула им.
Затем они увидели всю стаю. Рыбы сначала плыли вдоль сети, будто обнюхивали её. Их движения были осторожными. Они словно и не обращали внимания на то, что находилось в сети. Но вот один из осьминогов вытянул щупальце, просунул его сквозь ячейки. И тотчас рыба метнулась к нему. Щупальце очутилось в её разинутой пасти. Она не откусила его. Длинным тонким языком оплела щупальце. Осьминог дёрнулся — рыбий язык вытянулся ещё больше. Но движение осьминога было последним. Рыба вспыхнула зеленоватым светом и отплыла в сторону, а осьминог остался неподвижным и сморщенным, словно из него высосали жизнь.
Валерий вспомнил об электрических скатах, парализующих свои жертвы разрядами.
«Очевидно, эта рыба действовала так же или впустила в осьминога яд и таким образом заготовила для себя пищу, — подумал Валерий, довольный своей сообразительностью. — Сейчас она начнёт есть его…»
Но рыба и не собиралась обедать. Наоборот, она отплыла в сторону, как будто насытилась, и уступила место сородичам.
«Насытилась!» — Слава вспоминал об исчезнувшей из клеток АТФ! Его морозило от созревающего совершенно необычного предположения.
И сразу, как по сигналу, вся стая бросилась на приманку: несколько змеиных тел с широко разинутыми пастями, из которых подобно наконечникам стрел высовывались языки. Хищники касались языками осьминогов и рыб, мгновенно парализуя или убивая их, и затем, изогнувшись, резко уходили во мрак, куда не достигал приглушённый слабый свет прожектора. Но двум из них не повезло. Они увлеклись и попали в ловушку. Заметались, ударяясь о трупы осьминогов, как об изорванные футбольные мячи, грызли сеть, пробовали протиснуться сквозь ячейки.
Валерий не волновался, зная, что добыча не уйдёт. Ячейки были достаточно мелкими. И зубы такой рыбины не могли одолеть синтетического волокна сети. И всё же он ошибся. Рыбам помогли не зубы и не сила…
Прежде чем люди смогли понять, что происходит, вся стая бросилась на выручку пленниц. В мгновение ока больше десятка рыб впились зубами в пластмассовое кольцо, на которое, как верёвочная корзинка, была натянута сеть, и в сеть.
Закружились змеиные тела, забили хвостами, и кольцо разошлось…
Валерий и Слава растерянно смотрели в опустевшие иллюминаторы. Как могли рыбы выбрать самое уязвимое место? Почему действовали так согласованно? Выходит, они обладают сообразительностью, не уступающей, во всяком случае, сообразительности обезьяны. Но это же абсурд. И к тому же даже обезьяны не смогли бы так быстро сориентироваться и действовать так решительно и согласованно. Значит, сообразительность рыб должна приближаться к человеческой. Но это невозможно…
— Послушай, Слава, а почему бы и нет?.. — начал высказывать догадку Валерий, но Слава не слушал.
Он потянул на себя ручку глубины, бросая батискаф в погоню. У него почти не было надежды на успех. Он не мог предугадать, куда направятся рыбы, рассчитать быстроту их движения, не знал, где находятся их норы. Его вела лишь интуиция, и он мог рассчитывать только на счастливый случай.
Слава догнал их у самого дна. Успел заметить, как змеиные тени скользнули в отверстие подводной пещеры.