хотя и последняя в этой части, но не последняя в нашей истории, которая продолжается дальше, как продолжается жизнь, пока все живы и здоровы, а поскольку все действующие лица предыдущих глав пребывают в добром здравии, то, конечно, появляются они и здесь

С того дня, как мама с Гретхен ушли из дома, прошел почти целый месяц. Жизнь Гретхен за эти четыре недели кардинально изменилась. Только в школу она продолжала ездить на том же трамвае, хотя и в ином направлении. Все остальное стало другим.

У Гретхен теперь имелась собственная маленькая комната с одним-единственным окном, выходившим в темный двор. Украшали ее бордовое кресло с высокой спинкой и старинный письменный стол с потайным ящичком. Магда с мамой занимали большую комнату рядом. После переезда Магда совершенно переменилась. Правда, она по-прежнему оставалась круглой пампушкой с непомерным аппетитом, но зато совершенно перестала ныть и скандалить. На это у нее просто не оставалось времени, поскольку она целиком и полностью была занята Зеппи и Пепи. Бывало, конечно, между Магдой и Пепи вспыхивали ссоры, главным образом из-за черного кота Зеппи, которого Магда считала своей собственностью, что абсолютно не устраивало Пепи. Тогда Магда пускала в ход испытанное средство: нескольких тумаков хватало для того, чтобы угомонить строптивого котовладельца, которого Магда в такие моменты называла «эгоцентричной свиньей». Это выражение Магда подхватила у Мари-Луизы – она частенько так величала своего сына.

Мама каждый день ходила к профессору, работала до половины второго – половины третьего. А еще случилось волнующее событие: она сдала вступительные экзамены в Социальную академию. И ее приняли! Кроме того, в течение этого месяца к ним трижды приходил мамин дальний родственник, адвокат. Он подробно обсуждал с мамой и Мари-Луизой «финансовую сторону вопроса». Гретхен присутствовала при этих разговорах, но так и не смогла до конца разобраться во всех нюансах. Ясно было только одно: единого мнения тут не было. Адвокат утверждал, что маме выгоднее не подавать на развод, потому что в этом случае она будет получать от папы больше денег. Гретхен такой вариант казался вполне подходящим – как-то оно спокойнее. А вот Мари-Луиза настаивала на разводе. Она считала, что тогда папа будет обязан целиком и полностью содержать маму, по крайней мере, те два года, пока она учится.

– Ведь это из-за него ты не смогла получить образование! – говорила она. – Ты растила его детей, штопала его носки и вообще была ему прислугой, пока он делал свою карьеру! Пятнадцать лет подряд! Пусть теперь платит. Два года – не срок!

А маме, как могла заметить Гретхен, ни тот, ни другой вариант не нравился. Она вообще не хотела от папы никаких денег.

– Мне совершенно не хочется спорить с ним из-за денег! – твердила она. Как ни пытались советчики внушить ей, что без папиных денег она с детьми просто с голоду умрет, мама стояла на своем: – Не хочу, и все!

Слушая разговоры о том, обязан ли папа содержать маму или нет и по каким причинам, Гретхен осознала одну важную вещь, о которой прежде не задумывалась. Хотя дойти до этого ей, которая всегда ладила с математикой, было не так-то трудно. По всем расчетам получалось, что мама забеременела, еще когда училась в школе! И выпускные экзамены сдавала уже с Гретхен в животе! Это открытие Гретхен просто потрясло.

– Ничего потрясающего, – охладила ее Мари-Луиза. – Один сплошной ужас! Как вспомню, так вздрогну. Сначала твоя мама бежала в туалет – ее все время тошнило, – а потом мчалась отвечать на вопросы экзаменационной комиссии! А твой будущий папаша ждал в сквере перед школой. Под кустом сирени! – со смехом добавила Мари-Луиза. – Я тогда ему еще придумала прозвище – Сиреневый призрак!

Гретхен все никак не могла определить для себя, нравится ей Мари-Луиза или нет. В сущности, ничего плохого о ней сказать было нельзя. Очень милая, веселая, красивая, добрая… К Магде и Гретхен она относилась как к родным, как будто знала их с рождения. В уме ей тоже было не отказать. Даже из латыни многое помнила. И поговорить всегда была готова, если была дома. Нет, нет, Гретхен совершенно не в чем было упрекнуть мамину подругу. Мешало только одно: Мари-Луиза считала, что брак Закмайеров уже не спасти и потому нужно на всей истории поставить жирный крест. Ее даже не смущало то, что Гансик остался у папы. Хотя это как раз не удивительно, говорила себе Гретхен, ведь двое собственных детей Мари-Луизы остались у ее бывшего мужа.

Про Гансика Гретхен с мамой не разговаривала. Один-единственный раз она завела о нем речь, но мама тут же расплакалась и только все причитала сквозь слезы, что очень-очень хочет, чтобы ее сыночек был рядом, только это невозможно. С тех пор Гретхен говорила о Гансике только с Хинцелем. (Отдельные реплики малыша Пепи не в счет, хотя во время стычек кое с кем он не раз выражал горячее желание разбавить женский коллектив еще одним мужчиной: «Одни бабы! Вот бы еще мужика мне в компанию!»)

С Хинцелем Гретхен виделась часто. Если у нее возникало желание с ним пообщаться, она просто отправлялась в кафе «Ваксельбергер». Старик-официант уже привык к тому, что Гретхен могла просидеть часа три за одним стаканом минералки.

Иногда Гретхен с Хинцелем сидели в сквере возле Рыночной площади и развлекались музыкой: Гретхен играла на губной гармошке, Хинцель – на флейте. Бывало, Гретхен заходила вечерком к Хинцелю в гости. Его квартира состояла из прихожей, туалета, кухни и единственной комнаты. Стены везде были выкрашены в черный цвет, пол – тоже. В честь прихода Гретхен Хинцель всегда зажигал две свечи и угощал ее чаем. Они устраивались на гостевом матраце в черно-белую полоску, сидели по-турецки и болтали. Гретхен нравились эти домашние посиделки в «семейном склепе», как она называла про себя квартиру Хинцеля, которая все-таки казалась ей по-своему уютной.

В связи с этими визитами Гретхен задавала себе вопрос: что она будет делать, если Хинцель вздумает ее поцеловать или обнять, когда они вот так будут сидеть на полосатом матраце. Больше всего при этом Гретхен смущали неровные коричневые зубы Хинцеля – о них невозможно было забыть, несмотря на всю его обходительность, чувство юмора и острый ум. Гретхен никак не могла прийти к какому-нибудь ясному заключению относительно гипотетических объятий и поцелуев. Впрочем, сама проблема была скорее умозрительного свойства: Хинцель никаких попыток в этом направлении не предпринимал. В последнее время Гретхен и вовсе перестала размышлять на эту тему. Она оказалась неактуальной: несколько дней назад, когда она вместе с Габриэлой и одной из Нин Хаген после захода в «Ваксельбергер» прогуливалась по Рыночной площади, она узнала, что Хинцель, по их сведениям, к сожалению, «импотент» и что причина этого «дефекта» – скорее не физического, а психического свойства. Вот почему Хинцель избегал целований-обниманий, хотя, конечно, с этим этапом он бы легко справился, но, наверное, предпочитал избегать полумер.

Еще одно существенное изменение в жизни Гретхен было связано с Флорианом Кальбом: он все же решил официально признать Гретхен своей девушкой. Произошло это на следующий день после того, как она переселилась к Мари-Луизе.

В то утро Гретхен явилась в школу даже немного раньше времени: от дома Мари-Луизы она ехала впервые и немного просчиталась. Первым делом она отправилась в канцелярию, чтобы сообщить секретарше о том, что все подозрения на свинку и у нее, и у Гансика оказались ложной тревогой. Потом пошла к себе в класс, который постепенно наполнялся учениками, и некоторое время сидела, размышляя, не рассказать ли Сабине, находившейся как раз в фазе благосклонного отношения к ней, о переменах в семейной жизни Закмайеров. Подумав, Гретхен все же отказалась от этой мысли. Тут к ней подошла Габриэла и сказала, что вчера поздно вечером видела Хинцеля и он просил передать свои извинения: ему, дескать, очень неловко за вчерашнюю выходку и он готов встретиться с Гретхен в любой момент, а найти она его всегда может в «Ваксельбергере». Гретхен под большим секретом поведала Габриэле о последних событиях и взяла с нее клятвенное обещание ничего не рассказывать своим родителям о расколе в семействе Закмайеров. Ведь отец Габриэлы работал на той же макаронной фабрике, что и отец Гретхен, и ему вряд ли понравится, если вся фабрика будет судачить о его домашних проблемах. Габриэла пообещала держать рот на замке и добавила, что ей только в радость лишить своего драгоценного папочку возможности разнести такую смачную сплетню. Гретхен поверила ей на слово. Габриэла – человек надежный!

Когда прозвенел звонок на первый урок, Флориана еще не было в классе. Только в четверть девятого он, запыхавшись, возник на пороге и принялся мямлить что-то о сломавшемся замке и вызванном слесаре. При этом он неотрывно смотрел на Гретхен. Учитель английского слегка пожурил его и разрешил сесть. Сев за парту, Флориан тут же вырвал листок из тетради, что-то быстро написал, сложил листок и отправил записку Гретхен. Через Урсулу Коль, Урсулу Майер и Отто Хорнека послание дошло по назначению. Гретхен развернула записку под партой и прочитала: «Куда ты подевалась? Я с половины восьмого ждал тебя у парадной, а ты так и не вышла!»

Гретхен тут же отправила Флориану ответ: «Я ночевала не дома». Эта переписка, конечно, не прошла незамеченной. Записочки, курсировавшие между каким-нибудь мальчиком и девочкой, считались по всем школьным правилам явным признаком того, что у них любовь. Вот почему весь класс понял: Гретхен и Флориан теперь вместе. Хотя у самой Гретхен полной ясности по этому вопросу все-таки не было. Нельзя сказать, что Флориан ей разонравился. Чисто внешне он по-прежнему казался ей верхом совершенства. Трижды за последнее время они встречались в парке. Но, кроме обниманий-обжиманий, Флориану, к сожалению, ничего вдохновляющего на ум не приходило. Эти последние встречи не шли ни в какое сравнение с той первой, когда они прятались от дождя в «плащ-палатке»: ничего похожего на то незабываемое чувство Гретхен уже не испытывала. Она осознала, что если выбирать, на что потратить свободное время, то уж лучше пойти в «Ваксельбергер», встретиться с Хинцелем, поиграть дуэтом и неспешно побеседовать о «прогнившем мире». Чем тупо сидеть на скамейке в обществе Флориана с его поцелуйчиками и тисканьем, она, пожалуй, предпочла бы просто поболтать с одной из Нин Хаген и Бритым или Гипсом. Ее расположение к Флориану простиралось не дальше того, чтобы терпеть, когда он во всеуслышание заявлял: «Я теперь с Гретхен». И давать ему списывать математику. Хотя списывать она дала бы и любому другому.

Но главное, что отравляло ей жизнь и превращало часы, проведенные в школе, в муку мученическую, заключалось совсем в другом. А именно в том, что она ходила в одну школу с Гансиком. Его класс находился на том же этаже, что и класс Гретхен. Но Гансик прекратил с ней всякое общение. На переменах он старался не попадаться ей на глаза. А если Гретхен удавалось поймать брата, он вырывался и убегал. Один только раз Гретхен сумела с ним поговорить. В тот день она прижала его к стенке в дальнем конце коридора и сказала:

– Гансик, не дури! Что я тебе такого плохого сделала?!

– Отстань от меня! – прошипел он. – Ты подлая свинья! Говорила, что будешь жить с нами, а сама?! Обещала доску черно-белую сделать для перьев! И что?! – Гансик больно ударил Гретхен по ноге.

– Да сделаю я тебе доску! – ответила Гретхен, не обращая внимания на боль. – Прямо сегодня приду и сделаю! У нас в подвале есть отличная доска! Вместе сразу и покрасим!

– Явишься – я тебя на порог не пущу! – заявил Гансик. – Пусти! – рявкнул он и укусил Гретхен за руку.

От неожиданности Гретхен шарахнулась в сторону, а Гансик, вырвавшись на свободу, дал деру. С тех пор прошло уже две недели, и за все это время они не обмолвились ни словом. Даже встречаясь случайно в школьном дворе, делали вид, будто не замечают друг друга.

Хинцель и Габриэла, которым Гретхен рассказала обо всей этой истории, считали, что тут уж ничего не поделаешь и можно только пожалеть бедолагу. От таких суждений толку, конечно, не было никакого. Тем более Гретхен и так брата жалела.

И вот в один прекрасный день – дело было в четверг, и день был действительно прекрасным, солнечным и ясным – Габриэла предложила после школы пойти купить мороженого и сказала, что угостит Гретхен. Та за последний месяц стала крайне экономной. Она теперь не просила у мамы на карманные расходы и вообще не заводила больше разговоров о деньгах, потому что толком не знала, как у них с финансами. Один раз она случайно услышала, как мама с Мари-Луизой обсуждают какой-то банковский перевод, который как будто поступил от папы; при этом Мари-Луиза говорила, что это гроши, а мама убеждала ее в том, что этого вполне достаточно, но Гретхен не стала вникать во все эти денежные дела. И Хинцель поддержал ее, сказав:

– Да уж, лучше держаться от этого дерьма подальше! Пусть предки сами со своими вонючими деньгами разбираются!

В тот четверг Гретхен с Габриэлой отправились после уроков в кафе-мороженое. Габриэла купила две большие порции и вручила одну из них Гретхен. Не успели они выйти на улицу, безмятежно облизывая верхушки сладких айсбергов, как Габриэла вдруг схватила Гретхен за руку:

– Слушай, а это не Гансик там?

– Где?

– Вон там, на следующем углу! – Габриэла показала рукой куда-то вдаль улицы.

Гретхен пригляделась и, бросив мороженое, рванула с места: она заметила группу школьников, которые стояли кружком и смотрели, как ее брат Гансик, усевшись верхом на лежавшем на земле тощем мальчишке, отчаянно тузил несчастного. Пока Гретхен бежала, картина изменилась: один из наблюдавших, довольно высокий, крепкий парень, отделился от группы и набросился на Гансика. А когда Гретхен наконец добралась до цели, к первому нападавшему добавилось еще трое.

– Четверо на одного! Так нечестно! – прокричала Гретхен, пытаясь растащить кучу-малу.

Она ухватила одного из драчунов, в вельветовых брюках, за штанину и потянула что было сил, но двое «наблюдателей» тут же схватили ее за руки и оттащили в сторону.

– Он первый начал! – заявил один.

– Так ему и надо! – добавил другой. – Нашел с кем драться – он же у нас самый маленький и слабый!

– Это мой брат! Прекратите! – выпалила Гретхен, стараясь высвободиться из цепких объятий «группы поддержки». Но те даже и не думали ослаблять хватку.

– Сначала он у нас получит свое, – спокойно сказал один.

– А потом можешь забирать своего драгоценного братца, – сквозь зубы процедил другой.

Гретхен пришлось смотреть, как двое мальчиков, тот, что в вельветовых брюках, и еще один, в коротких замшевых штанах на лямках, заломили Гансику руки, чтобы дать возможность третьему, в клетчатых брюках, отхлестать Гансика по щекам. Тощий хлюпик, которого метелил Гансик, тем временем поднялся на ноги и стоял теперь перед Гретхен, безнадежно пытавшейся скинуть с себя мальчишек. У хлюпика из носа текла кровь, а левый глаз совсем заплыл. В руках он держал разбитые очки. Один из «наблюдателей» кинулся оказывать пострадавшему первую медицинскую помощь: бумажным платком стал вытирать ему кровь под носом.

– А нос-то, похоже, сломан! Стопудово! – воскликнул сердобольный помощник.

Услышав такое, «группа поддержки» отвлеклась на секунду, и Гретхен сумела вырваться на свободу.

– Перестаньте! Хватит! Хватит! – кричала Гретхен, бросившаяся спасать Гансика.

Она ухватила мальчишку в клетчатых брюках за рубаху, та треснула. Гретхен вцепилась в майку и оттащила от Гансика обидчика, который отлетел в сторону и врезался в самую гущу тех, кто стоял рядом, не участвуя в происходящем. Гретхен сама удивилась, откуда у нее взялось столько силы. Следующим номером она принялась за мальчика в коротких замшевых штанах. Но как Гретхен ни тянула его за лямки, он все никак не отцеплялся от Гансика. Тогда она укусила его за ухо – не потому, что любила кусаться, просто ухо как-то само ей подвернулось. Лямчатый взвыл и, держась рукой за ухо, стремительно покинул поле боя. Видя, что дело принимает опасный поворот, Вельветовый припустил вслед за Лямчатым. Гретхен склонилась над Гансиком и помогла ему сесть. Гансик застонал и завалился на спину.

– Гансик! – прошептала Гретхен и расплакалась, потому что смотреть на него без слез было нельзя. Нос у него распух и походил теперь на шишковатую картофелину неведомого сорта, верхняя губа с лопнувшей кожей напоминала толстую красную гусеницу. Одна щека была вся в ссадинах и царапинах, глаза закатились, из-под век выглядывали только краешки зрачков. Гансик, похоже, собрался хлопнуться в обморок и основательно изучить свой внутренний мир.

Такое развитие событий несколько обескуражило и драчунов, и наблюдателей. Их возбужденные голоса постепенно стихли, и вскоре на месте происшествия уже никого не осталось. Сквозь пелену слез Гретхен разглядела только чьи-то ноги, топтавшиеся рядом. Она подняла голову. Драчуны и наблюдатели растворились в пространстве. И только мальчик с разбитыми очками и якобы сломанным носом все еще стоял рядом.

Гретхен быстро отвела глаза и сосредоточилась на Гансике. Не только потому, что хотела вывести брата из обморочного состояния, но и потому, что ей было стыдно перед пострадавшим беднягой.

– Я ему ничего не сделал! – сказал побитый очкарик. – Просто он говорил, что его мама уехала в Африку, а я сказал, что это неправда: я ее вижу каждый день!

Гретхен утерла слезы и теперь разглядела, что Гансик уже пришел в сознание. Он явно прикидывался: лежал с закрытыми глазами, но веки у него подрагивали и дышал он вполне нормально, судя по мерно вздымавшейся груди.

– Нечего так глупо врать! – продолжал очкарик. – Ясно же, что рано или поздно все вскроется!

Гретхен подхватила Гансика под мышки и попыталась поставить его на ноги. Гансик тут же стал оседать.

– И вообще ведет себя ужасно тупо! – Очкарик все никак не мог остановиться. – Подумаешь, родители развелись! У нас в классе таких полно! А ему слово скажешь, так он сразу на стенку лезет!

Гретхен с трудом удерживала Гансика в вертикальном положении: драка с тремя крепкими юнцами не прошла даром. Обмякший Гансик висел на ней тяжелым мешком.

– Нельзя таким нюней быть, чуть что – в обиду! – завершил свою речь очкарик, подхватил портфель с земли, бросил сердитый взгляд в сторону Гретхен и Гансика, развернулся и пошел прочь.

Гретхен из последних сил удерживала равновесие: еще немного, и ее драгоценный мешок выскользнет у нее из рук. Гретхен огляделась в надежде найти подмогу.

Куда подевалась Габриэла? Неужели спокойно отправилась домой? Нет, Габриэла никуда не ушла. Она вырулила из-за угла и неспешно направилась к Гретхен.

– Ну ты даешь! – восхищенно проговорила Габриэла. – Высший класс! Чистый вестерн!

– Оставила меня одну разбираться с этими засранцами! – обиженно пропыхтела Гретхен. – Помоги хоть теперь! А то я сейчас рухну!

– Гретхен, что за выражения! – со смехом отозвалась Габриэла. – Слышала бы моя мамочка! Сразу вычеркнула бы тебя из списка приличных девочек!

Габриэла подперла Гансика с одной стороны, Гретхен – с другой.

– А где его манатки? – Габриэла огляделась. Зеленого портфеля Гансика нигде не было. – Сперли! Вот поганцы!

Медленно вся компания тронулась в сторону трамвайной остановки. Гретхен внимательно смотрела по сторонам, надеясь все же найти портфель Гансика. В кражу она не верила.

– Гансик, дружище! – отдуваясь, просипела Габриэла. – Ты бы хоть немного шевелил ногами!

Гансик остался безучастен к этой просьбе. Пришлось и дальше тащить его на себе, как какую-то большую резиновую куклу. До остановки было метров сто, но за то время, пока они плелись до нее, прохожие раза три останавливались и спрашивали, не нужно ли вызвать скорую. Гретхен от таких предложений вежливо отказывалась.

– Как мы его в трамвай будем затаскивать? – спросила, переводя дыхание, Габриэла, когда они наконец добрались до остановки. – Чтобы поднять такую тушу, нужен кран!

Гретхен, с озабоченным выражением лица, согласно кивнула.

– Может, такси возьмем? – предложила Габриэла. – У тебя есть деньги?

У Гретхен в кармане был ровно один шиллинг, припасенный на всякий пожарный случай – чтобы иметь возможность позвонить маме. Гретхен вспомнила о своей заначке и попыталась пристроить Гансика между урной и столбом с трамвайным расписанием.

– Да он только прикидывается, будто сейчас умрет! – заметила Габриэла. – Так многие в безвыходном положении поступают!

Гретхен извлекла из кармана шиллинг, достала из рюкзака листик с номером телефона профессора и вручила и то и другое Габриэле, попросив ее позвонить маме из телефонной будки на другой стороне улицы.

– Мама должна быть еще на работе! Скажи ей, чтобы взяла такси и приехала за нами!

Гретхен отправила звонить Габриэлу потому, что не хотела оставлять Гансика наедине с подругой, боясь, что та будет обращаться с ним недостаточно бережно.

Габриэла перебежала через дорогу. Гретхен не успела толком разглядеть, дозвонилась Габриэла или нет, потому что какой-то толстый дядечка, проявивший повышенный интерес к бездыханному Гансику, встал рядом и загородил ей обзор.

– Через пять минут приедет! – сообщила вернувшаяся Габриэла, и Гретхен с облегчением вздохнула.

Пять минут ожидания превратились в сущее мучение. Толстый дядечка, узнав от Гретхен, что Гансик упал в школе с лестницы, разразился гневной тирадой по поводу халатности директора, который не вызвал скорой помощи пострадавшему ученику. Толстяк потребовал сообщить ему имя этого негодяя и адрес школы, чтобы заявить на «безответственного господина» куда следует. Габриэла, глазом не моргнув, предоставила необходимые сведения: фамилия директора – Данте, заведует он лицеем имени Муссолини, который находится на площади Медичи, дом 7. Она была большой любительницей Италии! Но тут в разговор вмешалась дама, поджидавшая трамвая.

– Да врут они всё! – заявила она. – Я все видела! Не падал он ни с какой лестницы, а просто подрался с мальчишками!

Тут толстяк страшно разозлился и принялся отчитывать Габриэлу. А когда та вдобавок показала ему язык, совсем разошелся и сказал, что теперь у него еще больше оснований познакомиться с господином Данте, которому он просто обязан раскрыть глаза на то, какие безобразники воспитываются у него в лицее имени Муссолини! Дама уже начала было рассуждать о том, что, наверное, и фамилию-то директора девицы просто выдумали, и что лицея такого, похоже, нет в природе, как наконец подъехало такси. Мама открыла дверцу, чтобы выйти, но Габриэла быстренько запихала Гансика в машину. Гретхен следом юркнула на заднее сиденье.

– Поехали! – скомандовала Гретхен. – Пристал как банный лист, придурок! – добавила она, кивая на толстяка.

– Куда поехали? – поинтересовался таксист, трогаясь с места.

Мама не слышала ни слов Гретхен, ни вопроса таксиста.

– Гансик, мой бедный Гансик, – приговаривала она, отирая платком распухшую физиономию сына.

– Водитель спрашивает, куда мы едем, – Гретхен слегка ткнула маму локтем в бок, чтобы она включилась и приняла соответствующее решение.

– А куда, действительно? – пробормотала мама, продолжая вытирать Гансика.

– Домой, – еле слышно прошелестел Гансик с закрытыми глазами.

– И где, позвольте полюбопытствовать, ваш дом? – строго спросил таксист, повернувшись к маме.

– Кабы я знала, – вздохнула мама.

Таксист в недоумении покосился на маму.

Тут Гансик приоткрыл один глаз (второй у него совершенно заплыл и не открывался) и ясно проговорил:

– Грюнедльгассе, одиннадцать.

Это был адрес Закмайеров.

Водитель кивнул и тронулся с места.

Гансик склонил побитую голову маме на плечо, мама прижалась щекой к макушке сына. Гретхен отвернулась к окну.

– Здесь? – спросил водитель, останавливаясь перед домом Закмайеров.

– Здесь, – ответила мама и расплатилась.

Гансик самостоятельно вылез из такси, отказавшись от всякой помощи. И по лестнице тоже смог подняться без поддержки.

– Гансик, где ты бродишь? – раздался из кухни бабушкин голос, едва Гретхен с мамой открыли входную дверь. – Запеканка остынет! Сколько раз я тебе говорила, что сладкую запеканку…

Бабушка смолкла, увидев Гансика в компании с мамой и Гретхен. На кухонном столе лежал раскрытый душещипательный роман, который бабушка, похоже, как раз читала. Гретхен принюхалась. Пахло ванильным соусом – из настоящей бурбонской ванили! Гретхен казалось, лучше этого запаха ничего нет на свете!

Бабушка закрыла книжицу и спросила:

– Упал?

– Подрался! – ответила мама.

Бабушка встала из-за стола и внимательно осмотрела внука.

– Чумазый какой! – изрекла она невозмутимо. – Может, его помыть?

– Нет, лучше не надо! Пусть раны сначала немного подсохнут, а то, если мочить, все загноится! – сказала мама, показывая на царапины и ссадины.

– Ну, тогда надо его скорее уложить в постель! – бабушка вздохнула и собралась отвести Гансика в детскую.

– Я сама уложу!

И мама с Гансиком направились в детскую, а бабушка спросила Гретхен:

– Запеканку хочешь? С ванильным соусом?

Еще бы она не хотела! Уже несколько недель она не наслаждалась такими яствами! Гретхен радостно кивнула, заметив при этом, с каким выражением посмотрел в сторону кухни окривевший на один глаз Гансик, как раз добравшийся вместе с мамой до детской. В этом взгляде читалась настоящая, неподдельная тоска по запеканке с ванильным соусом! «Значит, с ним не так все плохо!» – решила Гретхен.

Бабушка нагрузила на огромную тарелку огромную порцию запеканки и полила ее тремя поварешками соуса. Гретхен с наслаждением принялась уплетать любимое лакомство. Давно она так вкусно не ела! «Бедный Гансик! – думала Гретхен. – Отказаться от такой роскоши только для того, чтобы продемонстрировать маме, как ему плохо! Наивный! Из-за побитого сынка брак не восстановится! И твой распухший нос, бедный Гансик, не поможет вернуть маму в дом!»

Гретхен подтянула к себе лежавший на столе роман. Эту историю она уже читала. Гретхен отодвинула от себя книгу и тарелку, на которой оставалось еще довольно много запеканки. Столько, сколько раньше, Гретхен уже не могла в себя впихнуть.

– Больше не будешь? – спросила бабушка, забирая тарелку.

Гретхен с изумлением отметила про себя, что бабушка не стала уговаривать доесть. Она вообще выглядела какой-то усталой и даже, можно сказать, больной.

– Бабуля, ты нехорошо себя чувствуешь? – спросила Гретхен.

– Хорошо в моем возрасте уже не бывает, – ответила бабушка и подсела к столу. – Ноги совсем не те уже. А в городе приходится все время вниз-вверх по лестницам шагать. И мощеные улицы тоже не для стариков: только и смотри, как бы не запнуться!

Гретхен сглотнула. И глубоко вздохнула. А потом сказала:

– Возвращайся тогда домой!

Это предложение не показалось бабушке совсем уж диким или немыслимым.

– А как же папа? А Гансик? – только и спросила она.

Гретхен понимала, что бабушку уже не переделать и не переубедить. Бессмысленно объяснять ей, что папа должен измениться и что она только мешает этому. Бабушку можно разве что аккуратно уговорить уехать, упирая на ее собственные интересы. Именно в этом направлении и повела разговор Гретхен. Она говорила только о самой бабушке, подчеркивая, что она имеет полное право жить у себя в Цветле, заниматься садом, выращивать карликовые дыни и гигантскую клубнику и ухаживать за любимой кошкой. А посягать на ее личную жизнь никто не должен и не может.

– Ты приехала потому, что у нас тут заварилась несусветная каша, – рассуждала Гретхен. – Но сейчас-то у нас уже все поспокойнее. И если ты не скажешь, что не хочешь больше тут оставаться, все так и будет продолжаться до бесконечности. Папа же всем доволен! Вот и будешь его обслуживать до гробовой доски!

– В сущности, ты по-своему права, – согласилась бабушка, помолчав немного.

– Конечно права! – воскликнула Гретхен. – И безо всяких «по-своему»! Вот сегодня вечером ты и скажи папе прямо, что хочешь домой. И в самое ближайшее время уедешь.

– Но папа страшно рассердится! – робким голосом проговорила бабушка.

– А тебе-то что? – возразила Гретхен. – Ты уже и так для него много сделала! А он для тебя что-нибудь сделал?!

– Ничего, – ответила бабушка не задумываясь. И тотчас испугалась сказанного.

– Вот именно! – поддержала ее Гретхен. – Зарабатывать деньги и больше ничего не делать, заставляя других обслуживать себя с утра до ночи, – не велика заслуга!

– Как-то это слишком сложно для моего ума! Я совсем запуталась! – со вздохом сказала бабушка.

Гретхен показалось, что «распутываться» бабушка совершенно не планирует. Она хотя и сидела у них тут в кухне, но мысленно уже явно собрала вещи и думала, как бы поскорее добраться до сада-огорода, чтобы успеть спасти брошенную на произвол судьбы клубнику.

– Позвони дяде и скажи, чтобы он приехал за тобой, – посоветовала Гретхен, решив, что конкретное предложение только укрепит в бабушке «чемоданное настроение». – Мне набрать номер?

Бабушка замялась на секунду и согласно кивнула. Гретхен пошла к телефону. Длинный цветльский номер, включая код, Гретхен знала наизусть. С пятой попытки она наконец дозвонилась. У аппарата был дядя. Гретхен передала трубку бабушке и удалилась в детскую, чтобы не мешать разговору.

Гретхен думала, что обнаружит Гансика в постели. Но вместо этого ее взору предстала монументальная композиция «Мать и дитя», похожая на ту, которую она уже видела почти месяц назад. Только тогда композиция называлась «Бабушка и внучек», да и мамина грудь, в которую Гансик уткнулся носом, как младенец, по пропорциям существенно уступала бабушкиным внушительным формам.

– Ну что, уже лучше? – спросила Гретхен.

Гансик промычал что-то нечленораздельное, мама кивнула.

Тут она взглянула на часы и сказала:

– Все, дорогуша, мне пора. Мари-Луизе надо на работу, а Магду с Пепи одних не оставить! Иначе они весь дом перевернут!

Мама чмокнула Гансика в ухо. Гансик отцепился от нее и слез с колен. Мама поднялась и попрощалась:

– Ну, до завтра! – Потом повернулась к Гретхен и пояснила: – Мы договорились, что завтра я заберу Гансика из школы и мы вместе куда-нибудь сходим!

Тут Гретхен вспомнила о потерянном портфеле. Гансик, похоже, совсем о нем забыл. «Надо бы сказать», – подумала Гретхен, но тут же отказалась от этого намерения, боясь, что Гансик разнюнится и все опять пойдет по кругу.

– Пока, – сказала она и вместе с мамой вышла из детской.

В коридоре их поджидала бабушка. Вид у нее был виноватый, как у нашкодившего ребенка.

– Дядя завтра меня заберет! – сообщила она. – Послезавтра день рождения у Марии! Ей ведь семьдесят исполняется. А у меня из головы чуть не вылетело!

Мария была бабушкиной сестрой.

– Значит, ты на выходные уезжаешь в Цветль? – уточнила мама.

– Не на выходные, а вообще! Я там живу, между прочим! – с некоторым вызовом заявила бабушка, напоминая подростка, отстаивающего свои права.

Гретхен исподтишка наблюдала за мамой, пытаясь прочитать по выражению ее лица, как она относится к этому известию. Вздохнула с облегчением? Или испугалась?

– Ну и правильно! – ответила мама. Ее лицо осталось совершенно невозмутимым.

Домой Гретхен с мамой шли пешком. Они разглядывали витрины и говорили о том о сем: не ограничиться ли на ужин творогом и редиской, хватит ли на сегодня хлеба, не пора ли Магде купить новые туфли. А еще о том, что химическая завивка выглядит все-таки ужасно. И что учитель по английскому у Гретхен – страшная вредина. Обе они при этом знали, что есть совсем другие, гораздо более важные темы, которые действительно нужно было бы обсудить.

Только после того как творожно-редисочный ужин остался позади, Магда с Пепи отправились спать, а Мари-Луиза, мама и Гретхен устроились на балконе: Мари-Луиза и мама с вязаньем, Гретхен просто так (ей нравилось сидеть и смотреть в звездное небо), – только тогда мама вдруг спросила Гретхен, не поссорились ли бабушка с папой. Ведь бабушка никогда бы не бросила папу ни с того ни с сего, без веской причины.

– Да нет, это я ее уговорила уехать, – призналась Гретхен. – Она истосковалась по Цветлю. А здесь ей совсем не нравится!

Мари-Луиза опустила вязание на колени.

– Как же теперь Эгон будет управляться с Гансиком? – спросила она.

– Никак, – ответила мама.

Потом она сказала, что устала, и, зевая, ушла с балкона. А Гретхен с Мари-Луизой остались сидеть. Они смотрели на небо, и Мари-Луиза показывала Большую и Малую Медведицы, а еще Венеру, которую иначе называют Вечерней звездой. Она рассказала, что в детстве мечтала изучать астрономию. Но путала слова «астрономия» и «астрология». Вот спросят ее взрослые: «Кем ты хочешь стать?», а она отвечает: «Астрологом». И все смеются.

– А еще я хотела стать строителем храмов, – сказала Мари-Луиза со смехом. – У меня была целая куча альбомов, в которых я рисовала церкви. Огромные такие церкви, настоящие соборы! Все немножко в готическом стиле, если я правильно помню.

– Почему же ты стала социальным работником? – спросила Гретхен.

– Потому что на социального работника учиться всего два года, – объяснила Мари-Луиза. – И потому что строительниц храмов в природе не бывает. И потому что моя мама говорила, что социальная работа – хорошая профессия для женщины! – Мари-Луиза зевнула и сунула вязание в полиэтиленовый пакет. – И, в сущности, тут она оказалась права. В виде исключения. Профессия действительно подходящая. Мне нравится. Не говоря уже о том, что странно было бы заниматься строительством храмов, не веря в бога! – На этом Мари-Луиза поднялась с места и предложила пойти спать.

На следующее утро не успела Гретхен войти в класс, как Габриэла сообщила, что только что приходила секретарша и велела ей немедленно явиться в канцелярию.

– Наверняка из-за Гансика, – предположила Гретхен.

И побежала в класс к Гансику. Там, перед дверью, стояли несколько мальчишек.

– Если ищешь своего братца, так он у директора! – сказал один.

– Его собираются исключить из школы! – сообщил другой.

– Потому что предки отвели Вебера к врачу и получили заключение! – добавил третий.

Гретхен стала лихорадочно шарить по карманам в поисках «пожарного» шиллинга. Нащупав монетку, она побежала по коридору, вниз по лестнице, мимо канцелярии, к телефонной будке возле школьных ворот. И набрала номер профессора. Только бы правильно вспомнить! Ведь листочек с нужными цифрами остался у Габриэлы.

Номер оказался правильным! Но мамы еще на месте не было. Гретхен попросила профессора передать маме, чтобы она срочно приехала в школу. Профессор заверил Гретхен, что непременно передаст, хотя когда она точно появится – неизвестно, она может прийти и в половине девятого, и в девять, добавил он.

В половине девятого – в девять! Нет, это уже будет определенно поздно! Остаток денег Гретхен потратила на звонок папе. Она позвонила ему на работу, но, пока ее переключали от центральной приемной к папиной секретарше, от секретарши к папе, времени на разговор уже почти не осталось. Гретхен успела только прокричать в трубку:

– Приезжай сейчас же! Гансика хотят выкинуть из школы!

Раздался щелчок, и связь прервалась.

Гретхен вышла из телефонной будки и медленно побрела в канцелярию.

– Ну наконец-то! – сказала секретарша, открыла тяжелую дверь в директорский кабинет и слегка подтолкнула Гретхен в спину.

Гретхен думала увидеть зареванного Гансика, оправдывающегося перед строгим директором. Но то, что открылось ее взору, превзошло все ожидания. Картина была такая: в кабинете находились директор, Гансик, очкарик, мальчик в вельветовых брюках, мальчик в коротких замшевых штанах на лямках и мальчик в клетчатых брюках. Кроме того, еще две дамы и один господин. И если не знать, что вся эта сцена разыгрывается в школе, то можно было бы подумать, что действие происходит в приемном покое детской больницы. Физиономия очкарика была вся заклеена пластырями, у Лямчатого на голове красовалась плотная повязка, Вельветовый держал руку на перевязи, а у Клетчатого были забинтованы два пальца. У Гретхен перехватило дыхание. Она молча встала рядом с Гансиком.

– Ну вот, теперь, кажется, все в сборе! – сказал директор и c мрачным видом оглядел собравшихся. – Безобразие! – пробормотал он. Присутствующие взрослые дружно поддержали директора.

Директор взял в руки документ, лежавший у него на столе.

– Закмайер! Вот справка от врача. Тут зафиксированы результаты твоих подвигов! Черным по белому написано: «телесные повреждения»! А ты… – директор повернулся к Гретхен. – Большая девочка, а туда же! – Директор показал пальцем на Лямчатого. – Одного укусила за ухо! У второго – вывих плечевого сустава! – Директор показал на Вельветового. – А у третьего два пальца повреждены! – Директор ткнул в сторону Клетчатого.

Гретхен совершенно опешила. Только теперь до нее дошло: ее пригласили сюда не как защитницу Гансика, а как обвиняемую.

– Я просто помогла брату! – сказала Гретхен. – Они втроем набросились на одного!

– А мы помогали Веберу! – вразнобой прокричала «инвалидная команда». – Разве ж ему справиться в одиночку с такой тушей?!

Вебер молчал, полагая, вероятно, что многочисленные пластыри на его лице говорят сами за себя.

– Что послужило поводом для драки? – спросил директор.

– Закмайер накинулся на нашего без видимой причины! – тут же встряла одна из дам.

– Это правда? – обратился директор к Гансику.

Тот никак не отреагировал. На его пухлом лице, и так не отличавшемся особо живой мимикой, а теперь изуродованном царапинами, ссадинами и зеленовато-желтыми синяками, ничего не отразилось.

– Скажи хоть что-нибудь! – прошептала Гретхен.

– Я жду, Закмайер! – Директор начал терять терпение. Гансик упорно продолжал молчать. – Не могу поверить, признаться! – сказал директор, обращаясь к даме, которая назвала Вебера «нашим». – Закмайер до сих пор ни в чем таком не был замечен. Он всегда у нас считался спокойным, тихим ребенком. И послушным, как мне известно со слов классного руководителя.

Гретхен украдкой посмотрела на большие настенные часы, висевшие за спиной у директора. Четверть девятого. Если папа понял, о чем его просили, то он вот-вот должен появиться. А до того, решила Гретхен, придется последовать примеру Гансика и молчать. Оправдываться не имеет смысла. Их много, вдвоем с ними не справиться! А папа что-нибудь придумает!

Гретхен опустила голову и закрыла глаза. До нее долетали отдельные фразы. Вот директор пустился отчитывать ее. Потом подключились родители пострадавших.

– Они друг друга стоят – что брат, что сестра! Та еще парочка! – негодовала одна из дам.

– И кто заплатит за это? Только очки стоят 2500 шиллингов! – сказал кто-то из взрослых.

– …опасность для общества! …отравляет обстановку в классе! – пробасил мужской голос.

– …рубашка вся в клочья! – добавил второй женский голос.

– …а брюки и куртку придется нести в химчистку! – опять прогудел бас.

«Только не слушать, только не слушать и ждать папу, – говорила себе Гретхен. – Выставляют нас с Гансиком какими-то злодеями-преступниками! Но мы же не такие!»

Ровно семь минут простояла Гретхен с опущенной головой перед директорским столом. Наконец дверь распахнулась, и секретарша, как придворный церемониймейстер, торжественно провозгласила:

– Супруги Закмайеры! Прошу!

Гретхен тут же подняла голову, Гансик продолжал пребывать в понуром оцепенении. Гретхен сумела даже выдавить из себя жалкую улыбку, адресованную папе и маме.

Разбирательство в директорском кабинете продолжалось еще больше часа. Разговор получился бурный. Папа с мамой сразу согласились, что нападение Гансика на малыша Вебера гуманным актом не назовешь. Но за свое некрасивое поведение Гансик уже поплатился. Мама обратила внимание присутствующих на ссадины и синяки на его распухшей физиономии, а папа добавил, обращаясь к родителям Вебера:

– Если бы мы залепили пластырем всю эту красоту, то наш сын выглядел бы еще почище вашего!

Повреждения прочих участников драки папа вообще не счел заслуживающими внимания. Неужели родители этих мальчиков считают своих сыновей жалкими хлюпиками, которые не могут постоять за себя? Неужели одна девочка могла причинить им такой урон? При чем здесь его Гретхен, если они, как последние трусы, бросились бежать и, запнувшись, повредили себе руки-ноги? – вопрошал папа. А что касается укуса в ухо, вмешалась мама, то это недружественное действие Гретхен произвела в порядке вынужденной самообороны. Сама по себе ее Гретхен и мухи не обидит!

– Наша Гретхен ни с того ни с сего никого не кусает! И уж тем более за ухо! И уж тем более мальчика! – решительно заявил папа.

– И вообще, – хором сказали мама с папой, – школьные драки – дело обычное. И раньше дети дрались, и сейчас дерутся, и всегда будут драться, – подвели они итог, призвав всех не раздувать по этому поводу большой скандал.

– Стоимость разбитых очков мы, разумеется, возместим! – сказала мама напоследок.

– Через нашу страховую компанию! – уточнил папа.

На часах было уже почти десять. Директор явно утомился. Он объявил, что ему все ясно и разбирательство закончено. Решение об оценках по поведению обоих Закмайеров будет принимать педсовет. Никаких других дисциплинарных мер он принимать не станет. Но родители пострадавших, конечно, вправе обратиться с соответствующим заявлением в полицию. Никто не может им этого запретить.

– Но тогда и мы заявим в полицию! Нашего Гансика тоже поколотили будь здоров! – пригрозили папа с мамой.

Такой исход дела не очень понравился родителям драчунов. Поворчав немного, с кислым видом они вышли из директорского кабинета. Директор призвал участников драки в знак примирения пожать друг другу руки. Без особого энтузиазма все обменялись рукопожатиями, после чего трое «увечных» и очкарик Вебер отправились к себе в класс. Папа с мамой стали прощаться с директором, поблагодарив его за проявленное понимание и глубокое знание детской психологии. Директор взял с Гретхен и Гансика клятвенное обещание, что они не будут больше ввязываться в драки, ни в порядке нападения, ни в порядке самообороны, и на том семейство Закмайеров отпустил.

В коридоре перед директорским кабинетом царила тишина.

– Уф! – выдохнул папа, вытирая пот со лба. – Как я ненавижу школы!

– А я-то как ненавижу! – поддержала его мама.

– Интересное заявление! Если учесть, что кое-кто у нас собирается в ближайшее время пойти учиться! – с ехидной улыбкой сказал папа.

– Ничего, как-нибудь переживу! – отозвалась мама.

– Не сходить ли нам куда-нибудь выпить кофейку, Элизабет? – предложил папа. – Или профессор там без тебя помрет?

– Да, кофе сейчас был бы очень кстати, – согласилась мама.

– Ну пока! – попрощались хором родители и устремились к выходу.

Гретхен с Гансиком пошли на свой этаж.

– Они что, помирились? – спросил Гансик, поднимаясь по лестнице.

– Не думаю, – сказала Гретхен.

– Но ведь бабушка уезжает к себе… – осторожно заметил Гансик.

– Мама сегодня за завтраком сказала, что придется как-то устраиваться, – сообщила Гретхен.

– В каком смысле? – попытался уточнить Гансик и по привычке засунул палец в нос, но тут же отдернул руку. Похоже, нос в драке изрядно пострадал – не только снаружи, но и внутри. – Как все устроится?

– Откуда мне знать, я не ясновидящая! – ответила Гретхен.

Гансик тяжело вздохнул, но уже в следующую секунду расплылся в счастливой улыбке.

– Не, ну какие они у нас классные! – сказал он. – Согласись! Как они нас защищали! Потрясающе! Таких родителей еще поискать!

– Это верно, – согласилась Гретхен и взяла брата за руку.

– Большинство родителей плохо к детям относятся, – рассуждал Гансик, поднимаясь по лестнице. – Даже те, которые друг с другом не в ссоре.

– И это верно, – поддакнула Гретхен и улыбнулась брату. Ей хотелось погладить его по головке, но она не была уверена, что Гансику это понравится.

– Другие устроили бы трам-тарарам из-за разбитых очков Вебера! – продолжал Гансик. – И вообще… Родители почти никогда не встают на сторону детей! А наши… – Гансик остановился. – Наши за нас горой!

– Тонко подмечено! – сказала Гретхен и потянула Гансика за руку. Они уже почти добрались до своего этажа. – А теперь давай, шагай к себе в класс! – скомандовала Гретхен.

Гансик кивнул и побрел вперевалочку по коридору. Прямо ходячий куль с мукой! Очень грустный куль с мукой! Хотя, конечно, таких в природе не бывает.

Гретхен смотрела брату вслед до тех пор, пока он не исчез за дверью своего кабинета. Потом она вздохнула, наморщила нос, посопела немного и направилась к себе в класс.

– А, вот и наша каратистка! – поприветствовал Гретхен учитель немецкого, когда она появилась на пороге.

Гретхен улыбнулась в ответ.

– Досталось? – сочувственно спросил учитель.

Гретхен покачала головой и двинулась к своей парте. Когда она проходила мимо Флориана Кальба, он послал ей воздушный поцелуй. Гретхен «поймала» поцелуй, зажала его в кулачок и сунула в карман.

– Поцелуйчик про запас! – довольно громко прокомментировал Отто Хорнек.

Гретхен плюхнулась на свой стул и попыталась понять, о чем говорит учитель. Тот разбирал сочинения, в большинстве из которых, по его словам, не было настоящей концовки. Он говорил о том, что нельзя писать пятьдесят минут подряд все, что заблагорассудится, а потом, услышав звонок, просто влепить точку посреди фразы. Нужно, объяснял учитель, прежде чем начать писать, все как следует продумать и понимать, куда ведешь.

Урсула Коль, сидевшая в соседнем ряду, чуть впереди, повернулась к Гретхен и прошептала:

– Мы с тобой сегодня близнецы!

При этом Урсула выставила в проход ногу, показала на свои джинсы и ткнула пальцем себе в грудь, показывая на голубую футболку с изображением двух рафаэлевских ангелочков. Урсула была права. Они с Гретхен были одеты совершенно одинаково.

Гретхен принялась разглядывать свою футболку, пытаясь найти хоть какие-нибудь мелкие отличия. И тут она сделала открытие, поразившее ее настолько, что слушать объяснения учителя даже вполуха было уже невозможно. Гретхен обнаружила, что под футболкой у них с Урсулой тоже завелись «близнецы»: два аккуратных пухлых холмика, которые никуда не разъезжались, а симметрично располагались где положено. Если бы приставить левую грудь Гретхен к правой груди Урсулы, и наоборот, то никакой разницы заметно бы не было. Во всех комбинациях картина получалась очень даже симпатичная!

Сделанное открытие совершенно перебудоражило Гретхен – каждые три секунды она украдкой посматривала на обнаружившиеся интересные детали. «Вот так новости! – думала она. – Надо же, какие перемены! А если человек может так внешне перемениться, то и вокруг него тоже может все стать по-другому… Все-все-все…» Нельзя сказать, что эта мысль вызвала у Гретхен особую радость, но и страха она тоже не испытала. Скорее, ей было любопытно. Да, пожалуй, слово «любопытство» здесь подходит лучше всего.