Джон Ванситарт Смит, член Королевского научного общества, проживавший на Гауэр-стрит, в доме № 147-а, обладал ясным умом и целеустремленностью — достоинствами, с которыми он мог бы стать знаменитым ученым. Однако будучи жертвой неутолимого честолюбия, он хотел преуспеть во многих науках вместо того, чтобы снискать себе лавры в одной. В молодости он выказывал способности к зоологии и ботанике, так что друзья прочили его в Дарвины, но когда до профессорского звания было рукой подать, Джон Ванситарт внезапно остыл к зоологии и увлекся химией. Здесь он исследовал спектры металлов, написал работу и был принят в Королевское общество, но и химия заняла его ум ненадолго. В лаборатории он не показывался, а год спустя вступил в Общество востоковедов, где сделал доклад об иероглифических и демотических письменах Эль-Кабы, показав таким образом разносторонность и непостоянство своих талантов.
Самые неисправимые ветреники рано или поздно попадают в сети любви. Не избежал этой участи и Джон Ванситарт. Чем усерднее он углублял свои познания в египтологии, тем больше его впечатляли простор, открывавшийся для исследователей, и чрезвычайная важность предмета, проливающего свет на истоки цивилизации и на происхождение большей части искусств и наук. Мистер Смит находился под столь сильным впечатлением от всего этого, что недолго думая женился на молодой особе, написавшей работу о шестой династии фараонов. Обеспечив себе тем самым надежную опору, он принялся собирать материал для доклада, который должен был сочетать научный подход Лепсиуса с оригинальностью Шампольона. Подготовка этого magnum opus[30] была сопряжена с частыми осмотрами египетских коллекций в Лувре. Во время последнего его спешного приезда, не далее как в середине минувшего октября, с ним приключилась странная и примечательная история.
Поезда шли медленно, пароход качало, так что египтолог приехал в Париж в несколько затуманенном и лихорадочном состоянии. По прибытии в Отель-де-Франс, что на улице Лафит, он тотчас бросился на диван в надежде поспать час-другой, но сон не шел, и мистер Смит, несмотря на усталость, решил отправиться в Лувр, прояснить для себя научный вопрос, с которым он приехал в Париж, а вечером успеть на дьепский поезд. Итак, он облачился в пальто, поскольку на улице было сыро и холодно, и вышел через Итальянский бульвар на авеню Опера. В Лувре он сразу почувствовал себя в родной стихии и быстрым шагом направился к коллекции папирусов.
Даже самые горячие почитатели Джона Ванситарта едва ли могли назвать его красивым мужчиной. Крючковатый нос и выступающий вперед подбородок говорили прежде всего о резкости нрава и недюжинном интеллекте. В постановке головы было что-то птичье, а когда Джон Ванситарт спорил с кем-то, по обыкновению отпуская колкости, голова у него дергалась, словно он хотел клюнуть собеседника. Он стоял в пальто с поднятым воротником и, если бы он посмотрел на свое отражение в витрине, то убедился бы, что внешность его и впрямь привлекает внимание. Тем не менее его покоробило, когда рядом кто-то довольно громко произнес по-английски:
— Гляди, какое странное существо!
Египтологу нельзя было отказать в мелком тщеславии; с преувеличенным высокомерием он отметал все замечания, задевающие его самолюбие. Он поджал губы и вперил взор в свиток папируса, между тем как в душе затаилась обида ко всем путешествующим британцам.
— Да, — произнес другой голос, — действительно редкостная физиономия.
— А знаешь, — продолжал первый, — похоже, что от постоянного созерцания мумий он наполовину превратился в мумию.
— У него, несомненно, египетский тип лица.
Джон Ванситарт обернулся, чтобы отпустить шпильку по адресу соотечественников. К его удивлению и облегчению, два молодых человека разговаривали, повернувшись к нему спиной, и смотрели на одного из луврских служителей, который в конце зала протирал тряпкой какое-то медное украшение.
— Картер ждет нас у Пале-Рояля, — взглянув на часы, сказал один турист другому, и они, не умолкая ни на секунду, удалились, оставив египтолога наедине со своими заботами.
«Интересно, что эти болтуны называют египетским типом лица?» — подумал Джон Ванситарт Смит и переменил положение, чтобы рассмотреть лицо музейного служителя. Он увидел его и невольно вздрогнул — это и впрямь было лицо египтянина, столь знакомое Джону Смиту по научным наблюдениям. Правильные черты, застывшие словно у изваяния, широкий лоб, округлый подбородок, смуглый цвет кожи — все удивительно напоминало лица бесчисленных статуй, застекленных мумий, портретных изображений, которые украшали стены зала. Сомнений не было: служитель явно был египтянин. Характерная угловатость плеч и узкие бедра — уже одного этого было достаточно, чтобы распознать его.
Джон Ванситарт Смит шаркающей походкой двинулся к служителю, надеясь заговорить с ним. Он нелегко сходился с людьми, поэтому ему было непросто избрать золотую середину между надменной бесцеремонностью и дружеским добросердечием. Когда он приблизился, служитель повернулся в профиль, по-прежнему не отрывая глаз от работы. Ванситарт Смит пригляделся, и у него создалось впечатление, что выглядит лицо совершенно неестественно: такой кожи у людей он не видел. На висках и скулах она лоснилась и напоминала покрытый лаком пергамент. Пор точно не было вовсе. Невозможно было представить, чтобы на этой сухой поверхности могла появиться хотя бы одна капля пота. От лба до подбородка все было испещрено мелкими морщинами, которые причудливо изгибались и переплетались, как будто природа, создавая этот замысловатый узор, вложила в него всю фантазию.
— Ou est la collection de Memphis?[31] — спросил ученый с неловкостью человека, который придумывает вопрос для того, чтобы завязать разговор.
— C'est là[32], — пробурчал служитель, кивнув в противоположный конец зала.
— Voys-etes un Egyptien, n'est-ce pas?[33] — спросил англичанин.
Служитель поднял голову и посмотрел на него своими странными темными глазами. Они были точно стеклянные, с туманным холодным блеском; таких глаз Джон Ванситарт никогда не видел ни у одного человека. Вглядываясь в них, он заметил, что в их глубине зародилось волнение: оно нарастало и отразилось во взгляде, исполненном ужаса и ненависти.
— Non, monsieur; je suis Français[34], — произнес служитель, резко отвернулся и, низко опустив голову, продолжил свою работу. Египтолог какое-то время удивленно за ним наблюдал, затем направился к стулу в углу за одной из дверей, где стал изучать папирус. Мысли его, однако, никак не могли принять привычное направление: они то и дело обращались к таинственному служителю с загадочным взглядом и пергаментной кожей.
«Где я видел такие глаза? — думал Ванситарт Смит. — В них есть что-то от ящерицы, от рептилии. У змей такой взгляд благодаря мигательным перепонкам, — размышлял он, вспоминая свои зоологические изыскания. — Но тут иное. В этих глазах угадывается сознание собственной силы и мудрости. И еще в них видна усталость, огромная усталость и невыразимое отчаяние. Быть может, все это домыслы, но право же, ничто не производило на меня столь сильного впечатления. Обязательно надо снова взглянуть на него».
Он поднялся со стула, обошел все египетские залы, но служитель, возбудивший его любопытство, как сквозь землю провалился.
Англичанин снова сел в тихом углу за дверью и продолжил работу над папирусом. Он нашел нужные ему сведения, оставалось только записать, пока еще была свежа память. Какое-то время карандаш бодро скользил по бумаге, но вскоре строчки поползли, слова поплыли и наконец карандаш покатился на пол, а голова египтолога тяжело склонилась на грудь. Он погрузился в сон, да такой крепкий, что ни шаги посетителей, ни дребезжащий звонок, возвестивший о закрытии музея, не смогли его разбудить.
Сгустились сумерки, шум на улице Риволи постепенно затих, вдалеке часы собора Парижской Богоматери пробили полночь, а ученый все так же неподвижно сидел в тени зала. Лишь в час ночи он с резким вздохом проснулся; на мгновение ему показалось, будто он уснул в кресле у себя в кабинете.
В окно сочился рассеянный свет луны, и когда египтолог разглядел вереницу мумий и бесконечный ряд стеклянных шкафов, он тотчас вспомнил, где он находится и как сюда попал. Он был не из слабонервных; как большинство англичан, он любил новизну впечатлений. Потянувшись спросонья, Джон Ванситарт взглянул на часы и усмехнулся, заметив, что уже час ночи. Это происшествие станет прелестным анекдотом, который он вставит в следующий научный доклад, чтобы немного позабавить коллег после глубокомысленных суждений. Джону Ванситарту было зябко, но он окончательно проснулся и чувствовал прилив сил. Неудивительно, что во время обхода охрана музея не обратила на него внимания: дверь напротив отбрасывала густую черную тень.
Вокруг царила тишина. Снаружи и внутри не слышно было ни звука. Джон Ванситарт оказался наедине с мертвецами отжившей цивилизации, и хотя городские огни за окном возвращали к действительности, в девятнадцатый век, во всем этом зале, начиная от ссохшегося колоска и кончая коробкой с красителями, пожалуй, не было экспоната, который не выдержал бы испытания временем, длившегося четыре тысячелетия. Здесь были осколки великой культуры, выброшенные океаном истории, собранные из некогда величавого Теба, пышного Луксора, знаменитых храмов Гелиополя, сотен вскрытых гробниц. Окинув взглядом молчаливые фигуры, слабо отсвечивавшие в полумраке, египтолог задумался о неустанных тружениках, обретших отдохновение от трудов. Им овладело непривычное ощущение молодости и собственной незначительности. Откинувшись на спинку стула, он мечтательно созерцал длинную анфиладу залов, серебрившуюся в лунном свете. Вдруг вдалеке он заметил желтый огонек лампы.
Англичанин вздрогнул. Огонь медленно приближался: замирал время от времени, но затем, дрожа, двигался вперед. Человек, который нес лампу, шел бесшумно. Не слышно было ни малейшего шороха. Джон Ванситарт подумал, что в музей забрались грабители, и прижался к стене. Огонь был уже в двух залах от него. Вот перешел в соседний, но по-прежнему шагов не было слышно.
С затаенным страхом египтолог заметил при свете лампы лицо, которое словно плыло по воздуху. Фигура была окутана тенью, зато лицо, странное, напряженное, вырисовывалось отчетливо. Те же глаза с металлическим блеском и мертвенно-бледная кожа. Конечно, это служитель, с которым он беседовал днем.
Ванситарт Смит хотел было выйти из угла и обратиться к нему. Стоит только объясниться, и недоразумение будет улажено: его проводят через служебный вход, а там он как-нибудь доберется до гостиницы. Однако служитель вошел в зал такой крадущейся походкой, а на лице его сквозило такое вороватое выражение, что англичанин передумал. Очевидно, это не обычный ночной обход. На служителе были войлочные туфли, он шел, то и дело оглядываясь по сторонам, пламя светильника дрожало от его прерывистого дыхания.
Ванситарт Смит пригнулся, отступил в угол и стал наблюдать. Он был уверен, что служителя привело сюда какое-то тайное и, вероятно, весьма неблаговидное дело.
Служитель, очевидно, знал, что ему нужно. Легким и быстрым шагом он подошел к одной из витрин и, вынув из кармана ключ, открыл ее. Достал с верхней полки мумию, перенес ее в другой конец зала и бережно опустил на пол. Поставил рядом лампу, по-восточному сел на корточки и длинными дрожащими пальцами стал снимать навощенные холсты и хрустящие льняные полосы. Зал наполнился терпким ароматом, и на мраморный пол посыпались пряности и кусочки душистой древесины.
Ученый догадался, что эту мумию никогда прежде не разбинтовывали. Операция вызвала у него живейший интерес. Он весь задрожал от любопытства, и его птичья голова высунулась из-за двери. Когда с четырехтысячелетней мумии спала последняя льняная полоса, Джон Ванситарт чуть не вскрикнул от удивления. Сперва на руки служителя упали черные с отливом локоны, затем показался белоснежный лоб с изящно изогнутыми бровями. Потом мелькнули сияющие, глубоко посаженные глаза, полный чувственный рот и нежный овал подбородка. Лицо женщины было необыкновенной красоты, его портило лишь кофейного цвета пятно на лбу. Бальзамирование было сделано большим мастером. Глаза у Ванситарта Смита округлились, он даже причмокнул от восхищения.
Англичанин был немало удивлен, между тем странный служитель выказал волнение необычайное. Он воздел руки кверху, пробормотал какие-то гортанные слова, затем припал к мумии, обнял ее и принялся осыпать поцелуями губы и лоб женщины. «Ма petite, — простонал он по-французски. — Ma pauvre petite»[35]. Голос его сорвался, бесчисленные морщины на лбу искривились, задрожали, но англичанин заметил — в его блестящих глазах не было слез, они походили на две металлические бусины. Несколько минут служитель лежал на полу, лицо его то и дело вздрагивало. Потом склонился над головой красавицы, застонал и начал напевать вполголоса. Лицо его вдруг озарилось улыбкой, он произнес что-то на непонятном языке, после чего как ни в чем не бывало вскочил на ноги.
В центре зала стояла большая круглая витрина, в которой хранилась великолепная коллекция египетских колец и драгоценных камней; египтолог неоднократно видел ее прежде. Служитель направился к этой витрине, вставил ключ, растворил обе дверцы, поставил лампу на боковую полку, вынул из кармана глиняный флакон и положил его возле лампы. Затем взял пригоршню колец и с чрезвычайно серьезным, озабоченным видом принялся смачивать их какой-то жидкостью из флакона, поднося каждое кольцо к свету. Эти кольца явно чем-то его не устраивали: он в раздражении бросал их обратно в витрину и доставал оттуда новые. Наконец схватил тяжелое кольцо с хрусталем, торопливо смочил его и тотчас вскрикнул, неистово простер руки, отчего флакон упал на пол, жидкость выплеснулась и потекла к ногам англичанина. Служитель вынул из нагрудного кармана платок, стал вытирать пол и так дополз до угла, где оказался лицом к лицу с невольным соглядатаем.
— Прошу прощения, — сказал Джон Ванситарт Смит самым учтивым тоном, на какой был способен. — Я, к сожалению, уснул за этой дверью.
— И вы следили за мной? — спросил служитель по-английски, и его мертвенное лицо исказилось злобой.
Египтолог был человек правдивый.
— Признаюсь, я наблюдал за вашими действиями, и они вызвали у меня большой интерес и любопытство, — ответил он.
Служитель вытащил из-за пазухи длинный нож со сверкающим лезвием.
— Считайте, что вам повезло, — произнес он. — Заметь я вас десять минут назад, я бы вонзил вам в сердце этот клинок. Но и теперь, если вы только вздумаете меня тронуть или как-нибудь мне помешать, то поплатитесь жизнью.
— У меня нет ни малейшего желания вам мешать, — ответил ученый. — Я здесь совершенно случайно. У меня лишь одна к вам просьба: покажите, как мне выбраться отсюда.
Он произнес эти слова с необычайною вежливостью, так как служитель по-прежнему водил острием ножа по ладони левой руки, как бы желая проверить, хорошо ли заточен клинок, а с лица его не сходило злобное выражение.
— Если бы я знал… — проговорил он. — Но, быть может, это и к лучшему. Как ваше имя?
Англичанин назвал себя.
— Ванситарт Смит, — повторил служитель. — Уж не тот ли вы Ванситарт Смит, который сделал в Лондоне доклад об Эль-Кабе? Я читал его. Ваши познания достойны презрения.
— Позвольте, сударь! — возмутился египтолог.
— И все же у вас они неизмеримо глубже, чем у тех, у кого еще большие научные претензии. Да будет вам известно, главную роль в нашей жизни в Древнем Египте играли не письмена и не храмы, которые вы превозносите в своем докладе, а наша алхимия и мистическое знание, а о них вы почти не упомянули.
— В нашей жизни? — широко раскрыв глаза, повторил за ним ученый и вдруг воскликнул: — Посмотрите на лицо мумии!
Служитель повернулся, осветил лампой лицо забальзамированной женщины, и у него вырвался протяжный крик скорби. От воздействия воздуха чудесное творение бальзамировщика погибло. Кожа отпала, глазницы провалились, губы обесцветились и свернулись, обнажив желтые зубы, и только по бурой отметине на лбу можно было догадаться, что это то самое лицо, которое несколько минут назад светилось молодостью и красотой.
В горе и ужасе служитель всплеснул руками. Затем собрался с духом и вновь обратил на англичанина свои немигающие глаза.
— Не имеет значения, — произнес он дрожащим голосом. — Не важно. Сегодня я пришел в этот зал с твердым намерением что-то предпринять. Теперь же все кончено. Все остальное несущественно. Я долго искал и наконец нашел. Старое проклятие утратило силу. Я могу соединиться с ней. Какое мне дело до ее безжизненной оболочки, когда меня за завесой ожидает ее душа!
— Безумные слова, — отозвался Ванситарт Смит. Он все более убеждался, что перед ним сумасшедший.
— Время неумолимо, и мне пора, — продолжал служитель. — Близится минута, которой я ждал с нетерпением все эти долгие годы. Но прежде я должен вас проводить. Идемте.
Служитель взял лампу и, оставив витрину открытой, повел ученого по анфиладе египетских, ассирийских и персидских залов. Пройдя последний, он толкнул небольшую дверь в стене, и они спустились по каменной винтовой лестнице. Англичанин почувствовал свежее дыхание ночи. Напротив виднелась дверь, которая, похоже, выходила на улицу. Справа из приотворенной двери сочился желтый свет, освещавший двор.
— Прошу! — пригласил служитель.
Ванситарт Смит колебался. Он надеялся, что приключения уже окончены. И все же его разбирало любопытство. Он должен был разгадать эту тайну, поэтому он вошел вслед за своим странным провожатым в освещенную комнату.
Это оказалась маленькая каморка, какие отводят консьержкам. В камине жарко пылали дрова. У стены стояла раскладная кровать, по другую сторону камина — простое деревянное кресло, в середине комнаты круглый стол, и на нем остатки еды. Гость оглядел комнату и увидел, что все предметы здесь до последней мелочи поражают необычностью формы, и все старинные. Это привело его в величайшее волнение и восторг. Подсвечники, вазы на каминной полке, каминные щипцы, украшения на стенах — все вызывало мысль о глубокой древности. Суровый его спутник с тяжелым взглядом сел на край кровати, а гостю указал на кресло.
— Может быть, это Судьба так распорядилась, — заговорил он все так же по-английски, и нужно сказать, что владел он этим языком безупречно. — Может быть, ей угодно, чтобы я открыл мою тайну и предостерег дерзостных смертных, которые восстают против мудрости Природы. Я открою эту тайну вам. Можете делать с ней все, что хотите. С вами говорит человек, готовый перешагнуть порог другого мира.
— Я, как вы догадались, — египтянин, но принадлежу не к тому презренному племени рабов, которые сейчас прозябают в Дельте Нила, — нет, в моих жилах течет древняя кровь мужественного могучего народа, изгнавшего семитов, оттеснившего эфиопов в пустыни Юга, построившего величественные пирамиды, дворцы и храмы, которым люди дивятся по сей день, не умея создавать ничего подобного. Я появился на свет во время царствования Тутмоса Первого, за шестнадцать веков до рождения Христа. Вы отпрянули от меня. Подождите, скоро вы поймете, что бояться меня не надо, ибо я достоин жалости.
Зовут меня Сосра. Отец мой был верховным жрецом в знаменитом храме Осириса в Аварисе, который стоял на берегу Бубастийского рукава Нила. Я воспитывался в храме и постигал там мистические знания, о которых рассказывается в вашей Библии. А ученик я был способный. Мне не исполнилось и шестнадцати лет, а я уже овладел всеми глубинами наук, в которые меня мог посвятить мудрейший из жрецов. После этого я стал изучать тайны Природы сам и ни с кем своими открытиями не делился.
Многое интересовало меня, но больше всего меня волновала загадка жизни, ей я отдавал все свое время, весь свой труд. Я глубоко заглянул в жизненное начало. Цель медицины состояла в том, чтобы излечить болезнь, когда она развилась. Я же считал, что можно найти средство, которое настолько укрепит организм, что он не поддастся никакой болезни, даже смерть будет бессильна против него. Не стану рассказывать вам о моих исследованиях — в том нет нужды. Да вы вряд ли и поймете. Я проводил опыты на животных, на рабах, на самом себе. И вот наконец я получил вещество, которое, если ввести его в кровь, делает организм неуязвимым для старости, болезней, яда или кинжала убийцы. Правда, человек не обретает бессмертие, но может прожить несколько тысяч лет. Я испробовал раствор на кошке и потом травил ее самыми сильными ядами. Кошка жива и по сей день, она по-прежнему в Нижнем Египте. Ничего таинственного или сверхъестественного в моем открытии не было. Просто я создал химическое соединение, его вполне можно повторить.
Молодости свойственно неутолимое жизнелюбие. Мне казалось, что коль скоро я устранил боль и отодвинул границы смерти, то покончил со всеми житейскими треволнениями. С легким сердцем я ввел себе в вену проклятое вещество. После чего стал искать, кому бы еще даровать долголетие. Был среди моих знакомых молодой жрец храма Тота. Он подкупал меня своей искренностью и преданностью наукам. Звали его Пармес. Ему я и сообщил по секрету о своем открытии, ему и ввел в кровь эликсир. Я полагал, что не обойдусь в долгой жизни без друга и сверстника.
После своего великого открытия я понемногу охладел к опытам, зато Пармес принялся за них с необычайным рвением. Каждый день я мог видеть, как он работает с колбами и пробирками в храме Тота, но он почти ничего не рассказывал мне о том, как подвигается его работа. Между тем я гулял по городу, гордо взирая на горожан: я размышлял о бренности существования и тешил себя мыслью, что пребуду вовеки. Прохожие кланялись мне, ибо слава о моей учености простерлась за пределы Египта.
В то время шла война, и фараон послал войско к восточным границам, чтобы прогнать гиксосов. В Аварис был прислан правитель, который был удостоен царских почестей. Я много слышал о красоте его дочери. Однажды, когда мы с Пармесом прогуливались по городу, мы увидели ее: рабы проносили ее на носилках.
Любовь поразила меня как молния, и сердце мое готово было вырваться из груди. Я едва не бросился под ноги носильщикам. Это была та, о которой я мечтал. Жизнь без нее была немыслима. Я поклялся головой Гора, что эта женщина будет моей. Я поклялся в этом Пармесу. Лицо его от ревности стало мрачнее ночи, и он отвернулся от меня.
Не буду рассказывать вам, как я ухаживал за своей возлюбленной. Оказалось, что она тоже полюбила меня с первого взгляда. Я узнал, что Пармес виделся с ней и даже открылся в своей любви, но я с улыбкой смотрел на его страсть, ибо знал, что сердце Атмы принадлежит мне.
В ту пору в городе свирепствовала чума. Каждый день она уносила жизни, но я без малейших опасений ухаживал за больными. Моя возлюбленная дивилась моему бесстрашию. И я поведал ей свою тайну и умолял, чтобы она позволила мне продлить ее земную жизнь.
«Твой чудесный цветок никогда не увянет, Атма, — говорил я. — Все бренно, но ты и я, а с нами наша любовь переживут гробницу фараона».
Однако она была преисполнена девичьей робости и воспротивилась.
«Во благо ли это? — вопрошала она. — Ведь это будет наперекор воле богов. Если бы великий Осирис пожелал продлить нам жизнь, неужели он не продлил бы?»
Нежными увещаниями я рассеял ее сомнения, и все же она не решалась.
«Это дело не шуточное», — говорила Атма. Она обдумает за ночь, а утром сообщит о своем решении. Уж одна-то ночь ничего не изменит. Она хотела молить Исиду, чтобы та укрепила ее в вере.
С упавшим сердцем, дурными предчувствиями и грустью я ушел, оставив ее со служанками. Утром после жертвоприношения я поспешил к ее дому. На ступенях крыльца меня встретила рабыня. «Госпожа больна, — сказала она, — очень больна». Обезумев от горя, я прорвался сквозь ряды телохранителей и по коридору побежал в покой Атмы. Она лежала на постели, голова застыла на высоких подушках, лицо было мертвенно-бледно, взгляд точно остекленел. На лбу горело воспаленное лиловое пятно. Я понял, что это печать смерти — отметина чумы.
К чему рассказывать об этом ужасном времени. Долгие месяцы я ходил как безумный, меня бросало то в жар, то в озноб, и тем не менее я не мог умереть. Араб в жаркой пустыне так не жаждет добрести до источника, как я жаждал смерти. Если бы яд или стальной клинок могли оборвать нить моей жизни, я вскоре отошел бы вслед за своей возлюбленной в страну, откуда нет возврата. Я пытался покончить с собой, но тщетно: проклятый эликсир не давал мне умереть.
Однажды ночью, когда я, ослабевший и утомленный, лежал в постели, ко мне в покой вошел Пармес, жрец храма Тота. Он стал передо мной, освещенный лампой, и я заметил, что у него в глазах блестит безумная радость.
«Почему ты дал Атме умереть? — спросил он. — Почему мне ты ввел жизненный эликсир, а ей нет?»
«Я опоздал, — ответил я. — Ах, да, ты ведь тоже любил ее. Ты мой друг по несчастью. Как ужасно, что нам суждено прожить многие века, прежде чем мы встретим ее в загробном мире! Какие же мы были безумцы, что бросили вызов смерти!»
«Говори, говори! — злобно усмехнулся он. — Речи ты говорить умеешь. Слушать тебя — только время терять».
«Ты о чем? — вздрогнул я и привстал с постели, опершись на локоть. — Очевидно, мой друг, от горя у тебя помутился разум».
У него на лице промелькнула злорадная усмешка, и он забился в корчах, словно бесноватый.
«Знаешь, куда я иду?» — спросил он.
«Куда?»
«Я иду к ней. Она лежит в дальней гробнице за городской стеной, в том месте, где растут, обнявшись, две пальмы».
«Зачем ты туда идешь?» — спросил я.
«Умирать! — вскричал Пармес. — Умирать! Меня больше не связывают земные путы».
«Но в твоей крови эликсир», — возразил я.
«Я могу от него избавиться, — ответил он. — Я нашел сильный яд, который уничтожает эликсир жизни. Он уже у меня в крови, через час я уйду из этого мира и соединюсь с Атмой. А ты останешься здесь».
Я внимательно вгляделся в Пармеса и понял, что он говорит правду. Его горящие глаза подтвердили, что эликсир больше над ним не властен.
«Но ведь ты дашь и мне этот состав!» — воскликнул я.
«Никогда!»
«Молю тебя мудростью Тота и величием Анубиса!»
«Все твои мольбы напрасны», — жестко проговорил он.
«Так я сам составлю этот раствор!»
«Тебе это не удастся; да, я его получил, но по чистой случайности. В него входит один компонент, но тебе никогда не догадаться, что это. То, что осталось от жидкости, я заключил в перстень Тота, но никто никогда больше не сможет ее получить.»
«В перстень Тота! — повторил я. — А где же он, перстень Тота?»
«Этого ты тоже никогда не узнаешь, — ответил он. — Да, ты победил меня, она подарила свою любовь тебе. Но кому досталась конечная победа? Я ухожу к ней и оставляю тебя здесь — влачи это горькое земное существование. А я разорвал свои цепи! Прощай, мне пора!» — Он быстро повернулся и бросился прочь.
Утром в городе стало известно, что жрец Тота умер.
После этого я затворился в своей лаборатории. Я должен, должен найти это сложное соединение, сила которого столь велика, что уничтожает действие моего эликсира. С рассвета и до полуночи я проводил опыты среди стеклянных сосудов и горнов. Более того, я взял все папирусы и алхимические сосуды жреца Тота. Увы, они не просветили меня.
Порой мне казалось, что я вот-вот уловлю намек, случайно оброненное им слово вызывало бурные надежды, но ни одна надежда не сбывалась. И все же я месяц за месяцем трудился, как одержимый. Когда я чувствовал, что впадаю в малодушие, я шел к гробнице возле пальм. И там, стоя возле саркофага, в котором покоилась земная оболочка той, чья красота сияла подобно редкой драгоценности и была украдена смертью, я чувствовал, что моя возлюбленная рядом, она успокаивает меня, и я шептал ей, что соединюсь с ней, если только смертный ум сумеет разгадать тайну.
Пармес сказал, что заключил свой состав в перстень Тота. Я помнил это украшение. Массивный обруч, сделанный не из золота, а из более редкого и тяжелого металла, который добывают в копях на горе Харбал. Называется он платина. В платину, помнится, оправлен полый кристалл горного хрусталя, в него можно налить жидкость — довольно много капель. Пармес вряд ли скрыл свою тайну в металле перстня из одной только платины, таких в храме великое множество. Не вернее ли предположить, что эта бесценная жидкость запечатана в полость кристалла? Едва я пришел к этому заключению, как наткнулся в папирусах Пармеса на фразу, которая ясно подтверждала мою догадку: значит, какое-то количество его состава все еще существует на свете.
Но как найти перстень? Когда Пармеса готовили нести к бальзамировщику, на его руках перстня не было. Я специально расспросил тех, кто участвовал в процедуре. Не было его и среди вещей умершего жреца. Тщетно я обыскивал все комнаты и залы, где он работал или молился, тщетно заглядывал во все шкатулки и вазы, которые ему принадлежали, тщетно осматривал все его вещи. Я даже просеивал песок в пустыне в тех местах, где он любил прогуливаться; но как я ни бился, все мои труды были напрасны, перстень Тота исчез без следа. И все же мои усилия могли бы увенчаться успехом, не случись непредвиденной беды.
Египет воевал против гиксосов, и все наше войско с полководцами, лучниками и всадниками погибло в песках. Как саранча в засушливое лето, на нас напали кочевые племена. От пустыни Шур до великого Соленого озера что ни день лилась кровь, что ни ночь полыхали дома. Аварис служил оплотом Египту, но сдержать натиск варваров не удалось. Город пал. Правитель и его воины сложили головы, а меня и многих моих сограждан взяли в рабство.
Долгие годы пас я скот на великих равнинах Евфрата. Умер мой хозяин, состарился его сын, а я оставался по-прежнему неуязвимым для смерти. Наконец, бежав на быстроногом верблюде, я вернулся в Египет, захваченный и заселенный гиксосами. В стране правил их царь. Аварис, сожженный, лежал в руинах, а от великого храма Осириса остался лишь неказистый курган. Гробницы были разграблены, все памятники разрушены. От могилы Атмы не осталось и следа. Она исчезла в песках пустыни; исчезли и пальмы, по которым можно было определить место захоронения. Храм Тота и папирусы Пармеса либо погибли, либо, расхищенные, потерялись в далеких пустынях Сирии. Искать их было бесполезно.
С той поры я расстался с надеждами отыскать кольцо или же найти состав яда. И решил дожить отпущенные мне века, вооружась терпением, в ожидании, когда наконец эликсир прекратит свое действие. Как вам понять, что за страшная вещь время! Как понять это вам, знающим только узкий путь, который начинается от колыбели и кончается могилой. Я на себе испытал, что такое долголетие, проплыв по всему потоку истории человечества. Я был стар, когда пала Троя. Я был очень стар, когда в Мемфис приехал Геродот. Я был уже глубокий старец, когда миру был дан Новый Завет. Так я дожил до сегодняшнего дня, и в крови моей по-прежнему разлит проклятый эликсир, хранящий меня от того, чего я всею душою жажду. Теперь наконец мои страдания подошли к концу.
Я объездил все страны, я жил среди разных народов. Нет такого наречия, которого я бы не знал. Я выучил все языки мира, чтобы скоротать докучное время. Нет нужды говорить вам, как медленно оно текло: долгий рассвет современной цивилизации, страшное средневековье, мрачные времена варварства. Все это прожито, все позади. И все это время не было ни одной женщины, на которую я смотрел бы глазами любви. Атма знает — я остался ей верен.
По обыкновению, я прочитывал все, что писали ученые о Древнем Египте. Мое жизненное положение менялось: иногда мне сопутствовало богатство, иногда бедность, но я всегда изыскивал средства купить нужные мне журналы. Девять месяцев назад я был в Сан-Франциско и там прочел статью о раскопках в окрестностях Авариса. Сердце мое готово было разорваться от радости. Я прочел, что археологи принялись исследовать недавно найденные гробницы и одна из них оказалась не вскрыта. На ней обнаружена надпись, которая удостоверяет, что в саркофаге покоится дочь городского правителя, умершая при жизни фараона Тутмоса. Я прочел также, что при вскрытии саркофага в нем нашли платиновое кольцо с хрусталем. Оно лежало на груди погребенной. Вот куда Пармес спрятал кольцо Тота. Да, он справедливо утверждал, что кольцо неприкосновенно, ибо нет такого египтянина, который захотел бы запятнать себе душу святотатством. Египтянин никогда не осмелился бы даже сдвинуть крышку саркофага, в котором погребен его друг.
В тот же вечер я уехал из Сан-Франциско и через несколько недель был в Аварисе, если, конечно, руины и груды песка могут именоваться великим городом. Я поспешил к французам, которые вели раскопки, и осведомился о кольце. Оказалось, мумию и кольцо увезли в Каир, в Булакский музей. Я поехал в Булакский музей, но там мне объяснили, что саркофаг пароходом отправили во Францию, в Лувр. Я последовал в Лувр и здесь наконец обнаружил саркофаг с телом Атмы и кольцо, которое я искал почти четыре тысячелетия.
Но как завладеть ими? Случайно выяснилось, что музею требуется служитель. Я пошел к директору и убедил его, что обладаю обширными знаниями о Египте. В порыве нетерпения я наговорил ему много лишнего. Он заметил, что мне скорее подойдет профессорское кресло, нежели должность консьержа, так как ученость моя превосходит его. Лишь благодаря умышленным погрешностям я внушил ему мысль, что он переоценил мои познания. Таким образом я получил разрешение перенести свои вещи в эту комнату. Это первое и последнее мое ночное дежурство.
Такова моя история, мистер Ванситарт Смит. Человеку с вашим умом не понадобится дополнительного разъяснения. По странной случайности вы увидели сегодня ночью лицо женщины, которую я любил в те далекие времена. В витрине хранится много колец с хрусталем, и мне пришлось определять, которое из них платиновое. С первого взгляда на камень в оправе я понял, что в нем заключен яд и что теперь я наконец смогу избавиться от проклятого долголетия, которое для меня хуже самой дурной болезни.
Мне нечего больше добавить. Я высказался и облегчил себе душу. Вы можете предать мою историю огласке или, напротив, держать ее при себе, как вам будет угодно. За вами выбор. Должен я был хоть как-то загладить свою вину перед вами, ведь этой ночью вы были на волосок от гибели. Я был доведен до отчаяния и готов ко всему ради достижения своей цели. Если бы я заметил вас до того, как нашел кольцо, то вонзил бы клинок не раздумывая, и вы вряд ли смогли бы оказать мне сопротивление или позвать на помощь. Вот дверь. Она ведет на улицу Риволи. Спокойной ночи, прощайте.
Англичанин вышел и обернулся. На мгновение сухощавая фигура египтянина Сосры застыла на пороге. Затем дверь захлопнулась, и в ночной тишине проскрежетал засов.
На второй день после возвращения в Лондон Джон Ванситарт Смит прочел в «Таймсе» короткое сообщение из Парижа.
Минувшим утром в главном Египетском зале музея полотеры обнаружили труп одного из служителей. Он лежал на полу, обняв мумию. Объятие было таким крепким, что руки с трудом расцепили. Одна из витрин с ценными кольцами оказалась вскрытой. Администрация полагает, что служитель хотел продать экспонат какому-нибудь частному коллекционеру и, видимо, умер от сердечной недостаточности в момент, когда тащил мумию. Говорят, что он был человек неопределенного возраста, с причудами, и не имел родственников, так что его драматическая безвременная смерть не вызвала ни у кого скорби.