Тридцать шесть человек, теснящихся на ста восьмидесяти кубических метрах жилой площади: переведенная таким образом в цифры, жизнь на «Ириде» не обещала особого комфорта. Не успел я забросить свой скудный багаж в тесноватую каюту, которую делил с Луисом и Морьером, как последний предложил:

— Пойдемте на мостик. Мы не пилоты, конечно, но вполне можем поприсутствовать при отлете в качестве обычных зрителей.

Мостик, то есть командный пункт, разместившийся в возвышавшемся над кораблем прозрачном куполе, представлял собой единственный более-менее просторный отсек корабля.

Тем, кто находился в самой «Ириде», ее взлет едва ли мог показаться зрелищным. Урчание двигателей если и было более шумным, чем урчание автомобильного двигателя, то совсем не намного. Незначительное ускорение поддерживало на борту судна почти обычную силу тяжести. Вначале казалось, что поверхность Теллуса удаляется медленно, затем — все быстрее и быстрее. Через несколько минут небо практически потеряло всю свою окраску, но полюбоваться столь часто описываемым великолепием звезд на черном бархатном фоне я не смог: купол был недостаточно прозрачным, да и в любом случае, окружающее освещение командного пункта позволяло мало что увидеть снаружи.

Зато наше внимание привлекло другое зрелище: по левому и правому борту (как выражался Баркли) сияли Гелиос и Соль; над нами, красноватая со стороны Соля и сверкающая голубоватой белизной со стороны Гелиоса, висела Феба; наконец, прямо у нас под ногами, выглядывая из-за диска, теперь полностью видимого с Теллуса, находилась Артемида. Что касается Селены, то она представляла собой пурпурный диск, наполовину окруженный золотой каймой и расположенный на несколько градусов ниже Гелиоса. Руденко, несчастный землянин, которого его единственная луна и единственное же солнце не приучили к подобной феерии, от восхищения на какое-то время потерял дар речи.

Казалось, планета медленно опрокидывается под нами: «Ирида» уже начала выписывать длинную изогнутую траекторию, которая должна была вывести ее с другой стороны Теллуса поближе к Артемиде. Вскоре, перестав быть видимым сквозь облачную гряду, исчез за горизонтом северный материк. Поверхность экваториального материка от нас скрывал пояс туч.

На то, чтобы добраться до Артемиды и выйти на орбиту, у нас ушло двадцать девять часов. Все это время я старался как можно реже покидать купол, затемненным окнам которого едва удавалось смягчать сияние Гелиоса.

Это был последний вылет «Ириды» перед окончательным отбытием на Арес. Мы сделали несколько оборотов вокруг Артемиды, снимая поверхность огромного спутника на кинопленку. Мы уже знали, что этот спутник обладает довольно плотной и облачной атмосферой. Даже со столь близкого расстояния детали не удавалось разобрать со всей четкостью: невозможно было выявить хоть какой-то намек на жизнь. К тому моменту, как Руденко подал сигнал к возвращению, мы собрали для астрономов крайне скудные данные.

«Ирида» опустилась на взлетно-посадочную площадку Униона (отныне именуемую «центральным астропортом Теллуса») в полдень 8 февраля: шесть дней, проведенные на борту, превратили нас в обученных астронавтов... По крайней мере, мы сами на это надеялись!

Последний общий технический осмотр корабля позволил нам взять три выходных дня. По приглашению Баркли высшее руководство отправилось провести эти последние каникулы в имении, которым американец располагал в Новой Франции, на берегу Везера. Отсутствовал лишь Этранж, которого задержала на корабле его работа.

Тогда-то я и познакомился поближе с семьей Баркли. Этот лейтенант-подводник был весьма примечательным персонажем. Сын американского инженера и француженки, он состоял в далеких родственных связях с моей семьей, так как его мать, урожденная Соваж (как и моя прабабушка), была кузиной моей тети Мартины. Помимо обширных владений, он унаследовал от своих французских предков аристократические манеры и страсть к астрономии. Но в его жилах текла также и норвежская кровь — отсюда и любовь к морю и приключениям. По возвращении из очередного плавания он спешил на свои земли, чтобы вернуться там к жизни $еп-йетап-фагтег. Наш теллусийский морской флот не слишком строго подходит к ношению униформы, и потому на борту он часто ходил в брюках для верховой езды и сапогах, что выглядело весьма живописно.

Его женой был некая Де Кермадек, чистая бретонка, дочь, внучка и правнучка моряков: ее прадед во времена Катаклизма командовал «Сюркуфом». Во время продолжительных отсутствий мужа она чрезвычайно эффективно управляла родовым имением, тоже немало времени проводя в седле.

Как ни странно (а может, то был результат далеких прародительских симпатий?), она буквально покорила Луи: все три эти дня наш математик-дипломат постоянно был гладко выбрит. Быть может, надеялся приобщить ее к делу роялистов... кто знает?

Я должен признаться, впрочем, что лично меня занимало нечто другое. Этому «нечто» было двадцать три года, у него было серо-зеленые глаза и светлые волосы. Это «нечто» звали Жаклин Баркли: то была младшая сестра лейтенанта. Она только что окончила исторический факультет и приступила к написанию диссертации о начальном периоде политической жизни на Теллусе. Можно сказать, я нашел в ней родственную душу!

Эти дни прошли как сон.

12 февраля «Ирида» взяла курс на Арес. Планета снова была в положении противостояния с Теллусом: путешествие длиной в восемьдесят шесть миллионов километров должно было продлиться тридцать два дня. Мы были полны решимости раскрыть тайну тех, не поддающихся расшифровке посланий на азбуке Морзе, которые с августа продолжали поступать к нам каждые восемь часов и двадцать восемь минут.

Я уже привык к прелестям навигации с незначительным ускорением: спустя несколько минут после вылета я покинул мостик, чтобы немного поспать в своем закутке-каюте.

Через четыре часа меня разбудил громкоговоритель, расположенный рядом с моей подушкой: Руденко объявлял, что мы переходим на космическую скорость. Мы находились 68ООО м от Теллуса: наше ускорение должно было уменьшаться до тех пор, пока скорость не стабилизировалась бы на уровне нашей крейсерской скорости тридцать километров в секунду. Легкое ощущение силы тяжести, которое я все еще испытывал, когда ложился спать, уже значительно уменьшилось[34]. Чувствуя, что меня немного тошнит, я снова уснул.

Бежали дни, очень монотонные для нас, пассажиров, чье единственное развлечение заключалось в том, чтобы «подняться» в командный пункт для созерцания Теллуса и его лун. Планета заметно удалялась: на четвертый день ее видимый диаметр был уже меньше одного градуса. Невооруженным глазом больше ничего уже различить было нельзя.

Чтобы ускорить свое обучение в качестве «терролога», я часто навещал наших трех русских, извлекая из них максимум информации о Земле. В остальное время я спал, болтал или пытался, как и все, поддерживать себя в этой невесомой среде в хорошей физической форме с помощью специальных упражнений.

Кроме того, в определенные часы мы слушали радиопередачи унионского «Космического центра», где специально для нас был установлен мощный передатчик. Таким образом мы получали те или иные новости общего или личного характера; иногда нам даже ретранслировали какой-нибудь спектакль. Кроме того, благодаря нашей направленной антенне, мы могли отвечать на сообщения, но мы знали, что по мере удаления эта возможность будет становиться для нас все менее и менее доступной. Достигнув окрестностей Ареса, мы все еще будем в состоянии принимать, но сами сможем передавать только для радиотелескопа в Больё.

$ $ %

Как-то раз я находился на палубе с Руденко и несколькими другими членами экипажа, когда прозвучал сигнал тревоги. Как обычно, это была лишь тренировка: отвечавший за поддержание корабля в надлежащем состоянии и безопасность Баркли развил поразительную активность. Морьер проворчал:

— Похоже, он и сейчас полагает, что находится на подводной лодке! Носится так, словно в любую секунду ожидает шторм или атаку гигантских кальмаров...

Именно в этот момент появился американец:

— Вероятно, вы преисполнены непоколебимой уверенности в своем парашюте, Морьер. В тот день, когда вы решите воспользоваться им здесь, я буду рад проводить вас к шлюзу. А пока же, господа, извините, но правила предписывают вам надевать космические скафандры в течение трех минут после сигнала тревоги.

— Ну, что я вам говорил! — воскликнул Морьер, смеясь. — Скафандры: это действительно подводная лодка!

— Смейтесь, господа, смейтесь, — сказал Руденко, — но я бесконечно восхищаюсь Баркли. Вы и представить себе не можете, как сильно «Ирида» отличается от звездолетов земного флота. Наши земные корабли представляют собой такое чудо робототехники и автоматики, что экипажу нет нужды постоянно думать о нормальном функционировании всех систем и безопасности. Мы полностью полагаемся на компьютеры. Лично я, в отличие от Стива, подобную неусыпную бдительность постоянно проявлять не смог бы!

Так проходили дни. Повторявшиеся по двадцать раз банальные шутки помогали преодолеть мелкие трения, порождаемые теснотой и скукой. Несмотря на беспокойство Баркли — или, возможно, благодаря его бдительности, — каких-либо серьезных инцидентов не происходило. Этранж и его команда сработали восхитительно: «Ирида» была хорошим кораблем. Инженер излучал радость: все его механизмы работали безупречно.

Наконец Арес стал не просто обычной очень яркой звездой: на двадцать третий день уже можно было различить невооруженным глазом видимый диаметр, тогда как Теллус постепенно уменьшался. Еще спустя шесть дней «Ирида» начала снижать скорость. Мы были менее чем в пяти миллионах километров от цели. Бортовые приборы позволяли нам разглядеть планету во всех деталях. Два ее крупных спутника казались полностью лишенными жизни, третий был чуть больше огромной скалы, но в разрывах облачной атмосферы самого Ареса были видны как минимум два материка и обширные океаны.

Естественно, мы производили прослушивание во всех радиодиапазонах, в которых работали наши приемники. Казалось, пространство насыщено радиопередачами: это была какофония, невероятный концерт сигналов всех форм, к сожалению, непонятных. Сантиметровые волны были перегружены не меньше, однако нам несколько раз удалось обнаружить то, что мы сочли радиолокационными импульсами. Но в основном мы принимали земные сообщения, зашифрованные азбукой Морзе. Их периодичность осталась прежней, продолжительность составляла всё те же несколько секунд, но интенсивность стала поразительной: очевидно, передатчик находился где-то совсем близко.

«Ирида», наконец, остановилась на расстоянии около 100 000 километров от планеты: тяга двигателей идеально уравновешивала притяжение Ареса, и мы вновь испытали слабое, но приятное ощущение силы тяжести, тогда как наш корабль оставался почти неподвижным в пространстве. Мы занялись наблюдением.

Руденко переживал примерно те же эмоции, которые испытал двумя годами ранее на «Смоленске». Бортовые документы с его старого корабля, к сожалению, были уничтожены, но отыскать уже открытые русскими искусственные спутники оказалось нетрудно. Они перемещались по самым разным орбитам, на самом разном расстояния от планеты. Довольно быстро мы насчитали их двадцать, но, наверняка, были и другие. Естественно, они возникали лишь на экране радиолокатора, а в наших лучших оптических приборах представали лишь в виде светящихся точек.

Вскоре один из этих спутников привлек наше внимание. Проходя по почти круговой орбите радиусом в 50 000 километров, при приближении к нам он выдавал чрезвычайно сильное радиолокационное эхо, — судя по всему, он был весьма крупный.

Наш командир слегка удивился:

— Странно. Не помню, чтобы видел этот большой спутник два года тому назад. Однако же он и сейчас вполне заметен, а тогда мы находились еще ближе к планете.

— Возможно, он самый младший в семье, — предположил Морьер. -Жители Ареса могли запустить его уже после вашего тут прохода.

Он и сам не подозревал, как близок к истине, и все же он ошибался.

Приближаясь к Аресу, мы, естественно, попытались определить точное происхождение передаваемых с помощью азбуки Морзе сигналов. При такой их интенсивности установить направление передатчика было проще простого, и мы заметили, что оно периодически меняется, как если бы источник вращался вокруг планеты.

Вскоре стало очевидно, что орбиты этого источника и большого спутника совпадают. Получалось, передачи шли оттуда: «новеньким» был спутник, размещенный тут несколькими месяцами ранее земной экспедицией. «Самым младшим» в семье оказался лжебрат!

— Давайте взглянем на него поближе, — предложил Луис.

— Что-то мне не сильно этого хочется, — проворчал Руденко. — Мы полагаем, что это земной спутник, но можем и ошибаться. И если это спутник Ареса, то предыдущего приема мне вполне хватило. Чудо, которое спасло нас на борту «Смоленска», может не повториться. Мы не знаем, какова дальнобойность тех снарядов, которыми могут по нам ударить, так что лучше сохранять комфортный запас безопасности.

— Как далеко вы были от Ареса, когда ваш аппарат был поражен?

— Насколько я помню, примерно в десяти тысячах километров.

— У меня есть для вас предложение, — сказал Морьер. — Позвольте мне взять шлюпку и двух добровольцев. Я подойду к спутнику на расстояние, достаточное для удобного его осмотра. «Ирида» же так и останется в 40 000 километров от планеты.

— А вы справитесь с управлением шлюпкой?

— Благодаря нашему другу Баркли мы все теперь — искусные штурманы. И это я еще даже не вспоминаю аварийно-спасательные тренировки, которыми он нас изнурял! Я мог бы провести ее с закрытыми глазами.

Крошечный спасательный корабль, который мы назвали «шлюпкой», в случае аварии мог взять на борт с десяток человек и самостоятельно сесть на поверхность ближайшей планеты. Но в открытом космосе, благодаря высокой маневренности, шлюпка становилась идеальным разведывательным аппаратом. Морьер и два его спутника отправились на ней к спутнику. Мы отслеживали его продвижение по радио, но он захватил с собой и телевизионную камеру, чтобы послать нам изображения спутника крупным планом. На то, чтобы достичь точки, в которой он хотел расположиться в ожидании прохождения своей «цели», у него ушло минут сорок.

Мы, со своей стороны, следили за развитием событий из командного пункта «Ириды», залитого красным светом Соля. Когда радар шлюпки засек приближение спутника, я разговаривал с Баркли. Тут же наступила тишина. Но Морьер, столь многословный прежде, теперь был весь в действии: до нас лишь долетали короткие приказы, которые он отдавал своим людям. Необходимо было изменить траекторию движения шлюпки таким образом, чтобы она пошла параллельно орбите спутника. Руденко записывал эти курсы и скорости на консоли бортового компьютера, и я видел, как он с довольным видом кивает: судя по всему, слова десантника о том, что он легко сумеет управлять шлюпкой, не расходились с делом.

После еще одной серии поправок Морьер заявил, что удовлетворен.

— Отлично, теперь можно и взглянуть. Джонс, продолжай наблюдать за радаром: предупредишь меня, если мы уйдем слишком далеко в сторону. Дэвис, лови камеру и начинай снимать спутник. О’кей, вот так... Эй, вы, на борту... как там картинка?

Наши взгляды переместились на группу мониторов, расположенных над экранами управления приборной панели. Один из них показывал нам Арес в естественных цветах, другие — Гелиос и Соль в ложных цветах. Но тот, который был подключен к камере Морьера, пока что демонстрировал нам лишь фон черного неба, на котором были видны несколько ярких точек.

— Картинка вроде та, — сказал капитан. — Но спутник совсем не видно. Вы все еще слишком далеко. Попробуйте увеличить изображение.

— Нет смысла: это ничего не даст. Командир, вы позволите мне приблизиться до тысячи метров?

— Разрешаю до тысячи метров.

— Понял вас. Сейчас сделаем.

Морьер выпустил новую серию «векторов» для Джонса, и вскоре мы увидели на экране, что одна из ярких точек начала увеличиваться в размерах. Она приняла неправильную форму, но, несмотря на все попытки увеличения, различить какие-либо детали нам никак не удавалось.

— Мы всё еще слишком далеко, — сказал Морьер. — Позвольте мне подойти до двухсот метров.

Руденко несколько секунд помолчал, затем кивнул.

— О’кей, Морьер, давайте. В конце концов, если это земной спутник, полагаю, система самообороны настроена на срабатывание лишь в случае приближения к нему менее чем на сто метров.

На этот раз картинка стала намного более четкой: мы отчетливо увидели огромные панели солнечных элементов, отходивших лучами от внушительных размеров центрального ядра, утыканного антеннами и прочей не поддающейся распознания аппаратурой. Весь этот комплекс делал полный оборот вокруг собственной оси менее чем за минуту. Командир воскликнул:

— Спутник-маяк наблюдения типа II.N. 820. Это классическая модель для наблюдения за враждебной окружающей средой и связи на очень больших расстояниях. Он весь автоматический и может работать на солнечной энергии, хотя есть и плутониевый источник энергии. Четыре года тому назад я сам разместил подобный неподалеку от Титана.

— Что ж, вот мы всё и прояснили, — заметил Луис. — Земляне прилетали сюда для его установки в конце августа прошлого года. Судя по всему, его предназначение — следить за Аресом и держать их в курсе всего, что там происходит.