Она улыбалась и говорила:

— Итак… Майкл… Мой дорогой и прекрасный Майкл. Мой любимый. Любовь моей жизни. Мне думается, что теперь мы можем немножко побеседовать. А после этого мы посмотрим, не найдется ли в этом ящике места еще кое*для кого. Даже если этот кто–то и окажется таким большим, как вы, мой милый.

Думал я быстро. В первую минуту почему–то вспомнил о Старике и попытался представить себе его впечатление, если бы он явился свидетелем этой интересной сцены. Что бы он сказал по этому поводу? Был бы он в состоянии выразить свои чувства адекватными словами?

Несмотря на весь свой угрожающий характер, ситуация оказывалась для меня далеко не ясной. Прежде всего, что у нее было в руке? Надо было выждать, пока колеблющийся свет фонаря не даст мне возможность точно определить систему оружия, нацеленного мне в грудь. Если это действительно газовый пистолет, то шансы мои не так уж безнадежны, особенно если он заряжен препарированными мной и Элисон патронами.

Что касается Фриби, то надежд на него возлагать, видимо, не приходилось. Он должен будет ждать меня у дома.

Тем временем, выждав окончание монолога Бетины, я сказал:

— Так–так… Бегина… Неплохой сюрпризик, не так ли? Прямо прелесть! — Я улыбнулся ей. — Представляю себе, — продолжал я, — как вам должно быть смешно.

— Еще бы, — проговорила она. — Я нахожу положение весьма забавным.

Я промолчал и внимательно вгляделся в нее. Теперь она казалась совсем иной. Я заметил высоко поднятые скулы, особое мерцание в глазах, жесткую складку в уголках рта. В чертах ее лица проглядывало нечто упрямое, надменное и даже свирепое, нечто такое, что достигалось специфической тренировкой всех женщин — сотрудниц Внешнего отдела гиммлеровской разведывательной службы. Длительная работа в этом отделе накладывала особую, едва уловимую глазом печать на лица.

Сделав небольшой поклон и по–прежнему улыбаясь, я проговорил по–немецки:

— Приветствую вас, моя госпожа. Вы прекрасная актриса, и мне доставит громадную радость перерезать вам при случае горло.

Она подарила мне очаровательную улыбку и сказала также по–немецки:

— Не сомневаюсь, что эту громадную радость испытаю все–таки я. Это будет исключительным удовольствием для меня! Что может быть приятнее, чем видеть вас умирающим! Поганая свинья!

Я пожал плечами.

— Отлично, моя прелестная, наивоспитанная Бетина. Итак, теперь мы прекрасно понимаем и знаем друг друга. И все, что вам остается делать, — это застрелить поганую, как вы изволили выразиться, свинью.

Она злобно улыбнулась.

— О, я сделаю это с наслаждением. У меня достаточный опыт в таких упражнениях. Только я еще не знаю, куда буду стрелять. Вероятно, в живот. Тогда смерть займет у вас некоторое время, а мне предоставит продление приятного зрелища.

Я зевнул и спросил:

— Не вы ли застрелили Кэрью? Полагаю, что это ваша работа.

— Ошибаетесь. Я бы с удовольствием это сделала, но честь ликвидации этой собаки выпала не мне. Это проделал другой. — Она как–то деланно засмеялась и затем продолжала: — Мне припомнилось наше забавное знакомство. Может быть, в последние минуты вашей дрянной жизни вам тоже будет интересно знать, как вы насмешили меня на площадке для гольфа?

— Не понимаю.

— И не знаете того, что я гналась за вами до самого Доркинга, а там меня крайне заинтриговал вопрос, что, собственно, вы можете делать на площадке для игры в гольф? Я с трудом тогда удержалась от смеха, наблюдая ваши неумелые попытки зацепиться ногой за скамью, после чего и последовала неуклюжая попытка падения и вывиха ноги. Прямое знакомство с вами тогда не входило в мой план, но и никаких возражений тоже не было. И в тот же день оказалось, что в вашей одурелой голове каким–то образом возникла глупая мысль относительно моей особы. Вы замыслили извлечь некую пользу от знакомства с очаровательной Бетиной Вейл. Надеялись понаблюдать, как ваши противники начнут проявлять особый интерес к вашей якобы сотруднице, и засечь и выявить их при этом. Просто поразительно, как мог такой умный план возникнуть в безмозглой голове, подобной вашей! Но мне было жаль вас, и я подумала, что будет весьма печально, если ваша бедная голова разочаруется в таком умном плане. И я полагаю, Майкл, что представление, устроенное мною в честь вашего плана, вполне было достойно вашей остроумной идеи. Не так ли?

— Что за «представление»? — спросил я, наполовину слушая ее, наполовину занятый своими мыслями.

— Это я выстрелила в окно своей спальни, готовясь к вашему приходу. Я уверена была в том, что вы примете мою инсценировку за блестящее подтверждение своего сверхумного плана по отношению ко мне. Ни минуты я не сомневалась в том, что ваши скудные мозги без колебаний приведут вас и сюда, в этот прохладный подвал. И наконец, я уверена в том, что вы уже успели заглянуть в ящик, на котором вы сидите. Не правда ли? — Я промолчал. Ее глаза, подсвеченные фонарем снизу, сверкнули, как у дьявола в преисподней, и она продолжала. — Действительно, вам явно не везло. События развивались для вас неудачно.

Она вздохнула и грациозно прислонилась спиной к косяку подвальной двери. При этом фонарь в ее руке дрогнул и на какую–то долю секунды оружие, особенно дуло, оказалось лучше освещенным. Да, это был газовый пистолет. Почти наверняка. Если это был именно тот, который находился в ящике в спальне Бетины, то сомнений не могло быть в том, что это газовый пистолет. В таком случае оставался вопрос о том, какими патронами он заряжен. Если Бетина не заметила, что этот пистолет и патроны к нему побывали в чужих руках, то особой угрозы он не мог представлять, а если заметила?.. Что ж… Газовые пистолеты употребляются не для убийства. Обычно ими глушат, и человек находится в обморочном состоянии в течение нескольких часов.

— Да, Майкл, сообразительность вам не присуща, — продолжала она. — Я твердо знала, что вы поверите в историю, которую я вам рассказала о несчастной Элисон. Знала, что если я вам скажу, что ей звонили и что она ушла, то вы немедленно отправитесь вслед за ней, чтобы выяснить, что случилось. Вы придете к этому дому и увидите место, где вы убили нашего несчастного товарища. Кстати, я даже рада тому, что вы его убили. Он был так глуп, что только мешал другим.

Она вновь деланно засмеялась.

Я ответил не сразу. Я как раз размышлял над тем, что бы сделал с этой гарпией, если бы имел шанс. Желание свернуть ей шейные позвонки было настолько сильно, что явно мешало думать. А думать надо было. И притом предельно быстро и четко. В данную минуту меня начала удивлять ее говорливость. Почему она так много болтала, вместо того, чтобы привести в действие свой пистолет?

Как можно спокойнее и нежнее я улыбнулся ей.

— Итак, Бетина, мы с вами в расчете. Я выбил из вашей компании вашего друга, а вы — Элисон Фредерикс. Мы с вами в данный момент квиты. Не так ли?

— О нет! Так я не думаю, милый мой начинающий что–то соображать Майкл! — Ее лицо застыло в странной улыбке.

— Послушайте, вы, глупая… Прежде чем мы покончим с вами, вы пока еще можете иметь некоторый шанс.

— Мы? Кто же это мы, хотела бы я знать? Полагаю, что вы не считаете себя больше участником этой игры, мистер Келле, такой умный, отважный, блестящий?

Она пожала плечами.

— Допускаю, что вы и Кэрью недурно придумали действовать под видом германских офицеров в Па–де–Кале в течение целого года. Должна признать, что это была неплохая работа. Но мне кажется, что в собственной стране вы не обладаете подобной изобретательностью и ловкостью.

— А мне кажется, что вы обладаете достаточным количеством мозгов, чтобы сообразить, что я и Кэрью действовали отнюдь не в одиночку. И в моем «мы» есть смысл. — Я сделал небольшую паузу и добавил: — Вы мне уже начинаете надоедать. Вы ничего не будете иметь против, если я закурю?

— Нет, мой дорогой. Но когда вы сунете руку в карман, позаботьтесь о том, чтобы вынуть только портсигар и зажигалку. Предупреждаю, что стрелок я неплохой и никогда не делаю промахов.

— Не беспокойтесь об этом, Бетина, в данный момент я бы не застрелил вас, если бы даже имел на то шанс. Вы мне еще понадобитесь.

Я вынул портсигар, закурил и спокойно пустил несколько дымовых колец в сторону гарпии.

— Удивляюсь, почему вы думаете, что можете так говорить? Или вы успели потерять чувство реальности, Майкл?

— Думаю, что это относится к вам.

Моя уверенность, казалось, несколько поколебала ее.

— Что же, собственно, вы имеете в виду?

— Только то, что у вас составилось неправильное представление о людях, дорогая моя.

— А именно?

— Элисон Фредерикс, например, вовсе не была такой глупой, как вы думали. Идя сюда, она по пути позвонила мне. Я тотчас вспомнил, что это за место и что за дом.

— И что же?

— А то, что меня удивляет ваша сверхсообразительность. Неужели вы действительно вообразили, что я явлюсь сюда один? Не можете же вы думать, что я настолько глуп?

— Разве? — Она презрительно хмыкнула.

— В данный момент дуло вашего пистолета направлено мне в грудь. Если вы нажмете на курок, то это будет мой конец. Но это будет и вашим концом, так как вы не сможете уйти дальше дверей этого дома. Мои люди находятся по обе стороны улицы.

Секунду–две о чем–то подумав, она медленно проговорила:

— Предположим, все, что вы сказали, правда… Хорошо. Но даже если все это верно, вы все равно будете убиты. И это главное.

Я предпринял иной ход:

— Не думаю. И вот почему. До тех пор пока я жив, вы имеете некоторый шанс добыть то, что так усердно ищете. — Она внимательно взглянула на меня. Я продолжал: — Вы пытались получить это у Сэмми, но не смогли. Вы предприняли целый ряд шагов, чтобы выяснить, где или у кого это находится. Но все оказалось тщетным. Теперь вы обратили все свое внимание на меня. Однако я не вижу ни малейшего смысла меня убивать, если вы хотите что–то найти. Такой безрезультатный опыт у вас уже был. Я имею в виду убийство Кэрью.

— Вы хотите сказать, что если я сохраню вам жизнь, то вы дадите то, что нам нужно? То, что мы хотим получить?

— Да. При определенных условиях. И это ваш единственный шанс.

— Ха–ха! — Она грубо захохотала. — Знаете, если бы вы это даже и сделали, то в настоящий момент это уже никакого интереса для нас не представило бы!

Я вновь передернул плечами.

— Мне уже надоело говорить с вами. Можете стрелять.

Она слегка пошевелилась, по–прежнему прислоняясь спиной к косяку двери, и, сопровождая свои слова странной улыбкой, сказала:

— Стрелять я буду тогда, когда мне это будет нужно. Пока мне доставляет удовольствие слушать вас, позволять вам рассуждать и строить догадки относительно того, когда именно я решу убить вас и как именно.

— Так. Выходит, что вы еще не окончательно решили застрелить меня? Возможно, вы примените по отношению ко мне иной способ?

— А почему бы и нет?

На ее лице вновь появилась улыбка, показавшаяся мне особенно отвратительной.

— Вы имели еще одного замечательного агента, — продолжала она. — Человека по имени Кресси. Возможно даже, вы помните его.

Я неопределенно пожал плечами.

— Этот Кресси был довольно приятным. И нельзя сказать, что он был неумен. Подобно вам и Кэрью этот Кресси также подвизался в роли немецкого офицера. Но ему удалось достичь большего, чем вам, мой дорогой

Майкл. С помощью подложных документов он сумел пробраться на ракетную экспериментальную базу на Балтийском побережье. Его достижение было выдающимся. Не правда ли, Майкл?

— Может быть.

— Но Кресси слегка поскользнулся. Совсем немножко. И это было роковым для него. Однако вас интересует продолжение истории Кресси?

— Да, меня интересовала причина гибели моего друга Кресси, но не в меньшей степени меня интересовала и причина не совсем понятного для меня странного поведения этой ведьмы. Зачем она тянула время? Чего она хотела добиться от меня? Может быть, хотела вырвать у меня какое–либо неосторожное слово, признание, указание? Может быть, подтверждение того, что Кресси действительно был наш?

— Я всегда всем интересуюсь, Бетина, исключая ваши рассказы о самой себе.

Она изобразила на лице гримасу.

— Ах вот как! Вы разочаровались во мне, дорогой Майкл? Но вы успеете еще больше разочароваться во мне, прежде чем я покончу с вами! А пока вернемся к нашему другу Кресси, который проделывал такую исключительную работу для вас в Пенемюнде. Так вот. Однажды ночью налет англичан был особенно тяжелым. Как вы знаете, им уже удалось раскрыть существование и местоположение ракетной экспериментальной базы. Поэтому и предпринимались некоторые меры по ее ликвидации. Ваш бедняжка Кресси в качестве капитана противовоздушной обороны нашей базы очень устал после длительного дежурства. После налета он отправился к себе на квартиру в деревянный домик в ряду подобных же домиков, соединенных общим полуподземным коридором. Он бросился одетым в кровать и, по–видимому, тотчас же крепко уснул. Я была там же. Я выслеживала другого шпиона — француза — и заглядывала во все домики, углы и щели, надеясь где–либо натолкнуться на него. Мы точно знали, что он находится где–то по соседству, вблизи. Заглянула я и в домик Кресси. Он спал, что–то бормотал себе под нос и тяжело ворочался. Я уже собиралась закрыть дверь и уйти, чувствуя некоторую неловкость оттого, что вынуждена нарушать отдых германского офицера. Но в эту минуту Кресси начал отчетливо говорить во сне. Догадываетесь, дорогой Майкл?

— Что ж здесь особенного?

— Не прикидывайтесь таким наивным. Так вот. Кресси заговорил на чистейшем английском языке! А таких способностей, по нашим данным, за ним не числилось!

— Так вот как был раскрыт Кресси, — подумал я с горечью. — Однако какую же цель преследует гарпия, рассказывая это мне? Возможно, беспредельный садизм побуждает эту змею оттягивать последний момент?»

Она продолжала:

— Как раз в этот момент англичане совершили второй заход. Грохот от наших зениток и взрывавшихся бомб был невероятный. Ваш Кресси зашевелился и начал, видимо, пробуждаться. У меня мелькнула неплохая мысль — не казнить ли мне самой английского шпиона. Тут же на месте. Это было бы недурно для меня. Я выхватила револьвер, но в следующую секунду пришла к заключению, что было бы более забавным перерезать ему горло. Так я и сделала. В то время, когда он еще не успел проснуться. Он еще спал. По крайней мере в первое мгновение… И вот теперь я думаю, не применить ли такую же технику и к вам.

— Мне кажется, — сказал я, начиная догадываться о назначении газового пистолета в руках садистки, — что вам будет нелегко перерезать мне горло, принимая во внимание то обстоятельство, что я нахожусь далеко не во сне.

— Не беспокойтесь. Способ я найду.

Я зевнул опять. Громко и довольно театрально.

— Одна вещь для меня совершенно очевидна, — сказал я, — и это то, что вам совсем не улыбается убить меня. Почему — я уже вам говорил. Дополню эти причины. Совершенно очевидно, что вами еще не найдена та вещь, которую вы так усердно разыскиваете. Вы полагали, что она находится у Сэмми Кэрью, но ошиблись. У Кэрью этой вещи не было. Эту вещь мог бы иметь я. Не так ли? Вы хорошо понимаете, что я могу ее иметь. Но, само собой разумеется, я не могу ее иметь при себе. Следовательно, убить меня — это напрасная трата времени. И я уверен, что все это вы уже давно решили. Прав я, дорогая Бетина?

Говорил я не очень складно, так как все мои мысли сосредоточились на подготовке к ослаблению возможных одурманивающих последствий выстрела из газового пистолета. Даже если в нем и находился один из препарированных мною патронов, то и в этом случае выстрел мог бы причинить вред, размеры которого я не мог предугадать. Важно было не упустить момент, вовремя вдохнуть в себя чистый воздух и отвернуть от прямого удара газовой струи лицо. Одновременно я прикидывал шансы преодолеть пространство в пять ярдов, отделявшее меня от выступа стены. Этот выступ находился слева от двери, почти рядом с немецкой чертовкой.

Секунду–две гарпия молчала, а затем слегка отодвинулась от косяка двери и прохрипела:

— Правы вы или нет, я не знаю. Но знаю, что вы паршивая английская свинья! И я застрелю вас или перережу вашу глотку…

Все последующее произошло в таком стремительном темпе, что впоследствии я лишь с большим трудом смог восстановить события.

Внезапно в доме раздался какой–то глухой грохот. Определить его характер или происхождение времени не было. Бетина вздрогнула, но мне это могло и показаться. И в ту же секунду она выстрелила. Но в эти доли секунды я уже инстинктивно рванулся за выступ стены. Я еще не успел подлететь к выступу, как моя правая рука взмахнула маузером. Свет исчез, а я, оглушенный, теряя сознание, осел у стены за выступом. Но сознание я не потерял, а если и потерял, то не более чем на какую–нибудь секунду.

Полулежа за выступом стены, стараясь не выпускать из рук револьвера, я напрягал все силы, чтобы овладеть собой и не растянуться беспомощно на полу. В воздухе стоял отвратительный запах углекислого газа в соединении еще с чем–то. Ноющая боль в голове и левом плече казалась невыносимой.

Оцепенев, я старался не делать ни малейшего движения, чтобы не обнаружить себя, и держал дуло револьвера направленным на дверь.

Кромешная тьма и абсолютная тишина окружали меня. Раз или два мне почудился звук, похожий на скрип половиц где–то в коридоре.

Я прислушался. Все было тихо.

Прошло некоторое время.

С большими предосторожностями я поднялся на ноги и, к своему удовольствию, почувствовал себя значительно лучше. Боль утихла. По–видимому, я был оглушен стремительным ударом о стену во внезапно наступившей темноте и к тому же затронут газовой струей. Но точно определить, был патрон препарирован или выстрел дал значительное отклонение от цели, то есть от моей головы, было довольно затруднительно, да теперь, собственно, и не нужно. Второй раз выстрелить она не успела. Почему? Во–первых, она могла заметить в моей руке маузер и предпочла погасить свой фонарь. Во–вторых, кажется, она была встревожена шумом наверху. Как для меня, так и для нее этот шум был, безусловно, неожиданным. Следовательно, сам по себе шум мог побудить ее поторопиться. Но что это был за шум? Как будто что–то бросили на пол или что–то обрушилось в доме.

Левой рукой я ощупал голову и сразу же обнаружил шишку с левой стороны. Ну что ж… Отделаться такой шишкой — этому можно было только радоваться.

Но где могла быть в данный момент Бетина?

Не исключено, что она могла находиться где–либо у двери или за дверью, выжидая благоприятный момент для повторения выстрела. Выдержки у этой бестии хватит. В любую секунду мог вспыхнуть электрический фонарь в ее руке. Какое–то время надо было выждать. За выступом я чувствовал себя довольно уверенно. Но Бетина могла находиться и в коридоре, заняв там еще более выгодную позицию. Все это не исключалось, хотя и было маловероятным, учитывая ее тревогу по поводу непонятного шума в доме. В таком случае она должна была покинуть дом немедля. Это всего вероятнее, однако следовало некоторое время выждать.

Прислонившись к стене, я внимательно прислушивался к тишине и размышлял о не совсем ясных для меня вещах. Какую же, в сущности, цель преследовала Бетина? Застрелить меня? Но зачем же тогда газовый пистолет? Возможно, действительно она намеревалась перерезать мне горло? Перерезать после того, как я буду парализован выстрелом из газового пистолета?

Бетина и ее друзья без колебаний убили Сэмми Кэрью и Элисон Фредерикс, и у них не могло возникнуть каких–либо колебаний, чтобы расправиться со мной. Но выстрел из газового пистолета мог только вывести меня из строя, и то на очень непродолжительное время. Скажем, часов на пять–шесть или немного больше. Конечно, в некоторых случаях может быть и смертельный исход. Но рассчитывать именно на это Бетина никак не могла. А что, если отбросить ее угрозу перерезать мне горло? В таком случае остается только одно предположение. Группа Бетины не имела намерения застрелить меня в данный момент, а следовательно, эта группа стремилась привести меня в недееспособное состояние на какой–то определенный период. Выходит, в этом случае я мог бы оказаться для них помехой в каком–то деле. И притом в самое ближайшее время. Но что это могло быть за дело? Никаких намеков на это у меня как будто бы не было.

Теперь я был более чем когда–либо убежден в том, что квартет усиленно стремился что–то разыскать. Квартет, состоявший из Бетины, тетушки, Джанины и белолицего, несомненно, был занят поисками чего–то, что, по первоначальным предположениям, находилось у Сэмми. Затем они пришли к заключению, что это не так. Раскрыв меня, они могли предположить, что это нечто могло оказаться у меня. В таком случае они могли попытаться обыскать меня. Газовый пистолет был бы для этой цели идеален. Ну а если нечто не было бы найдено при мне, то наиболее целесообразным для группы Бетины была надежда на то, что я, оставшись в живых, мог бы навести их на след. Пожалуй, эта версия была наиболее вероятной.

Так я размышлял, по–прежнему внимательно вслушиваясь в тишину.

Бесшумно вытащив из кармана зажигалку и подняв ее над головой, я на какие–то доли секунды высек свет.

Подвал был пуст.

Очень медленно, соблюдая все необходимые предосторожности, я вышел из подвала, поднялся по лестнице в коридор, еще некоторое время выждал в проеме одной из дверей и с удвоенной тщательностью принялся осматривать внутренние помещения.

Бетина, несомненно, ушла. Никакого намерения подстерегать меня у нее, очевидно, не было. Но в чем причина странного грохота? Случаен он или здесь находился еще кто–либо помимо нас?

Полуразгадку этой тайны я обнаружил в комнате, из которой одна дверь вела в кухню. Дверь эта была двустворчатой, и половинки открывались и закрывались в обе стороны. Но в комнате, закрывая одну из створок, были сложены двумя штабелями пустые ящики. Когда я осматривал эту комнату раньше, то заметил, что обе колонки этих ящиков возвышались до потолка. Они не помешали мне открыть вторую створку и осмотреть кухню. Теперь же возвышалась только одна колонка. Вторая рухнула, и ящики оказались разбросанными по полу. Развалиться колонка могла и сама по себе, но… она могла рассыпаться также и при легком нажиме на дверь со стороны кухни. И это правдоподобнее. Я прошел в кухню. Это было угловое помещение. Большое продолговатое окно выходило в сад, — а рядом с ним темнела дверь. Я нащупал рукой запор. На дверь была наброшена массивная щеколда. Не чиркая из предосторожности зажигалкой, я подошел к окну и ощупал его руками.

Разгадка обнаружилась тотчас же. Нижнее стекло было мастерски вынуто, и проход через окно в дом оказался свободным.

Но кто же это мог быть?

Пока ясно было, что неизвестный не принадлежал к обитателям этого дома. Внутреннее расположение в доме он знал плохо. И ясно, что он торопился.

В голову мне пришла мысль о Фриби, но, прежде чем строить какие–либо предположения, целесообразнее было бы просто связаться с ним.

Я прошел к двери, которая выходила на затененную сторону улицы, осторожно приоткрыл ее и внимательно оглядел тупик. Нигде не было ни души. Конечно, Фриби мог скрываться поблизости, что ему и было рекомендовано, и, для того чтобы привлечь его внимание, мне следовало бы показаться на открытом месте. Но из многочисленных темных и скрытых углов тупика за мной мог наблюдать и кое–кто из группы Бетины.

Притворив дверь, я вернулся в кухню, пролез через окно в сад, пересек его и через какой–то двор пробрался в параллельный Намюр–стрит переулок.

Улицы были безлюдны, и я медленно шел домой, вдыхая чистый ночной воздух и понемногу забывая о боли в плече и шишке на голове.

Было уже три часа ночи, когда я вернулся к себе. Первым долгом я направился в ванную, вымыл холодной водой лицо и голову и наложил на шишку компресс.

В гостиной я принялся смешивать виски с содовой, но, как только я взял в руки сифон, на глаза мне попался конверт, очевидно принесенный портье и заботливо прислоненный к вазочке на камине.

Вскрыв конверт, я обнаружил внутри еще один конверт и записку:

«Уважаемый мистер Келлс!

Я нашел этот конверт, адресованный вам, в водосточной канаве вблизи Малбри–стрит. Почтовый штамп на нем отсутствовал. Как вы можете сами заметить, на конверте в углу имеется написанная карандашом просьба к нашедшему отправить письмо почтой. Подумав, что это письмо, возможно, может иметь для вас некоторое значение, я решил немедленно отправить его вам с настоящей запиской.

Уважающий вас Джеймс Твейтс».

Отложив записку, я осмотрел конверт. Он был смят и испачкан в грязи. Карандашом на нем был написан мой адрес, а в углу — приписка:

«Величайшая просьба к нашедшему этот конверт отправить его почтой».

Я был поражен, как, пожалуй, никогда в жизни. Меня ошеломило то обстоятельство, что почерк, которым был написан мой адрес и приписка на конверте, был мне более чем знаком. Рука Сэмми! В этом не могло быть ни малейшего сомнения!

Не знаю, дрожали ли у меня пальцы, когда я вскрывал конверт. Внутри находилось три–четыре листка бумаги, вырванные, очевидно, из блокнота.

Забыв про виски, я принялся читать письмо, представлявшее шифрованную стенограмму. Такой тип записей обычно употреблялся мною и Сэмми.

Сэмми писал:

«Дорогой Мики!

Дело чертовски дрянное, не так ли? В данный момент я нахожусь в таком месте, из которого вряд ли выберусь. В прескверном исходе мало сомневаюсь. Прежде всего постараюсь кое–что объяснить. Я тщательно избегал тебя в той компании ввиду того, что там находилась женщина, которая внушала мне весьма обоснованные опасения. В этом, правда, я не уверен до конца, но мой опыт и инстинкт подсказывают, что эта женщина почти наверное с другой стороны. И я подумал, что самым лучшим в таком положении было бы не дать ей ни малейшего намека, никакой зацепки. За этим я старательно следил и был убежден, что ты это поймешь и не сделаешь даже попытки заговорить со мной о деле. Я не ошибся.

Моей единственной заботой было сообщить тебе свой адрес, чтобы на следующее утро мы смогли бы спокойно установить друг с другом крайне необходимый контакт.

Но этого не случилось.

После того как я покинул компанию, — а я думаю, что тебе там понравилось и при случае ты бы не возражал вновь туда попасть, — я проводил одну девушку домой и отправился к себе, думая о бутылке превосходного виски, ожидавшей меня дома. Однако кто–то успел превратить это виски в превосходную отраву. Даже будучи пьян, я смог это заметить, правда, к сожалению, уже после того, как осушил целый стакан этой гадости.

После этого сознание и память возвращались ко мне на очень короткие промежутки. Я что–то делал, где–то падал, куда–то пытался выйти, хватался за свой револьвер, даже стрелял, пытаясь привлечь внимание соседей к странным действиям каких–то людей в моей комнате, затем вновь падал под ударами по голове…

Одним словом, был какой–то кошмар, то ли во сне, то ли наяву. По–видимому, моя голова тщетно боролась с действием снотворного или одуряющего, которое было подмешано в мою бутылку виски.

В результате я не в состоянии точно и ясно припомнить действительную картину событий этой ночи. Сон и явь смешались в кучу.

Теперь о причине, по которой я снял комнату на Киннаул–стрит. Когда я вернулся в Англию, то по некоторым признакам буквально в первые же часы пришел к заключению, что кое–кто проявляет особый интерес к моей особе. Это был молодой человек с бледным лицом и претензией на наглую самоуверенность. Чуть позже, узнав, что он живет в одном из домов на Киинаул–стрит, я подумал, что для дела будет лучше, если я остановлюсь где–либо поблизости. Кстати, он же подсказал мне удобное помещение. Моя квартирная хозяйка женщина такого сорта, что кое–что она сможет тебе рассказать. У меня нет никаких данных, но мне кажется, что этой особой следовало бы заняться, особенно если этот бледнолицый окажется действительно персоной, требующей специального внимания.

Когда сознание ко мне вернулось и действие дурмана прекратилось, я обнаружил, что нахожусь в незнакомом помещении, в котором и пишу тебе эту записку.

В комнате высокое окно с железными решетками. По–видимому, я нахожусь на втором или третьем этаже. Изредка сюда доносится шум транспорта. Но трудно определить, откуда и с какого расстояния.

Теперь о главном. Так или иначе, буквально в самое последнее время мне удалось узнать следующее: одна из специальных групп Гиммлера находится здесь с заданием проследить полет и точность попадания «летающих снарядов», именуемых в Германии «Фау-2». Тебе они хорошо известны. В этой группе действуют две–три женщины и примерно столько же мужчин. Группа, повторяю, имеет весьма важное значение. Оно состоит в том, чтобы не только точно засекать место падения «Фау-2», но и немедленно передавать информацию об этом. Кому именно и по каким каналам они намерены передавать эту информацию на континент — мне неизвестно.

Теперь я убежден, что был весьма искусно приглашен в эту компанию и что там находились двое, а то и трое подозрительных людей. Напоминаю адрес квартиры, в которой состоялась эта вечеринка: Глан'стон Курт, Сент Джонс Вуд, 324. Хозяйка — миссис Маринет. То, что я принял приглашение туда, нельзя, ни в коем случае считать ошибкой. Но грубейшей моей оплошностью было то, что я не подготовился, как положено, к этой вечеринке и ничего не сообщил Старику. Я не представлял себе столь стремительных темпов. В этом я непростительно виновен, не сетую и, очевидно, расплачусь своей головой.

Если получишь это письмо, на что я мало надеюсь, то, помимо прочего, можешь начинать поиски среди всех присутствовавших у Маринет. Женщина, которой я так опасался, высокого роста, довольно красивая, с белокурыми волосами. Я бы сказал даже, слишком красивая, как бы искусственно красивая. Имени ее я не знаю. Повторяю, определенных данных против нее у меня нет.

Боюсь, что сведений, которые я сообщаю, окажется слишком мало, но все же убежден, что кое–что пригодится для розыска.

Очень сожалею также, что ничего не могу сообщить о людях, затащивших меня сюда. Никого из них я не видел с того момента, как ко мне вернулось сознание.

Однако я начинаю думать, что какую–либо зацепку ты сможешь разыскать на Киннаул–стрит. Вызывает подозрение то обстоятельство, что банда действовала, по–видимому, очень уверенно и спокойно, хорошо ориентируясь во внутреннем расположении дома без чьей–либо помощи изнутри. Ясно? И к тому же, где находилась в тот момент моя квартирная хозяйка? Если не дома, то мои выстрелы она могла не слышать, но где же она могла быть в такой поздний час, перед рассветом? Будь я на твоем месте, я бы весьма заинтересовался этой особой, на квартиру к которой я попал не случайно. В этом я теперь уверен.

Вчера я встретил того самого наглеца с бледным лицом. Он вертелся на углу улицы. Я заговорил с ним, и наша беседа закончилась в кафе, которое называется «Пучок перьев». Это на Малбри–стрит. Мы немного выпили. Должен сказать, что это весьма и весьма опасный тип. Учти, он знаком с моей хозяйкой. И учти, именно он, по сути дела, ввел меня в компанию Маринет.

Эти идиоты еще не успели очистить мои карманы, и у меня сохранился блокнот и, к счастью, конверт и карандаш. Я попытаюсь выбросить это письмо сквозь решетку. А вдруг кто–либо подберет и бросит в почтовый ящик! А если нет… ну, что ж…

Очевидно, банда поджидает, когда я приду в себя. Сомневаюсь, что мне удастся отсюда выбраться. Что ж, сам виноват. Желаю удачи, Мики.

Всегда твой Сэмми.

Р. S. В самые последние дни установил контакт с превосходным сотрудником. Она прибыла с континента. История длинная — она ее расскажет сама.

Она тоже была на вечеринке у Маринет. Контакт с ней для тебя крайне важен. Ее имя Джанина Грант, а ее адрес: Верити–стрит, 16. С.».

Я выпил виски с содовой, еще раз внимательно перечитал поразившую меня записку Сэмми и затем сжег ее.

Я ощущал крайнюю признательность к мистеру Твей–тсу, кто бы он ни был, за отправку письма Сэмми.

Закурив сигарету, я принялся ходить взад и вперед по комнате.

С самого начала это дело было весьма важным, крайне запутанным и напряженным. Никто с нашей стороны не сделал чего–либо стоящего, действительно полезного, хорошего. Но зато каждый из нас делал уйму больших и малых ошибок. Я, например, среди прочего, усердно охотился за Джаниной, растрачивал на нее ценное время. А как бы я смог продвинуть дело, если бы только знал, что она работает на нашей стороне!

Жизнь действительно полна сюрпризов!

Однако теперь многое прояснилось. Теперь более или менее ясно, что случилось с Сэмми. Кое–что известно о Джанине, хотя далеко не все. Теперь уже нельзя было сомневаться в характере деятельности тетушки, а тем более покойного белолицего.

Однако надо было понять состав компании и как можно быстрее кое–что сделать. В противном случае Старика может хватить апоплексический удар.

Прежде всего, разумеется, следовало установить контакт с Джаниной. Чем, собственно, она занималась? Откуда она появилась? Где и как связалась с Сэмми? Каковы были ее планы? Что ей известно о том «нечто», что, несомненно, разыскивает группа тетушки — Бетины?

Контакт с Джаниной — это первое дело, которое не терпит отлагательства.

После этого надо было посвятить во всю историю Фриби. Он достоин доверия и сможет гораздо больше сделать, зная существо и перипетии всей этой истории. Его помощь, в которой я все более нуждался, увеличится.

По отношению к Бетине следовало придерживаться крайней осторожности, не спуская с нее глаз. Она достаточно умна, обладает прекрасными актерскими способностями и может предпринять шаги, которые надолго поставят в тупик ее противников.

Помимо моей воли и желания в голове у меня то и дело возникали всевозможные планы сведения с ней счетов личного порядка. Все эти планы, разумеется, были легко осуществимы, но я их решительно и бесповоротно отбрасывал в сторону и гнал из головы. Преждевременная ликвидация этой змеи могла плачевно отразиться на ходе нашего расследования. Само собой понятно, что чувствам личного порядка не могло быть места, тем более что оставалась твердая надежда: эти устремления я с лихвой реализую в конечном итоге.

Я не сомневался в правдивости ее рассказа о Кресси. Именно она убила Кресси! Этому вполне можно было верить. Но кроме того, она знала его настоящее имя! Откуда и каким образом?

Кресси был у нас одним из лучших. Прекрасный лингвист, с острым умом и дьявольски крепкими нервами.

Я вспомнил ту ночь, когда мне и Сэмми впервые пришла в голову мысль о Кресси. В то время и я, и Сэмми носили форму двух убитых нами офицеров германской армии. Эти офицеры направлялись с Востока для прохождения дальнейшей службы на артиллерийскую батарею. Но «продолжать службу» на этой батарее было суждено уже нам с Сэмми — в их форме и с их документами. Однажды эту батарею посетил один из высших чинов артиллерии по имени Мейерейн. Он инспектировал нашу группу батарей перед своей поездкой в Пенемюнде на экспериментальную ракетную базу. Как только мы с Сэмми взглянули на него, так тотчас же переглянулись. Одна и та же мысль пришла нам в голову. Мейерейн был чуть ли не двойником Кресси. Тот же рост, тот же тип лица, та же походка.

Мейерейн оставался на батареях четыре дня. Этого было вполне достаточно для разработки нашего плана.

В ночь отбытия Мейерейна Кресси был сброшен на парашюте в условленное место.

Мы с Сэмми остановили в намеченном месте машину Мейерейна, прекратили его вредоносную деятельность на этом свете, а самого закопали в лесу, предварительно освободив его от документов и формы. Форма пришлась впору Кресси, и он, снабженный целым ворохом документов, отправился в Пенемюнде. Кресси знал полдюжины языков, и на немецком изъяснялся без малейшего акцента. В Пенемюнде Кресси Действовал с большим успехом до тех пор, пока его не раскрыла Бетина. Понятно, что деталей мы не знали.

Помимо прочего, Кресси мог обладать информацией, которую еще не успел передать нашим. Возможно, она никогда не достигнет нас.

Но пока что весьма зловещим фактом является то, что Бетина знала имя Кресси. Каким образом? На нем и при нем не было ни малейших указаний на то, что он не немец. Мы с Сэмми об этом весьма тщательно позаботились. Но тогда — каким же образом? Каким путем она дозналась?

Возможно, конечно, что служба Гиммлера имела здесь кого–то еще до появления Бетины. Этот кто–то мог раскрыть Кресси, точно гак же как они раскрыли Сэмми и меня.

Я затушил сигарету и подумал, что в этом деле еще уйма загадок, а пока надо хотя бы несколько часов отдохнуть. Устал я невероятно.

Но как раз в тог момент, когда я входил в спальню, зазвенел телефон.