Калейдоскопические картины ночной пирушки, смутно запечатлевшиеся где–то в глубине сознания, хаотически повисли между мной и потолком. На некоторых из этих весьма неясно вырисовывавшихся картин мелькали два лица. Одно из них определенно принадлежало Сэмми, а вот другое… Кому же принадлежало оно?.. Одно не подлежало сомнению: то была весьма и весьма привлекательная женщина. Но очертания ее прекрасного лица были слишком расплывчаты для того, чтобы я мог ее узнать… Впрочем, я не особенно и стремился это сделать, чувствуя себя весьма скверно после ночного гулянья. Мне вообще не хотелось ни о чем думать или что–либо делать.

Я вовсе не принадлежу к тому сорту людей, которые, будучи выбиты войной из привычной колеи, пытаются заглушить вином свою досаду, раздражение, скуку. Конечно, нет. Но человек, который, подобно мне, постоянно и притом в течение многих лет занят выслеживанием различных шаек гангстеров, бандитов, а теперь, в войну, и кое–кого посерьезней, такой человек, безусловно, имеет право на некоторую разрядку, на то, чтобы иногда ослабить постоянное напряжение своих сил и нервов. Иначе недолго вообще выбыть из строя.

Я лежал на спине и смотрел в потолок.

Непонятно почему, шея сзади ныла так, как будто я в течение целых суток перетаскивал железные балки. В глазах мелькали какие–то белесые пятна, а язык пересох, будто кто–то протер его наждачной бумагой. Чувствовал я себя преотвратительно.

Понемногу мои мысли сосредоточились на том, что так или иначе я должен подняться. После некоторых усилий это мне удалось, и, сидя на краю кровати, я взглянул на беспорядок, царивший в комнате.

Одежда моя валялась повсюду. Мягкая черная шляпа оказалась наброшенной на бронзовый бюст Наполеона, стоявший на камине.

В такой обстановке оставалось только одно, что можно предпринять. Собравшись с силами, я встал на ноги, разыскал брюки и ощупал левый карман. Дело в том, что я обладаю укоренившейся издавна привычкой. Как бы я ни был пьян, я всегда прихватываю с собой пинту виски на похмелье. И на этот раз фляжка была на месте, и притом полная. Немедля откупорив ее, я сделал несколько затяжных глотков. Это несколько передернуло мой бедный организм, но зато я почувствовал себя много лучше.

Усевшись вновь на кровать, я попытался обдумать положение. Прежде всего я принялся припоминать детали ночной пирушки. В ту компанию я явился, надеясь на нечто весьма важное. Сэмми действительно намеревался кое–что предпринять. Вместо этого я нашел его настолько окосевшим, что и речи не могло быть о каком–либо деле. Что ж, я присоединился к общему веселью и также слегка выпил.

Там, в этой компании, была девушка. Даже, кажется, две девушки. Но одна–то уж несомненно. Ее облик представлялся мне крайне смутно. Помню, что я разговаривал с ней, шутил, что произвела она на меня весьма приятное впечатление, но представить себе, как она выглядела, я не мог. Не мог я припомнить и такого обстоятельства — была эта девушка с Сэмми или нет? Когда же мои воспоминания сосредоточивались на Сэмми, меня не покидала странная мысль о том, что Сэмми, казалось, не желал разговаривать со мной. Г де–то в глубине моей бедной головы гнездилось смутное воспоминание, что раза два я пытался кое–что выяснить у него, но он умело и решительно уклонялся от всяких разговоров со мной. Более того, в той компании он всем своим поведением подчеркивал, что я для него совершенно постороннее лицо. Все это весьма необычно и в высшей степени странно.

Заметив на туалетном столике свои часы, я вновь поднялся с кровати и взглянул на циферблат. Было шесть часов чудесного летнего вечера.

Я распахнул одно. Где–то гудели моторы бомбардировщиков, тяжело и глухо ухнула сброшенная бомба, трещали зенитки.

Я подумал о Старике и вспомнил, что вчера, как только вышел на берег, тотчас же позвонил ему. Все, что я смог выудить у него, это что я должен как можно скорее повидать Сэмми и как можно подальше держаться от него, от Старика. Казалось, Старик намекал на что–то еще. Но на что именно?

Постепенно я начал чувствовать себя немного лучше. Отправившись в ванную, я принял сперва горячий, потом холодный душ и почувствовал себя еще лучше. Позвонив вниз и попросив принести крепкого черного кофе, я побрился, умылся и подобрал чистую одежду. Одевался я довольно тщательно, так как чувствовал, что после прошедшей ночи мне следовало сделать кое–что для восстановления моего реноме. Конечно, во время войны' каждый понемножку выпивает, но, кажется, лично я выпил вполне достаточно для того, чтобы в проглоченном мною вине смогли свободно плавать две яхты.

Я все еще чувствовал небольшое головокружение, но от виски пока решил воздержаться.

Я уже почти оделся, когда принесли кофе. С наслаждением выпив его, я принялся подбирать разбросанные по комнате вещи, с особым вниманием проверяя карманы. После встреч в какой–либо компании я частенько находил в своих карманах кое–что полезное, — визитную карточку, письмо, заметку. Так было и на этот раз. В левом кармане пиджака я обнаружил кусочек бумажки, на котором было написано: «С-23, Киннаул–стрит, С. К.».

Я усмехнулся. Это было уже немного лучше. Выходит, у меня все же хватило ума выудить у Сэмми его адрес, и, видимо, самое лучшее, что можно предпринять, это немедленно направиться прямо к нему, поужинать с ним и как следует поговорить.

Недолго думая, я снял свою шляпу с Наполеона, отчего тот сразу приобрел более серьезный вид, и вышел из дома.

Был тихий прохладный вечер.

Я шел не торопясь, всей грудью вдыхая чистый, свежий воздух, и чувствовал себя все лучше и лучше. Голова быстро прояснялась, и мысли становились отчетливыми и стройными.

Киннаул–стрит представляла собой старомодную улицу с довольно красивыми, уютными и низенькими домиками, расположенными по обеим ее сторонам.

Номер 23, очевидно, был совсем недавно заново окрашен.

Я нажал кнопку дверного звонка, но так как никто не появлялся, принялся достаточно энергично стучать в дверь. Результат был тот же. Тогда я толкнул ту половинку двери, которая должна была открываться, и, к моему удивлению, она легко и беспрепятственно распахнулась.

Я вошел в переднюю, прикрыл за собой дверь и принялся шаркать, кашлять, а затем громко спросил:

— Кто–нибудь дома?

Вновь никакого результата.

Я поднялся по ступенькам, открыл дверь в коридор и снова окликнул:

— Есть ли кто–нибудь дома?

В квартире царила полная тишина, и никто мне не ответил.

Оставалось самому приступить к обследованию квартиры и поискать комнату Сэмми. Двинувшись по коридору, покрытому мягким ковром, я заглянул в первое помещение справа. Это была со вкусом обставленная гостиная. Рядом находилась столовая, а за ней располагалась какая–то полупустая комната.

Заглянув в предпоследнюю комнату слева по коридору, я сразу увидел спальню Сэмми. На зеркале, стоявшем на туалетном столике, висел хорошо знакомый мне галстук. В прошлую ночь именно этот галстук красовался на шее у Сэмми, и я тогда бурно восхищался им и допытывался, где он его приобрел. Галстук был изготовлен из плотного шелка, прошитого белыми и черными узорами.

Комната выглядела еще хуже, чем моя после пробуждения. Одежда и обувь были разбросаны повсюду. Несколько пустых бутылок валялось на полу, стакан и полупустой сифон помещались на туалетном столике, а на заваленном всякой всячиной столе возвышалась недопитая бутылка бренди. Очевидно, Сэмми организовал дополнительное осушение бутылок.

Расхаживая по комнате и переступая через различные предметы, я продолжал думать о Сэмми.

Уже несколько раз в глаза мне бросалась малозаметная среди прочего хлама, но странная вещь, стоявшая на туалетном столике. Это была небольшая круглая чаша из черного дерева. Подобные чаши или коробочки обычно используются для хранения запонок, пуговиц, брелков. Но в этой чаше ничего подобного не было: в ней находилась небольшая кучка белого лебединого пуха и лебяжьих перьев. Именно эта нецелесообразность и приковала мое внимание. Приглядевшись к кровати, я тотчас заметил, что кончик одной из подушек был распорот, а из образовавшейся дыры высовывался комок лебяжьего пуха и перьев.

Я закурил сигарету и задумался.

Приглушенный звук хлопнувшей двери прервал ход моих мыслей. Вскоре послышались чьи–то шаги в коридоре, и в открытую мной дверь в комнату Сэмми вошла женщина.

На вид незнакомке можно было дать лет сорок. Выглядела она довольно привлекательно и оставляла впечатление значительности. На ее спокойном и невозмутимом лице резко выделялись большие голубые глаза. Она была в шляпке и, очевидно, только что вошла в дом. Не выразив ни единым жестом своего удивления при виде меня, она произнесла мягким, мелодичным голосом:

— Добрый вечер. Не могу ли я быть вам чем–либо полезной?

— Благодарю вас. Я пришел сюда повидать моего друга.

— Вы имеете в виду мистера Кэрью? — спросила она, снимая шляпу.

— Совершенно верно. Мне хотелось бы повидать мистера Кэрью. Я звонил, стучал, звал, но никто не ответил. Дверь оказалась открытой, и я вошел, надеясь увидеть его у себя в комнате. Но здесь его не оказалось. Не знаете ли вы, где он? Мне он нужен крайне срочно.

— Крайне срочно? — переспросила она ровным голосом, в котором не звучало ни удивления, ни любопытства, ничего вообще.

— Вот именно! — сказал я. — Его тетя сегодня после полудня была убита бандитами.

Это было первое, что пришло мне в голову.

— Понятно, — произнесла она тем же ровным, без всяких интонаций, голосом.

— Такое несчастье! — вздохнул я.

— А я и не знала, — продолжала она, — что у него есть и другая тетя. Но если вы так говорите…

— Что значит «другая тетя»? — перебил я ее.

— Другая — это значит не я, — любезно объяснила она? — Я полагала, что у Сэмми только одна тетя, я,

Я усмехнулся.

— Хорошо. Это очень забавно, не так ли? Но в таком случае другая, о которой он мне говорил, не могла быть его тетей. Возможно, она была его кузиной.

— Возможно, — согласилась она.

— Но меня интересует только один вопрос — не знаете ли вы, где он может быть в настоящее время?

— Нет, не знаю. Все, что мне известно, это то, что он пришел сегодня утром в таком опьянении, что я опасалась любого несчастья. Он лег в кровать, а я ушла по своим делам. Вернулась я только что и думала,, что застану его спящим. Теперь для меня и для вас ясно, что он уже встал и ушел. Но куда он ушел, я, разумеется, не знаю.

— Выходит, вы не знаете и когда он вернется?

— Не знаю.

— А нет ли здесь поблизости кафе, бара или чего–либо в этом роде под названием «Пух», «Пушок», «Перья» или «Перо»?

— Как же! Есть, есть! Это мысль. Он вполне мог пойти туда опохмелиться.

— А как это заведение называется?

— «Пучок перьев».

— Далеко отсюда?

— Нет, сразу за углом, на Малбри–стрит.

— Очень вам благодарен. Если я его разыщу, то сейчас же приведу домой, и притом в отличном виде.

Я кивнул ей и направился в коридор.

— Думаю, — сказал я, оборачиваясь, — что Сэмми весьма счастлив, имея такую тетю, как вы. До свидания, тетушка.

Я вышел из дома и направился на Малбри–стрит.

Начало розысков Сэмми мне весьма не понравилось. Целый ряд мелочей настойчиво указывал на то, что дело здесь далеко не в порядке и что я могу столкнуться с совершенно непредвиденным оборотом событий.

Я невольно ускорил шаги.

Малбри–стрит обладала особой, присущей только ей одной атмосферой,’ которая сразу увлекала всякого вступающего в ее пределы и воздействовала на него вполне своеобразно. Если человек раньше ничего и не знал об этой улице и даже не слышал о ней, то, попав на нее, сразу же ощущал, что что–то задело таинственные струны его памяти и в голове начали невольно всплывать давно забытые картины, смутные образы, манящие видения прошлого.

Малбри–стрит расположена почти в самой середине Лондона, в нескольких минутах ходьбы от Пикадилли, но здесь было спокойно и тихо, как если бы эта улица находилась где–то в отдаленном уголке страны.

Улица была странно искривлена и окружена маленькими, загадочными в своем полнейшем спокойствии домиками.

Здесь было целых четыре небольших второразрядных бара с вывесками у входных дверей. Еще издали я легко смог прочесть на одной из этих вывесок: «Пучок перьев».

Разумеется, я был далек от того, чтобы испытывать радость по поводу приближения к цели моих розысков. Чувство беспокойства не только не оставляло меня, но, наоборот, заметно возрастало.

В «Пучок перьев», расположенный между двумя небольшими домиками, вели пять каменных ступенек.

Бар был очень мал. За столиками разместилось с полдюжины каких–то людей.

Молодой человек с черными волосами и тонким белым лицом сидел за столиком у окна и, видимо, решал какой–то кроссворд. Его костюм был модным и щеголеватым. «Анютины глазки» — обозвал я его про себя.

Угрюмого вида мужчина, сидевший за другим столиком, лениво потягивал пиво маленькими глотками.

Довольно привлекательной наружности блондинка, блузка которой была слишком тесной и короткой, разместилась на высоком стуле, выставляя напоказ превышающую дозволенный стандарт часть своих ног. Она была совсем пьяна и казалась счастливой в связи с этим.

В противоположном от «Анютиных глазок» углу сидел мужчина в костюме из грубого сукна со значком торгового флота на отвороте пиджака.

За ближайшим от входа столиком двое мужчин оживленно беседовали о скачках.

Но Сэмми в баре не было.

Из внутренней двери в помещение бара вошла приветливая женщина и вопросительно взглянула на меня.

Я уселся за столик и попросил ее принести кружку пива. Когда она поставила передо мной пенящуюся кружку, я сказал:

— Возможно, вы смогли бы оказать мне услугу.

— С удовольствием.

— Я надеялся встретить здесь своего друга. Его имя Кэрью. Сэмми Кэрью.

— Не знаю такого.

— Он высок, светловолос, хорошо выглядит. Я думаю, что вы обязательно должны были видеть его. Возможно, он оставил для меня записку:

Она покачала головой, подумала и сказала:

— Мне припоминается один посетитель, похожий на ваше описание. Возможно, он и есть ваш друг. Как будто, если мне память не изменяет, я его видела вчера. Сегодня же он здесь не был.

— Благодарю вас.

Я был в полном разочаровании.

Покончив с пивом, я двинулся к выходу и был уже в дверях, когда «Анютины глазки» обратился ко мне:

— Простите, но мне кажется, что я мог бы помочь вам. Ваш друг был здесь около часа тому назад.

Его высокий фальцет звонко прозвучал в баре.

— Да, — подтвердила женщина, подававшая мне пиво. — Возможно, он мог быть. В это время я была наверху и не могла его видеть.

Затем, повернувшись к «Анютиным глазкам», она спросила:

— Не оставил ли он какой–нибудь записки?

— Не думаю. Он ушел с Джаниной.

С очаровательной улыбкой на лице я подошел к женоподобному брюнету.

— Оказывается, вы можете принести большую пользу. Правда, не думаю, что вы могли бы знать, куда отправился мистер Кэрью с Джаниной.

Он презрительно улыбнулся.

— Но я могу догадываться.

— А именно?

— Полагаю, что они отправились на квартиру Джанины.

— Превосходно! А где находится квартира Джанины?

На его лице появилась особенная сладкая улыбка.

— Уверен, что это всякий знает.

— Во всяком случае, не я.

— О, вы легко найдете. Идите до конца Малбри–стрит и поверните направо. Там будет площадь, которая называется Дэзи–плейс. Пройдите через нее и по ту сторону попадете на маленькую улочку — Верити–стрит. — При этом он почему–то хихикнул, а затем продолжал: — Это очень приятная улица — старые дома, клумбы и все такое; Джанина живет, кажется, в номере 16.

— Очень вам благодарен, — сказал я.

— Рад вам помочь.

— Не хотите ли чего–нибудь выпить? — предложил я.

— Это очень мило с вашей стороны. Только я имею склонность к тому, что дорого стоит. Мне нравится бренди с содовой.

— У вас превосходный вкус. Я с удовольствием выпью с вами.

Я заказал два бренди.

Когда он брал стакан, я заметил, что на мизинце левой руки он носит кольцо с печаткой. Но кольцо было повернуто так, что печатка оказывалась внутри ладони, а снаружи был виден только золотой ободок. На плоском ободке виднелся след — словно от напильника.

— Бренди исключительное. Весьма благодарен вам за угощение, — сказал брюнет, улыбаясь.

Мы допили содержимое стаканов, и, пожелав ему спокойной ночи, я вышел из бара.

Солнце уже зашло за горизонт, и окружающая обстановка показалась мне странно гнетущей.

Я начал думать о Сэмми. Действительно, это своеобразный тип. Никогда нельзя быть уверенным в его действиях, поступках и намерениях. Не то чтобы он был слаб или бестолков. Совсем наоборот. Но его действия и мысли как бы скользили по касательной к деловому кругу. Он обычно утверждал, что именно это и было его методом при кажущейся нерасторопности. Быть может, это и так, но в данном случае я склонен был считать, что он зря вынуждает меня вертеться вокруг да около. Черт возьми! Он ведь превосходно знал о том, что именно сказал Старик! И тем не менее он преспокойно забавляется с Джаниной, в то время как я даже не знаю, в каком направлении должен действовать. Странно… Даже для метода Сэмми это чересчур.

Верити–стрит представляла собой узкую, чистенькую, слегка изогнутую улицу со старомодными домами, построенными не менее полувека назад.

Аккуратненький домик номер 16 был кирпичный, трехэтажный, с цветочными ящиками, пристроенными под окнами верхних этажей.

Поднявшись по трем ступенькам, я взглянул на три кнопки звонков, расположенные справа от входной двери. Под каждой кнопкой, на прибитой к стене металлической рамке, была помещена визитная карточка. На средней карточке значилось:

«Джанина. Верити–стрит, 16.»

Я нажал кнопку этого звонка и подождал. Вскоре послышался щелчок и наружная дверь приоткрылась. Видно, она подчинялась какому–то механизму изнутри.

Я толкнул дверь и поднялся по лестнице вверх. Лестница поворачивала вправо. На площадке первого этажа, прислонившись к косяку двери и слегка касаясь перил лестницы, стояла, внимательно разглядывая меня сверху, женщина.

Но какая! Кажется, я никогда в жизни не встречал женщины, которая производила бы такое сильное впечатление с первого взгляда. Она вполне стоила того, чтобы ею неустанно любоваться. Вьющиеся белокурые волосы имели естественный пепельный оттенок и изящно обрамляли лицо удивительной прелести. Она была в домашнем халате из сине–желтого шелка с розового цвета воротником, манжетами и поясом. При каждом движении тончайший шелк тотчас послушно облегал то одну, то другую часть изумительной фигурки. Чудные глаза с каким–то фиолетовым оттенком спокойно смотрели на меня.

«Да, — подумал я. — Сэмми далеко не лишен вкуса».

— Добрый вечер, — сказал я.

Она ответила мне легким поклоном головы.

— Я разыскиваю моего друга Сэмми Кэрью, — продолжал я. — Мне сообщили, что он, возможно, у вас.

Она молча взглянула на меня. Ее грустные глаза еще более потемнели, как будто что–то причинило ей боль.

Наконец она произнесла:

— Сэмми Кэрью был вашим другом?

— Да. Но что вы подразумеваете под словом «был»?

Она повернулась к двери и сделала шаг к ней. При этом из–под слегка распахнувшегося халата выглянула восхитительная ножка, обтянутая шелковым чулком. Я, разумеется, видел немало красивых ножек. Но, пожалуй, эти превосходили все виденное мной до сих пор.

Кажется, я начинал интересоваться ею все больше.

Сделав приглашающий жест рукой, незнакомка сказала:

— Вам лучше было бы зайти.

Голос был низкий, но очень мягкий и звучный,

Говорила она как бы лениво, не заботясь о том, слушают ее или нет.

Она вошла в комнату. Я последовал за ней и остановился на пороге, держа в руке шляпу и оглядывая помещение.

Комната была большая и просторная, с высокими и широкими окнами, уютная, обставленная с тонким вкусом. На бледно–желтых стенах висели две картины фламандских мастеров. В нескольких искусно расставленных вазах переливались всеми оттенками радуги роскошные цветы. Эти цветы заставили меня подумать о том, где она смогла добыть такие и в таком количестве в июле 1944–го. Но я тут же пришел к заключению, что кто–то вложил в эти цветы весьма приличную сумму и что Джанина была вполне достойна их. В конце концов, если мужчина в достаточной степени влюблен в женщину, то он, безусловно, достанет цветы когда угодно, сколько угодно и где угодно. А Джанина была такого рода женщиной, что 99 мужчин из 100 могли бы влюбиться в нее до полной потери представления о стоимости цветов, а сотый, невлюбившийся, несомненно, оказался бы слепым или, по крайней мере, полным идиотом.

Она стояла посреди комнаты и смотрела на меня. В ее глазах мелькало беспокойство, какая–то скрытая тревога, смешанная с грустью.

— Если Сэмми Кэрью был вашим близким другом, то вас ждет огорчение, — сказала она тихо.

Она вздохнула и прикрыла рот ладонью. При этом пара бриллиантовых колец, несомненно стоивших весьма приличную сумму, сверкнули на ее тонких пальцах.

— Вам лучше присесть, — продолжала она. — Если хотите сигарету, то они на маленьком столике в коробке.

— Благодарю вас, — сказал я и, усевшись за маленький столик, вынул из коробки сигарету и закурил.

Это были превосходные турецкие сигареты, ароматные и дорогие.

Я курил и ждал.

Она же стояла посреди комнаты и по–прежнему разглядывала меня.

— Вы не принадлежите к категории любопытных людей, не гак ли? Вы не кажетесь взволнованным и жаждущим поскорее узнать все о Сэмми Кэрью. Правда?

Я пожал плечами.

— Я не совсем понимаю то, что вы мне говорите, Джанина. Я действительно сейчас готовлюсь услышать все о нем. Но я достаточно терпелив.

— Я не говорила вам, что вы можете называть меня Джаниной.

— Но я совсем не думал над тем, как вас называть. На визитной карточке внизу стоит имя Джанина. Полагаю, что если вы не хотите, чтобы вас так называли, то должны написать на этой карточке свое настоящее имя.

Она ничего не ответила на это и, грациозно повернувшись, подошла к дивану и удобно уселась на нем.

При этом вновь на мгновение показалась очаровательная ножка, но я тут же убедился, что это произошло совершенно неумышленно. В этот момент ей было, по–видимому, абсолютно безразлично, видны ее ноги или нет, смотрят на них или нет. Впрочем, я все же подумал, что Джанина бесполезно растрачивает свое время на Верити–стрит, так как в качестве натурщицы она могла бы иметь кучу денег.

Затем Джанина поднялась, подошла к столику, взяла сигарету, прикурила ее от зажигалки, оказавшейся в кармане ее халата, и вновь уселась на прежнее место.

На этот раз она обратила внимание на то, что ее ноги видны мне и я ими любуюсь. Она тотчас же спокойно и тщательно прикрыла их полами халата.

— Кэрью приходил сюда сегодня, — проговорила она.

— В котором часу?

— Это было ранним утром. Думаю, около четырех часов. Но я не уверена. Он был здесь около часа.

Я молчал и вопросительно смотрел на нее.

— Затем он ушел. Очевидно, когда он покидал этот дом, полисмен Военного резерва видел его. Кэрью прошел по улице, повернул на Фелз–стрит и начал пересекать площадь. Полисмен, который в этот момент находился на краю площади, видел его. На этой площади уже несколько дней производятся восстановительные работы, и она вся изрыта. Так вот, в тот момент, когда Кэрью переходил площадь, туда упала бомба. И в то же самое время через площадь проезжал грузовик, принадлежавший дорожной организации. Кэрью оказался под грузовиком. Когда полисмен подбежал к нему, он был мертв.

Она замолчала.

— И это все? — спросил я, пораженный.

— Да.

— А как вы узнали об этом?

— Полисмен полагал, что я являюсь родственницей Кэрью, и поэтому зашел ко мне и рассказал все, что видел.

— Выходит, он был сбит грузовиком, налетевшим на него?

Она пожала плечами.

— Кто знает? Полисмен утверждает, что он был мертв уже до того, как грузовик ударил его. Взрыв авиабомбы должен был убить его. Так полагает полисмен.

— Вы знаете этого полисмена?

— До этого случая я никогда его не видела.

Я поднялся.

— Весьма признателен вам. Не смею вас больше затруднять. Полагаю, он в местном морге?

— Не знаю, но, вероятно, так.

Я взял шляпу.

— Да, утешительного мало. Трагедия неожиданная. Думаю, что Сэмми был и вашим другом?

Она поднялась с дивана, взглянула на меня, поджав губы, и произнесла что–то неопределенное.

Я направился к двери.

— Благодарю за сигарету, Джанина. Надеюсь, мы еще встретимся.

Сигарета, которую она держала в левой руке, струила вверх замысловатую дымовую спираль.

— Хорошо, — сказала она медленно, — если хотите. Думаю, что хотите.

Я вяло улыбнулся.

— Вы действительно так думаете?

— Если не все, то, по крайней мере, большинство мужчин, подобных вам, поступают так.

— Что вы подразумеваете под «мужчинами, подобными мне»?

Она сделала нетерпеливое движение левой рукой, отчего дымовая спираль сломалась.

— По этому вопросу мы втянемся в длинную дискуссию, а я очень устала. До свидания.

Я вновь улыбнулся ей и, пожелав спокойной ночи, спустился вниз и отправился на Фелз–стрит.

Первые ощущения этого дня меня не обманули. Дела шли действительно весьма и весьма скверно.

Я взглянул на часы: было 8.30. Я прошел Верити–стрит, вышел на площадь и сразу же увидел место падения бомбы, которое успели уже огородить. Через площадь прокладывали рельсы, и рабочие трудились вовсю.

Я подошел к одному из них и осведомился, где находится ближайший полицейский пост. Он дал мне адрес, и я отправился туда.

Дежурный сержант оказался симпатичным малым и с участием выслушал меня.

— Мой кузен по имени Кэрью был убит сегодня утром бомбой на площади у Верити–стрит, — сказал я. — Полагаю, что мне следовало бы произвести идентификацию тела.

— Минутку, сейчас я все выясню.

Сержант вышел, а я, усевшись у стола, закурил.

Вскоре он вернулся и сообщил:

— Все верно. Полисмен видел, как он вышел из дома на Вериги–стрит и пересекал площадь в тот момент, когда упала авиабомба. А через площадь прямо на него ехала грузовая машина. Он мог быть убит или бомбой, или грузовиком. Если хотите взглянуть на него, то он в морге. Это недалеко. Кстати, могу ли я узнать ваше имя и адрес?

Я дал ему свою визитную карточку.

— Все сказанное полисмен видел лично? — спросил я.

— Нет, он узнал об этом со слов некоего очевидца, кажется, полисмена Военного резерва.

— Благодарю вас.

Мы отправились в морг.

Да, это был Сэмми. Его лицо оказалось неповрежденным, и выглядел он, пожалуй, лучше, чем когда бы то ни было раньше.

Глядя на него, я вспомнил минувшие дни, когда Сэмми попадал в чрезвычайно опасные и затруднительные положения, и подумал, что такому парню закончить жизнь от случайной бомбы мистера Гитлера — довольно глупая штука. Но от бомбы ли?

С разрешения сержанта я сдернул простыню, прикрывавшую убитого, и быстро, но внимательно осмотрел его.

Сержант поднял на меня удивленные глаза.

— Полагаю, — сказал я, — что при нем были какие–либо вещички.

— Кое–что. Но вы так бы и спросили, а то осматриваете его, как доктор или следователь. Однако это он или нет?

— Да, это Кэрью. Нет никаких сомнений.

— Вы единственный его родственник или есть еще кто–нибудь?

— Существует еще тетя, но я не хотел бы ее беспокоить, пока сам не удостоверюсь предварительно в случившемся. Но я сообщу ей об этом.

— Хорошо. Теперь я вам покажу вещи, которые были найдены при нем. Прежде всего очень странным является то, что он имел при себе два удостоверения личности и, по–видимому, не фальшивые. Одно из них на имя Кэрью, а второе на другое имя. Думаю, что вы вряд ли что–либо знаете об этом.

— Вы правы. Я абсолютно ничего не знаю об этом.

Сержант подошел к столу, открыл ящик и вытащил маленький шелковый узелок. Я сразу узнал этот платочек из цветного китайского шелка, который давно был у Сэмми.

Сержант развязал платок. В нем находилось несколько монет, разорванная записная книжечка, скрученная булавка от галстука и кольт 38–го калибра.

— Удивляюсь, — заметил сержант, — зачем он носил револьвер.

— Ни малейшего представления не имею об этом, — сказал я. — Правда, Кэрью представлял собою тот тип людей, которым нравится носить оружие ради собственного удовольствия. — Я взял кольт и быстро осмотрел его. — Меня тоже удивляет, — продолжал я, — зачем некоторые люди таскают с собой револьверы? Возможно, просто привычка. Кэрью ведь служил в армии.

Сержант кивнул головой, завернул вновь все вещи в шелковый платок и положил в стол.

— Вы были очень добры, — сказал я. — Теперь я уйду и сообщу печальное известие тете. Думаю, что она сама придет сюда.

— Разумеется, если, конечно, ей это не будет трудно.

Я попрощался, вышел из морга и направился вдоль улицы в поисках какого–либо бара. Там я заказал приличную порцию виски с содовой.

Медленно осушая стакан, я принялся размышлять над тем, что следовало бы предпринять. Обстановка выглядела довольно мрачно и имела явную тенденцию ухудшиться и стать весьма затруднительной. Может быть, попробовать связаться со Стариком? Но он, скорее всего, поспешит выразить свое крайнее неудовольствие. Он привык иметь дело с людьми, которые сами решают сложные задачи, самостоятельно ищут и находят выход из запутанных положений и обстоятельств, сами принимают смелые решения и сами же за них отвечают. Все это, конечно, хорошо и правильно, но ведь в этом деле и в данной обстановке я вообще ничего не выполняю, да и не в состоянии ничего сделать. По сути, я решаю уравнение со всеми неизвестными. Нет, это не годится.

Я выпил еще порцию виски с содовой, вышел на улицу и, найдя автомат, позвонил Старику.

В трубке тотчас же послышался его характерный, как никогда едко–кислый голос.

— Меня кое–что беспокоит, — сказал я после приветствия. — Мне нужно повидать вас и поговорить.

— Ради бога, о чем это вы задумали говорить со мной? До сих пор я считал вас вполне интеллигентным человеком. В чем дело? Вы не видели Кэрью?

— Нет. И опасаюсь, что вообще не буду иметь случая увидеть его.

Наступила пауза. Затем вновь раздался резкий голос:

— Ясно. Через пятнадцать минут я буду в «Хаф Мун», Бретон–стрит. Там есть небольшой закрытый бар.

— Договорились, — сказал я и повесил трубку.

Чтобы дойти до Бретон–стрит, мне понадобилось чуть меньше 15 минут.

Я вошел в «Хаф Мун», взял в буфете питье и с ним направился к столу в углу. За ним уже сидел Старик с большим бокалом портвейна. Его лицо было покрыто несколько большим, чем раньше, количеством морщин, но в остальном он по–прежнему выглядел бодрым и крепким. Последний раз я видел его два года тому назад, и за это время он почти не изменился. Да, старина был еще полон сил и энергии.

— Садитесь, — сказал он. — Что значит эта бессмыслица относительно Кэрью?

— Я так не думаю. Скорее всего, во всем этом есть смысл, хотя он пока мне и не совсем ясен. Но, прежде всего, история такова. После вчерашнего телефонного разговора с вами я позвонил Сэмми. Позвонил я ему потому, что он мне не звонил. Оказалось, что он собирается на вечеринку в какую–то компанию и сказал, что мы там встретимся. Я отправился по указанному адресу.

— Что за компания?

— Самая обычная, неплохая. Были привлекательные женщины и вполне достаточно ликера.

— Вы нашли случай поговорить с ним?

— Для этого я и явился туда. Два раза пытался отозвать его в сторону, но он явно избегал прямых контактов со мной. Он не желал говорить.

— Вероятно, он не желал говорить с вами именно в том месте. Возможно, он чего–то опасался?

Я пожал плечами.

Старик взглянул на меня. Его глаза выглядели немного усталыми.

— Да, это несомненно. Он действительно был чем–то встревожен. Но что же случилось потом?

— После того как я убедился, что к делу приступить невозможно, я решил тоже выпить. Уже под утро ушел домой и встал сегодня поздно, перед самым вечером. В кармане я обнаружил его адрес, написанный на клочке бумаги. Я отправился к нему. Дома я его не застал, но в его комнате все выглядело так, как будто он оставил ее в очень большой спешке. Я внимательно осмотрел все в надежде найти какое–либо предупреждение, какую–либо наводящую нить и действительно нашел кучку лебяжьих перьев в чаше, стоявшей у него на туалетном столике. Там была женщина, хозяйка квартиры, довольно миловидная. Она подсказала мне, что его можно найти в баре «Пучок перьев». В баре его не оказалось, но там мне дали адрес одной женщины, у которой он мог быть. Действительно, он был у нее, но ушел, по–видимому, сегодня рано утром, примерно на рассвете.

— Странно. Ну и дальше?

-— Кое–кто видел его выходящим из квартиры этой женщины. Видели, как он пересекал площадь. В этот момент на площадь упала авиабомба. Она упала в то самое время, когда грузовик дорожно–восстановительной службы несся через площадь. Грузовик оказался взорванным, как раз когда он сбил Сэмми.

При этом сообщении Старик даже бровью не повел. Он только спросил:

— Вы его видели?

— Да, я только что из морга. Несомненно, это он.

Старик вздохнул.

— Это не самое плохое.

— Не самое? — спросил я. — Почему не самое?

— Худшее состоит в том, что я не знал, чем именно был занят Сэмми. Кем он был направлен сюда, вы знаете. Он связался со мной два дня тому назад и сообщил, что работает над одним деликатным вопросом. Он осведомился о вашем прибытии сюда. Я сказал, что вы должны вернуться с судна завтра, то есть фактически вчера. Он просил, чтобы вы сразу iio прибытии связались с ним, так как вы должны были совместно разрабатывать это деликатное дело. Он сказал также, что, войдя в курс дела, вы сможете поставить в известность и меня. Он не выразил желания немедля войти в прямой контакт со мной, сказав, что в данный момент не может терять ни одной минуты. Вот И все. И теперь вы знаете столько же, сколько и я.

— Так, — сказал я. — Все это выглядит довольно странно. Никто ничего не знает, кроме Сэмми, а он убит.

Старик допил свое вино, взял наши стаканы, подошел к стойке и вернулся с новой порцией портвейна, снова усевшись напротив меня.

— Что бы следовало предпринять, по–вашему? — спросил он. И сам ответил: — Думаю, здесь два пути, по которым можно было бы пойти.

— Один из них — закрыть дело?

— Да.. Мы можем вычеркнуть Сэмми и позволить событиям идти своим чередом. Пытаться что–либо выяснить у тех, кто направил сюда Сэмми, дело бесполезное. Насколько я знаю, Сэмми один нащупал какую–то нить. Дело это, безусловно, важное, и на его разработку сразу же направили и его, и вас, а мне предложили оказать вам содействие. Но в чем именно состоит это дело, как именно выглядит эта ниточка, ни я, ни кто–либо другой, полагаю, не знает. Сэмми собирался вас первого посвятить в суть этого дела, но не успел. Мы в неизвестности, так что наш отход от действий можно было бы понять. Но есть и другой путь.

— Я заранее и решительно склоняюсь к нему.

— То есть попытаться поймать эту ниточку, теперь никому не ведомую?

—- Совершенно верно. Попытаться собрать все кусочки, обрывки и посмотреть, что можно сделать.

— Вы с ним были довольно дружны, не так ли?

— Да, это верно. Но далеко не только это вынуждает меня решительно поддержать второй вариант. Сэмми человек дела, он имел большой опыт и пустяками не стал бы заниматься. Я попытаюсь собрать все частички этого дела и сложить вместе. В конце концов, никакого вреда от этого не будет. Попробовать обязательно нужно.

Старик оскалился в одобрительной улыбке.

— В конечном счете вы неплохой парень, — сказал он. — Правда, у вас некоторый избыток самомнения и фантазерства, но все же парень вы неплохой. Всегда, по крайней мере в большинстве случаев, вы делаете максимум возможного.

— Благодарю вас.

— Я не к тому. Вы действительно намереваетесь взяться за это дело не только из–за вашей былой дружбы?

— Я уже сказал, что эти мотивы для меня имеют определенное значение. Однако здесь нечто такое, что совершенно исключает возможность колебаний с моей стороны.

— Уверенность в важности дела?

— Безусловно. Значимость этого дела доказывает тот факт, что Сэмми не был убит ни бомбой, ни грузовиком.

— То есть?

— Он был убит кем–то другим.

Старик приподнял брови.

— Вы так думаете? — медленно спросил он.

— Не думаю, а знаю. Это было именно так.

— Да… — задумчиво произнес он. — Что ж, в таком случае это выглядит несколько иначе.

Заказав новую порцию выпивки, мы еще некоторое время обсуждали возможные варианты загадочного убийства Сэмми Кэрью, работавшего со мной по специальным заданиям сугубо секретного характера. Теперь Старик уже не выдвигал каких–либо возражений против начала расследования, а, напротив, одобрил мой план и обещал свое содействие.

Пожелав ему спокойной ночи и оставив его сосредоточенно рассматривавшим остаток портвейна в стакане, я вышел на улицу.

Спустя некоторое время я взял курс на Верйти–стрит.

Я чувствовал, что все это дело понемногу начинает меня затягивать. Никогда в жизни, пожалуй, я не попадал в такое странное положение.

По всем едва уловимым фактам и соображениям Сэмми шел по какому–то следу, известному только ему. Именно об этом он собирался сообщить мне, чтобы вместе идти по этому следу. Прошлой ночью он имел такую возможность — проинформировать меня во время вечеринки; но не воспользовался ею. Почему? Разумеется, только потому, что кто–то неустанно вел за ним наблюдение и он знал об этом.

Теперь Сэмми уже ничего не скажет о том кончике нити, за который он ухватился. Но ведь ниточка–то существует. Все дело в том, чтобы вновь ее обнаружить. Но где и как? Очень хорошо, что Старик так благосклонно отнесся к мысли о Выяснении того, что знал Сэмми и что он собирался сообщить мне. С этой стороны не только не будет помех, но, наоборот, он сможет оказать весьма существенную помощь. Хотя бы в предоставлении мне необходимого времени для поисков никому не известной ниточки. Все это дело явно сомнительное, и тем не менее взяться за него следует. Кто–то сказал: «Если сомневаешься, не делай ничего». Это не очень мудро. Если сомневаться и ничего не делать, то дело пойдет много хуже. А чтобы делать дело, надо следовать за своим носом. Нюх определенно приведет в конце концов к чему–либо нужному.

Я стоял перед дверью квартиры Джанины, рассматривал ее выгравированное на металлической дощечке имя и думал о ней. Потом нажал кнопку звонка.

Дверной механизм щелкнул, дверь открылась, и я поднялся.

Джанина вновь стояла на верхней площадке, прислонившись к дверному косяку, и встретила меня внимательным и вопросительным взглядом.

— Хэлло, Джанина!

Она, ответила коротко:

— Привет. Что же еще?

Я улыбнулся ей.

— Тон ваш не слишком приветлив. Возможно, тому причиной моя настойчивость?

— Настойчивость?

— Вы хотите назвать ее назойливостью?

— Не знаю, на что вы намекаете. Прошу вас сказать мне прямо: вы хотите мне что–либо сообщить или, наоборот, хотите о чем–то спросить меня?

Она не предложила мне войти в комнату, и мы продолжали разговор, стоя на лестничной площадке.

— Вы были абсолютно правы относительно Кэрью. Я был в морге и осмотрел его. Он выглядит довольно прилично. Лицо совсем не задето.

— Да? А тело?

— Оно выглядит не так хорошо. Кэрью попал в основательную переделку.

— Так. И что же?

— Я хотел бы от вас кое–что услышать.

— А именно?

— Тот полисмен, который пришел к вам и сообщил о гибели Сэмми. Что, собственно, он вам сказал? Сказал ли он, что своими глазами видел Сэмми покидающим ваш дом или что его уход видели другие?

Наступила пауза. Молчание становилось тягостным.

— Для чего вам это? — спросила она. наконец.

— Видите ли, Джанина, я являюсь одним из тех людей, кому не задают вопросы, а кто их сам задает. Нет сомнений в том, что в свое время вы узнаете все, а пока скажите то, что мне нужно знать. Сказал ли полисмен, что он лично видел Сэмми оставляющим ваш дом?

— Точно не могу припомнить, что и как именно он сказал. Зачем это мне? Вы сами должны понимать, что не существует таких причин, по которым я могла бы быть особенно заинтересована в вашем друге Кэрью.

— Разве? Что ж, он был просто… просто очередным посетителем?

Она слегка покраснела.

— Что вы подразумеваете под этим?

— То, что вы сами пожелаете. Хорошо. Итак, вы не были особенно заинтересованы в Кэрью. Но все же попробуйте припомнить слова полисмена.

— В этом я совсем не заинтересована.

Ее тон стал вызывающим.

— Не ошибаетесь ли вы?

— Это мое личное дело — желать или не желать припоминать не интересующие меня подробности.

— И тем не менее вы вспомните, — сказал я, взглянув на нее.

Она закурила сигарету, которая была в ее руке, и глубоко затянулась. Губы у нее были ярко–вишневые и, несомненно, совершенной формы.

— Я не думаю, что полисмен сказал, что сам видел Сэмми выходящим из дома. Я думаю, что он сказал, что Сэмми был замечен каким–то другим джентльменом, который и видел, как Сэмми был убит взрывом авиабомбы на площади.

Все это Джанина проговорила медленно, как бы силясь припомнить все подробности.

— Благодарю вас, Джанина. Это именно то, что мне хотелось бы знать.

— Прекрасно. Я вам кое–что сообщила. Теперь, в свою очередь, мне хотелось бы узнать нечто.

— Если смогу, охотно отвечу.

— Почему вы сказали, что Кэрью, быть может, был «очередным посетителем»? Как это могло прийти вам в голову?

— Не знаю, но через минуту, возможно, я буду в состоянии ответить на ваш вопрос.

— Не понимаю.

— Сейчас, надеюсь, поймете. Скажите, не знаком ли вам молодой человек, который имеет обыкновение пудрить лицо и выглядит подобно карандашу? Довольно высокий, лицо тонкое и белое, волосы черные, гладкие. Не знаете такого?

— Не могу припомнить.

— Недавно он сообщил мне, что этим вечером видел вас и Кэрью в баре «Пучок перьев» и что вы вместе ушли оттуда.

— Чепуха какая–то.

— Разумеется, все это чепуха, так как Кэрью был задолго до этого убит. Но не сможете ли вы припомнить этого молодого человека? Не видели ли вы его когда–либо в том баре или в ином месте?

— Никого похожего не помню. Но во всяком случае он бессовестный лгун. Этим вечером я близко не подходила к бару «Пучок перьев».

— Хорошо. Вы хотите, чтобы я поверил вам? Но я скажу следующее. Когда я его спросил, не знает ли он вашего адреса, он ответил, что любой человек знает адрес Джанины. Как вы думаете, что он имел в виду и почему сам безошибочно указал ваш адрес?

— Понятия не имею. Все это чересчур странно.

— Хорошо. Благодарю вас, Джанина, и до свидания.

Ее мягкий голос стал чуточку тверже:

— Что все это значит? Кто вы? Что, собственно, пытаетесь выяснить?

— К сожалению, в настоящий момент я и сам не знаю этого точно. Я чувствую себя, как Санта Клаус в маске.

Я махнул ей на прощание рукой и добавил:

— Не делайте, Джанина, ничего такого, о чем мне не хотелось бы услышать.

Я начал спускаться по лестнице. Когда я был уже на полпути к дверям, она вдруг произнесла усталым и безразличным тоном:

— Идите–ка вы к дьяволу, мистер Кто–бы–вы-ни–были!

В ее голосе было нечто, что заинтриговало меня. Мне даже понравилась ее грубая выходка, и я задумался, увижу ли я ее в недалеком будущем и при каких обстоятельствах это может случиться.

Я направился в отель, где прежде всего выпил виски с содовой, а затем, устроившись поудобнее на диване и наслаждаясь прохладой комнаты, принялся спокойно обдумывать все случившееся.

Несомненно, Сэмми втянул меня в весьма запутанную и чертовски сложную историю, но я должен был простить ему это, и не только потому, что он был убит, а и потому, что всякий прощал Сэмми все, что он делал. Такой уж был он человек. И все же я немного злился на него.

Я выпил еще немного виски, походил по комнате и затем, раскрыв один из своих саквояжей, вытащил из него автоматический маузер. Неплохая штучка! 38–й калибр, и с глушителем. Совершенно бесшумный.

Я повертел пистолет в руках, тщательно осмотрел и сунул во внутренний карман под левым рукавом пиджака.

Выйдя на улицу, я некоторое время медленно шел по опустевшим тротуарам, напряженно ожидая, когда небо ниспошлет мне какую–либо светлую мысль, которая могла бы помочь. Однако этого не случилось.

Ночь была темная и душная. Такая ночь не освежает, а, наоборот, угнетает своей непроницаемостью и горячим дыханием.

Спустя некоторое время я двинул к Малбри–стрит, и вскоре передо мной показался знакомый уже бар «Пучок перьев».

Я заглянул через окно внутрь. На этот раз бар был полон посетителей, но я почти сразу же отыскал молодого человека с белым лицом и черными волосами, который все так же сидел в углу и, казалось, был все еще занят решением кроссворда.

Я взглянул на часы: без двадцати одиннадцать. Я отошел от бара и принялся прогуливаться по соседству с ним.

Неподалеку я заметил небольшой темный переулочек, свернув в который увидел в полусвете фонарей Малбри–стрит два–три пустых домика с объявлениями на дверях: «Сдается».

Переулок был совершенно пуст и тих.

Подойдя к ближайшему пустому домику, я вынул свои ключи и, повозившись с минуту, открыл входную дверь.

Войдя внутрь и прикрыв за собой дверь, я принялся при свете своего фонарика за беглый осмотр внутренних помещений.

От входной двери до самого конца боковой стены домика тянулся длинный коридор. Я прошел по всему коридору, поочередно заглядывая в двери, расположен-, ные слева. Последняя вела в подвал. По довольно крутой лестнице я спустился в этот подвал и осмотрел его. Кроме просторного помещения, там имелось еще нечто вроде чулана без окон. На полу этого чулана валялся упаковочный ящик с отломанной крышкой.

Подвал был грязен и пуст.

Я поднялся наверх и вышел на улицу, прикрыв за собой дверь, но не заперев ее.

Некоторое время я вновь разгуливал по Малбри–стрит, поглядывая на часы.

Без трех минут одиннадцать публика начала расходиться из бара.

Подойдя на достаточно близкое расстояние к двери «Пучка перьев», я начал внимательно следить за покидавшими его посетителями.

Ровно в одиннадцать вышел и мой знакомый молодой человек. Сложенная газета была зажата у него под мышкой. С минуту он стоял на мостовой, зачесывая назад свои гладкие черные волосы, и, казалось, раздумывал, куда ему направиться. Затем повернулся и медленно двинулся по улице, которая успела вновь стать почти безлюдной.

Я следовал за ним.

Когда до переулка осталось ярдов двадцать, я приблизился к нему сзади.

Услыхав мои шаги, он оглянулся и, узнав меня, криво усмехнулся.

— Надеюсь, вы разыскали Джанину?

— Да, благодарю вас. У вас найдется пара минут?

— Я иду на свидание. Но может быть, вам еще что–нибудь нужно от меня?

Он разговаривал со мной на ходу, поворачивая ко мне голову. Выражение его лица было откровенно наглым и насмешливым.

Я сунул руку себе под пиджак, вытащил маузер и слегка толкнул этого типа стволом в левый бок.

Он, казалось, не испугался и даже не особенно удивился. Бросив косой взгляд на маузер, он прошипел:

— Очень хорошо.

В его шипении чувствовалась плохо скрытая угроза.

Я показал ему рукой на переулок, и мы направились к моему пустому домику.

Подталкивая брюнета дулом револьвера, я ввел его в дом, закрыл за собой дверь, указал ему дорогу в подвал и, освещая путь начавшим затухать фонариком, завел его в чулан и предложил ему место на упаковочном ящике.

— Садитесь здесь. Мне нужно поговорить с вами.

Я присел напротив на груду кирпичей и погасил свой фонарик. Батарейка, по–видимому, почти окончательно села, а немного света мне еще понадобится. Это я знал наверное.

— И прошу вас не двигаться, — продолжал я. — Слух у меня достаточно хорош.

Тип молчал.

— Итак, начнем. Когда вы видели Кэрью в последний раз?

Я слышал, как он вздохнул.

— Не знаю, о чем вы говорите, и вы начинаете мне надоедать.

— В разговоре со мной вам придется запастись адским терпением.

— Вы думаете?

— Не думаю, а знаю. Итак, ублюдок, собираетесь вы говорить или нет?

— С таким?.. — Здесь он выразился довольно невежливо по моему адресу.

— Отлично, — сказал я. — В таком случае говорить буду я. Слушайте внимательно.

— Может быть, прекратим этот- бесполезный разговор?

— Следовательно, прежде чем выслушать меня, вы предпочитаете потерять несколько лишних зубов? — Тип промолчал. — Так вот, — продолжал я. — Вы знали, что сегодня рано утром Кэрью направился к Джанине. Вы были весьма заинтересованы в этом. Почему? Возможно, я сумею догадаться. Вы последовали за ним и болтались возле дома Джанины, поджидая Кэрью. Когда же через некоторое время Кэрью покинул дом, вы прошли вслед за ним по Верити–стрит и зaтeм наблюдали, как он пересекает площадь. Вдруг вы услышали свист, а затем взрыв бомбы. Возможно, в этот момент вы стояли в некотором отдалении в каком–либо подъезде. Бомба взорвалась и убила Кэрью. Вы заметили полисмена, приближающегося к площади, и сообщили ему все виденное вами. Полисмен направился к Джанине по указанному вами адресу и рассказал ей о случившемся. Я вас спрашиваю, так это или не так?

— Да. Это было именно так.

Голос типа напоминал шипение змеи.

— Вы мерзкий лгун! Кэрью был мертв задолго до того, как был на площади подтащен под разбитый авиабомбой грузовик! Сам грузовик стоял там со вчерашнего вечера и случайно оказался разбитым взрывом. Вы и ваши друзья подтащили Сэмми под искореженный грузовик, позаботившись взвалить на него тяжелые части машины. Все вы полагали, что бомба будет сочтена за причину его гибели и что вряд ли кому взбредет в голову искать на его измятом машиной теле следы пуль. Да и вообще эти следы можно было приписать, при невнимательном осмотре, ударам якобы наскочившей на него машины.

Впотьмах я слышал, как тип перевел дыхание.

— Правилом Сэмми Кэрью было всегда иметь полный комплект пуль в своем револьвере. Когда же этим вечером я был в морге, то оказалось, что в его револьвере отсутствовало два патрона. Следовательно, он где–то вынужден был их израсходовать. Я найду, где именно. Так. Дальше. После убийства вы перетащили его к месту, где ведутся восстановительные работы. Это как раз против сквера. В такой ранний час место было совершенно безлюдно. Возможно, вы и ваши друзья намеревались закопать убитого там. Но здесь вам повезло. На площадь упала бомба и разбила, кроме прочего, грузовик. Под него вы и подтащили убитого. Вот так. Что вы на это скажете?

Он деланно засмеялся и сказал:

— Человека по имени Кэрью я никогда не видел.

— Несколько часов тому назад вы утверждали обратное.

— И что с того?

— У вас мозги есть? Вы думаете что–нибудь?

— Думаю, что вы сумасшедший.

— Возможно, но это к делу не относится. А дело заключается в том, что я задаю вам вопросы, на которые вы должны четко и ясно отвечать. Вы же своим поведением наводите меня на мысль о том, что возиться с такими ублюдками, как вы, затея совершенно бесполезная.

— Давно бы так. Ну, пора заканчивать болтовню.

— Согласен. Такая падаль, как вы, порой даже забывает быть сообразительной.

— Как сказать… — еле слышно прошипел он. В ту же секунду я услышал едва заметный щелчок, который мне приходилось слышать и прежде, и не один раз. Это был звук открываемого ножа с длинным лезвием.

Я нажал на кнопку фонарика, и в его слабом, неверном свете на какой–то миг мелькнуло лезвие, занесенное для удара. Но в этот же самый миг я уже рванулся что было силы в сторону, нажав на курок.

Раздался звук, похожий на хлопок пробки из бутылки, а я свалился с груды кирпичей, едва не ударившись головой о каменную стену чулана.

Моментально вскочив на ноги, я направил ослабевший свет фонарика на типа. Тот лежал за ящиком, спиной к стене. Я еще раз выстрелил в левую часть его груди, что уже наверняка означало его конец.

Некоторое время я стоял и осматривал его, а затем, наклонившись, снял с его левой руки золотое кольцо. Ни малейших сомнений не могло быть. Это кольцо принадлежало Сэмми. Это было то самое кольцо, которое я когда–то пытался снять или спилить с пальца Сэмми, когда в Южной Америке его укусила в руку змея.

Я положил кольцо в карман.

Обшарив в потемках все карманы убитого и ничего не обнаружив, я уложил его в упаковочный ящик и придвинул ящик к стене, подумав при этом, что вряд ли кто–либо в скором времени сможет его здесь найти.

Прислонившись к стене и закурив сигарету, я бегло припомнил события этого вечера. Скучным его нельзя было назвать. Тетушка Сэмми и Джанина, Старик и белолицый тип, находившийся теперь в ящике, — все это было интересно и волнующе.

Однако для меня, пожалуй, всего этого было более чем достаточно. Теперь следовало бы извлечь из этих встреч и событий одну–две важные, связующие мысли. Одну или две.

Погасив сигарету, я осмотрел еще раз подвал при свете своей зажигалки. На полу все еще валялся нож. Я отбросил его в угол и затем поднялся наверх. Слегка приоткрыв дверь и убедившись, что переулок пуст, я выскользнул из дома, запер за собой дверь и направился к себе.