Старший инспектор Нилл придвинул к себе листок бумаги, на котором было что-то записано, прибавил еще какие-то заметки, потом поочередно посмотрел на всех собравшихся в комнате. Голос у него звучал совершенно официально:

— Миссис Джекобс? — Он посмотрел на полицейского, стоявшего около двери.— Сержант Конноли взял у нее показания. Но я хотел бы задать ей лично несколько вопросов.

Через несколько минут в комнате появилась миссис Джекобс. Нилл вежливо поднялся, приветствуя ее.

— Я старший инспектор Нилл,— отрекомендовался он, пожимая ей руку.— Извините, что мне приходится вас беспокоить вторично. Но на этот раз мы будем говорить неофициально, просто я хочу иметь ясное представление о том, что вы видели и слышали. Боюсь, что вам это неприятно, но...

— Неприятно? Нет, почему же,— затараторила миссис Джекобе, усаживаясь на предложенный ей стул,— конечно, это был известный шок, но мои чувства не были затронуты.

Оглянувшись, она добавила:

— Вижу, вы здесь прибрались.

Нилл решил, что она говорит об увезенном трупе.

Ее глаза поочередно останавливались на всех присутствующих, ясно выражая свое отношение к наблюдаемому ею индивидууму: откровенное удивление при виде Пуаро — «это еще что такое?», любопытство при взгляде на миссис Оливер, одобрение рыжей шевелюры доктора, дружеская улыбка и легкий кивок по-соседски Клавдии, женское сочувствие Эндрю Рестарику.

— Должно быть, вы отец девушки? — обратилась она к нему.— Слова утешения от незнакомого человека ничего не стоят, так что лучше их и не произносить. Мы живем в тяжелое время, мир изменился. Или мне так кажется? По-моему, девушки слишком много занимаются. Это им не под силу.

Потом она повернулась совершенно спокойно к Ниллу:

— Да?

— Я попросил бы вас описать собственными словами, что вы видели и что слышали?

— Боюсь, это будет несколько отличаться от того, что я говорила раньше,— неожиданно сообщила миссис Джекобс,— такое случается. Я стараюсь описать все как можно точнее и поэтому употребляю огромное количество слов. Разумеется, потом их точно воспроизвести невозможно. И вовсе не потому, что ты хотела что-то приукрасить, не потому, что неосознанно ты домысливаешь и объясняешь себе то, что видишь или слышишь. Однако я постараюсь сделать все, что в моих силах и возможностях. Прежде всего я услышала дикие крики. Я испугалась, подумала, что кто-нибудь упал, разбился. И пошла к дверям, чтобы выяснить, что же произошло. В этот момент кто-то со всей силой забарабанил ко мне в дверь, не переставая неистово вопить. Я распахнула дверь и увидела, что это одна из трех девушек, живущих в соседнем со мной номере 67. Боюсь, что я не знаю ее имени, хотя с виду она мне хорошо знакома.

— Фрэнсис Кери,— сказала Клавдия.

— Говорила она что-то несвязное, заикаясь на каждом слове. Я только поняла, что кто-то умер. Какой-то знакомый ей Дэвид Бранд или Болд, одним словом, на букву «Б». Я как следует не разобрала. Девушка всхлипывала и дрожала, как осиновый лист... Я пригласила ее к себе, дала ей немножко бренди, после чего отправилась выяснять, что же могло случиться.

Все это было сказано столь убедительно, что присутствующие почувствовали, что достойнейшая миссис Джекобс иначе и не могла поступить.

— Вам известно, что я обнаружила.

— Коротенько, прошу вас.

— Молодой человек, один из современных молодчиков, которых называют то стилягами, то битниками, яркая немыслимая одежда и длинные волосы. Он лежал на полу. Не было никакого сомнения, что он умер... его рубашка затвердела от крови.

Стиллингфлит заерзал на стуле, его глаза неотрывно смотрели на миссис Джекобс.

— Потом я заметила, что в комнате находится еще и девушка и что она в руке держит кухонный нож. Мне показалось, что она совершенно спокойна и невозмутима. Пожалуй, это меня больше всего поразило.

— Стиллингфлит не выдержал:

— Она что-нибудь говорила?

— Сказала, что хотела смыть кровь с рук, но что такие вещи смываются плохо.

— Олимпийское спокойствие,.как у леди Макбет?

— Да нет, леди Макбет она мне совершенно не напомнила. Она, как бы это объяснить? Превосходно держалась. Аккуратно положила на стол нож и села рядом на стул.

— Что еще она вам сказала? — спросил теперь уже старший инспектор Нилл, скосив глаза на лежащий перед ним листок.

— Что-то в отношении ненависти. Будто бы ненавидеть кого-то крайне опасно.

— Ведь она также говорила и про «бедного Дэвида», не правда ли? Во всяком случае, вы так заявили сержанту Конноли. Что ей хочется от него освободиться?

— Про это я позабыла. Да, она действительно вскользь упомянула, что он заставил ее сюда приехать. И еще про какую-то Луизу.

— Что она сказала про Луизу? — живо откликнулся Пуаро.

Миссис Джекобс с сомнением взглянула на «усатого иностранца».

— Да ничего особенного, просто назвала такое имя. Говорит: «так же, как Луиза». На этом остановилась. Перед этим она рассуждала в отношении ненависти, а потом вот эту фразочку.

— А потом?

— После этого она совершенно спокойно сказала, что надо бы известить полицию. Что я и сделала. И мы сидели рядом, пока полиция не приехала... Мне казалось, что я не имею права оставить ее одну. Мы ни о чем не разговаривали. Она была погружена в свои думы — а я... откровенно говоря, я просто не знала, что я могу сказать.

— Вы ведь ясно видели, что она была психически неуравновешенной, не так ли? — умоляющим, чуть ли не плачущим голосом спросил Эндрю Рестарик.

— Если признаком психической неуравновешенности является полнейшее спокойствие и собранность после того, как человек совершил убийство, тогда я с вами соглашусь.

Но по голосу миссис Джекобс было ясно, что она как раз с ним не согласна.

Раздался голос Стиллингфлита:

— Миссис Джекобе, скажите, призналась ли она в том, что это ее рук дело?

— Да, да. Мне следовало раньше упомянуть. Первым долгом она мне об этом и заявила. Как если бы я задала ей вопрос, а она на него ответила. Она сказала: «Да, я его убила». А после этого уже рассказала, что ходила мыть руки.

Pecтарик застонал и закрыл лицо руками. Клавдия положила ему на плечо свои пальчики.

Пуаро сказал:

— Миссис Джекобс, вы говорите, что девушка положила нож, который до этого был у нее в руке, на стол. Это было возле вас? Вы его хорошо рассмотрели? Вам не показалось, что нож тоже был вымыт?

Миссис Джекобс с сомнением посмотрела на старшего инспектора Нилла. По всей вероятности, вопросы Пуаро, по ее мнению, не соответствовали столь серьезному и официальному расследованию. Но инспектор ничем не выражал своего недовольства, и поэтому она была вынуждена ответить:

— Нет, мне показалось, что нож и не обмывали и не обтирали. На нем были темные неприятные пятна какого-то густого липкого вещества.

— Ага!

Пуаро с довольным видом откинулся на спинку стула.

— Я была уверена, что вы и без меня все выяснили в отношении ножа,— с упреком заявила миссис Джекобе, обращаясь к старшему инспектору Ниллу,— как могло случиться, что полицейские про него забыли? На мой взгляд, это просто легкомысленно!

— Полиция ничего не забыла,— серьезно ответил Нилл,— и легкомыслия не проявила, но при следствии бывает полезно выслушать показания разных свидетелей.

— Я понимаю, вас интересует, насколько точны показания ваших свидетелей.

Она внимательно посмотрела на него.

— Вас интересует, насколько они добавили от себя и что они видели на самом деле...

Слегка улыбнувшись, она продолжала:

— Я ничего не придумала.

Нилл наклонил голову.

— Уважаемая миссис Джекобс, у нас нет никаких оснований сомневаться в отношении правильности ваших показаний. Вы — превосходный свидетель.

— Роль свидетельницы мне не доставляет никакого удовольствия. Но раз уж так вышло, я обязана выполнить свой долг.

— Вы совершенно правы. Большое спасибо, миссис Джекобс.

Оглянувшись, Нилл спросил:

— Больше ни у кого не имеется вопросов?

Оказалось, что они имелись у Пуаро.

Недовольная миссис Джекобс задержалась у двери.

— Да?

— Меня интересуют слова девушки про Луизу. Вы случайно не знаете, кого она имела в виду?

— Откуда мне знать?

— Не считаете ли вы возможным, что она говорила о миссис Луизе Чарпантьер? Сами вы с ней были знакомы, не так ли?

— Нет.

— Но вам известно, что недавно она выбросилась из окна на седьмом этаже в вашем здании?

— Про это я, конечно, слышала. Только я не знала, что ее звали Луизой. Ну и потом, мы с ней не были лично знакомы.

— Как я полагаю, вы не слишком к этому стремились?

— Не хотелось бы так говорить, потому что о покойниках не судят. Но вообще-то вы совершенно правы. Она была весьма неприятной жиличкой, и я так же, как и многие другие обитатели этого дома, неоднократно жаловалась управляющему на ее поведение.

— На что же именно?

— Уж если быть совершенно откровенной, она была алкоголичкой. Ее комната располагалась непосредственно над моей. Этажом выше. У нее ежедневно бывали сборища, пьянки, когда бьют посуду, опрокидывают мебель, орут, кричат, поют и бесконечно хлопают дверями.

— Возможно, она была одинокой женщиной? — высказал предположение Пуаро.

— Знаете, такое впечатление она никогда не производила,— с кислой миной ответила миссис Джекобс,— правда, на дознании была выдвинута идея, что она переживала и волновалась за свое здоровье. Но это, конечно, было плодом ее фантазии. Она была здорова, как дай Бог каждому.

Произнеся эту далеко не доброжелательную эпитафию недавно умершей миссис Чарпантьер, миссис Джекобс удалилась. По ее лицу было видно, что она довольна собой и не раскаивается, что отступила от правила «не судить покойников».

Пуаро обратил свое внимание на мистера Рестарика.

Он у него осторожно спросил:

— Прав ли я в своем предположении, мистер Рестарик, что одно время вы были близко знакомы с миссис Чарпантьер?

Рестарик ответил не сразу. Потом он глубоко вздохнул и пробормотал:

— Да, когда-то, много лет назад, я действительно хорошо ее знал... Но только не под фамилией Чарпантьер. Тогда она называла себя Луизой Бирелл.

— Вы были... эээ... влюблены в нее?

— Да, я был в нее влюблен... Как говорится, влюблен без ума. Ради нее я оставил жену. Мы вместе уехали в Южную Африку. Но не прошло и года, все это разлетелось, как мыльный пузырь. Она возвратилась в Англию. После этого я о ней ничего не слышал, меня совершенно не интересовала ее дальнейшая судьба.

— Что же в отношении вашей дочери? Она тоже была знакома с Луизой Чарпантьер?

— Во всяком случае не настолько, чтобы помнить ее. Не забывайте, что в то время ей было всего пять лет.

— Но все же она знала ее? — настаивал Пуаро.

— Да,— медленно ответил Рестарик,— она знала Луизу. То есть Луиза приходила к нам в дом. Она любила играть с девочкой.

— Так что не исключено, что девушка могла ее помнить, несмотря на эти годы?

— Не знаю. Просто не знаю. Не представляю, как она выглядела, насколько могла измениться. Я имею в виду Луизу. Мы с ней больше не встречались, как я уже говорил.

Голос у Пуаро стал необычайно вкрадчивым.

— Но ведь вы получили от нее весточку, мистер Рестарик? Уже после вашего возвращения на родину?

Новая продолжительная пауза и второй не менее тяжелый вздох.

— Да, я получил от нее известие...

Сделав это признание, он спросил, не в силах преодолеть свое любопытство:

— Откуда вам это известно, месье Пуаро?

Пуаро достал из кармана аккуратно сложенный кусочек бумаги. Он развернул его и протянул Рестарику.

— Вот, пожалуйста.

Рестарик озадаченно посмотрел на него, на лбу у него появились складки.

«Дорогой Энди!

Из газет я узнала, что ты снова дома. Мы должны встретиться и обменяться рассказами о том, чем мы оба занимались все эти годы...»

На этом месте письмо прерывалось. Следующий отрывок начинался со слов:

Энди!

Догадайся, от кого это письмо? От 'Луизы. И не смей говорить, будто ты меня позабыл!.. Мы должны встретиться. Не мог бы ты приехать ко мне на следующей неделе вечером в понедельник или во вторник?

Энди, дорогуша, я должна тебя снова видеть!.. Я никогда никого не любила так, как тебя. Я не хочу даже думать о том, что ты мог меня позабыть!»

— Откуда вы это раздобыли? — с недоумением еще раз спросил Рестарик, дотрагиваясь до письма.

— От моего большого друга, через фургон для перевозки мебели,— ответил Пуаро, поглядывая на миссис Оливер.

— Я иначе не могла поступить,— заговорила миссис Оливер, по-своему интерпретируя взгляд бельгийца,— по всей вероятности, перевозили ее мебель. Когда грузчики, два здоровенных парня, выносили из дома письменный стол, из него выпал ящик, и все содержимое разлетелось по двору. Я сумел# подобрать эти два кусочка и пыталась их всунуть обратно грузчикам, но они меня только обругали, потому что вещи были старинными, очень тяжелыми, и грузить их вдвоем было очень тяжело. Я и думать забыла про свою находку. Сунула себе в карман пальто, и все. Сегодня же утром я подумала отправить

. пальто в чистку. Ну и стала все вынимать из карманов. Так что, видите, я не виновата.

Если учесть, что все это было выпалено на одном дыхании, нет ничего удивительного в том, что миссис Оливер даже слегка запыхалась.

Пуаро обратился к Рестарику:

— В конце концов, она получила от вас ответ?

— Да, получила, но не в форме письма. Я решил, что отвечать не стоит. Дабы не возобновлять знакомства.

— Так вы больше не хотели ее видеть?

— Она была последним человеком, которого я хотел бы видеть. Понимаете, она была исключительно трудной женщиной. Всегда, с самого начала. Ну и потом, я был наслышан о ее нынешних привычках. Хотя бы о том, что она превратилась в горькую пьяницу. Ну, и про многое другое.

— У вас сохранились ее письма? Кстати, которое из этих вы получили?

— Самый формальный вариант. Но и его я немедленно порвал.

Доктор Стиллингфлит громко спросил:

— Ваша дочь когда-нибудь заговаривала о ней?

Рестарику, по всей видимости, не хотелось отвечать.

Но от доктора Стиллингфлита не так-то легко было отделаться.

— Поймите, возможно, это очень важно!

— Ну да, один раз она заговорила о Луизе.

— Что именно она говорила?

— Совершенно неожиданно она мне сказала: «На днях я видела Луизу, папа». Я поразился и спросил, где она могла ее видеть. Норма ответила, что в ресторане того самого дома, где она живет. Естественно, я был несколько, смущен. Я ей сказал, что никак не мог предположить, что она ее помнит. Норма же ответила: «Я ее не могла позабыть при всем своем желании. Мне этого не позволила бы мама».

— Да,— наклонил рыжую голову доктор Стиллингфлит,— это и правда может иметь решающее значение’.

— Скажите, мадемуазель,— Пуаро внезапно обратился к Клавдии Рис-Холланд,— вам Норма ничего не говорила про миссис Чарпантьер?

— Да, говорила. Уже после ее самоубийства. Она тогда что-то болтала о своей жестокости. Понимаете, это было настолько по-ребячески, что я не восприняла это всерьез.

— Вы сами были здесь в тот вечер, то есть, если быть точным, в то раннее утро, когда миссис Чарпантьер покончила t собой?

— Нет, меня тогда не было. Я уезжала. Я приехала только на следующее утро и узнала о случившемся.

Она повернулась к Рестарику.

— Вы помните? Это было 23-го числа. Я тогда ездила в Ливерпуль.

— Да, конечно. Вы должны были представлять меня на правлении Гарверского треста.

Пуаро спросил:

— Но Норма ночевала в ту ночь дома?

— Да.

Клавдия почему-то нервничала.

— Клавдия? — Рестарик положил ей на руку свои пальцы.— Что вам известно про мою Норму? Я вижу, вы что-то скрываете.

— Ничего! Что я должна про нее знать?

— Вам кажется, она не совсем нормальная? — общительным тоном спросил доктор Стиллингфлит.— И то же, самое предполагает черноволосая девушка. Да и вы сами,— он повернулся к мистеру Рестарику.— Вы все ведете себя крайне деликатно и всячески избегаете разговора на эту тему. Хотя все без исключения думаете одно и то же. Я не говорю о старшем инспекторе. Потому что он ничего не предполагает, а просто собирает факты. Сумасшедшая или убийца? А что вы на это скажете, мадам?

— Я?

Миссис Оливер даже подпрыгнула от неожиданности.

— Я... я не знаю!

— Вы оставляете за собой право последней высказать свое мнение? Я вас не виню. Это очень трудно. В целом большинство людей согласятся с вами. Они называют это по-разному: «чокнутая», «невменяемая», «не все дома» и так далее. Есть и более научное название. Думает ли хотя бы один из вас, что девушка нормальная?

— Мисс Беттерсбай,— ответил Пуаро.

— Черт побери, кто же такая эта мисс Беттерсбай?

— Начальница школы.

— Если у меня когда-нибудь будет дочь, я пошлю ее в эту школу. Конечно, я принадлежу к другой категории. Потому что я знаю все об этой девушке.

Отец Нормы вытаращил глаза.

— Кто этот человек? — обратился он к инспектору Ниллу.— На каком основании он утверждает, что может все знать о моей дочери?

— Она находилась у меня под наблюдением на протяжении последних десяти дней,— пояснил доктор Стил-лингфлит.

— Но каким образом она попала к нему?

— Доктор Стиллингфлит,— сказал Нилл,— высококвалифицированный психиатр.

— Но каким образом она попала в его заведение? Без того, чтобы испросить на то мое согласие? — возмутился мистер Рестарик.

— Спросите «усы»,— усмехнулся Стиллингфлит, кивая в сторону Пуаро.

— Вы? Вы?..

Рестарик так обозлился, что едва мог говорить.

Пуаро оставался невозмутимым.

— Я только выполнял ваши инструкции. Вы хотели, чтобы ваша дочь, когда она будет найдена, была окружена заботой и вниманием. Вы требовали, чтобы ей была обеспечена безопасность. Я ее отыскал, сумел заинтересовать в ней доктора Стиллингфлита, смею заверить, мистер Рестарик, что ей действительно грозила опасность. Страшная опасность.

— Вряд ли ей могла угрожать большая опасность, чем сейчас, когда она арестована по обвинению в убийстве!

— Фактически ей еще не предъявлено обвинение,— пробормотал Нилл.

Он продолжал:

— Доктор Стиллингфлит, должен ли я понять, что вы хотите сообщить свое профессиональное мнение относительно психического состояния мисс Рестарик, объяснить причину и значение ее поступков?

— По-видимому, вас сейчас интересует одно: девушка нормальная или ненормальная? Олл райт, я вам отвечу. Эта девушка абсолютно нормальная, ничуть не меньше, чем все, собравшиеся в этой комнате.