На повороте дороги мы столкнулись с Роджером и Клеменс. Роджер был очень возбужден, Клеменс хмурилась.

— Хзлло,—-сказал Роджер.— Наконец-то! Я думал, они никогда не арестуют эту гадину. Не понимаю, чего они ждали? Надеюсь, теперь-то они повесят ее и ее несчастного кавалера.

Клеменс еще больше нахмурилась.

— Не будь таким грубым, Роджер!

— Грубым? Чепуха! Совершенно хладнокровное, предумышленное отравление беспомощного, доверчивого старика! И когда я радуюсь, что убийцы пойманы и понесут наказание, мне говорят, что я груб. Я бы сам с наслаждением задушил эту женщину.

Потом спросил:

—- Ола была с вами, когда приехала полиция? Как она отнеслась к аресту?

— Это было ужасно,— сказала Софья тихо,— она до смерти испугалась.

— Так ей и надо.

— Не будь мстительным, Роджер.

— Извини, дорогая, но тебе §того не понять. Это был ведь не твой отец. Я любил отца, понимаешь, любил!

— Мне бы пора уже понять это.

— Ну представь себе, Клеменс, что это меня отравили.

Ее веки дрогнули, руки сжались в кулаки.

— Не говори таких вещей,—резко сказала она,— даже в шутку.

— Успокойся, дорогая, скоро мы будем далеко от всего этого.

Роджер с Софьей пошли вперед, мы с Клеменс позади.

— Я думаю, теперь мне разрешат уехать,— сказала Клеменс.

— А вы так сильно хотите этого?

— У меня нет больше сил.

Я взглянул на нее с удивлением.

— Разве вы не заметили, Чарльз, что я все время борюсь? Борюсь за свое счастье, за Роджера. Я опасалась, что они уговорят его остаться в Англии. Я боялась, что Софья предложит ему деньги и ради моего комфорта он нас гонт, чтобы мы остались здесь. Беда в том, .что Роджер никого и ничего не хочет слушать. Он думает, что сам все знает. Он в достаточной степени Леонидас, чтобы считать, будто для женщины все счастье — в деньгах. Но я больше не хочу жить в этой семье, не хочу быть связанной. Я буду бороться за свое счастье, увезу Роджера и создам ему такую жизнь, в которой он не будет чувствовать себя неудачником. Я хочу его для себя, только для себя.

Она говорила тихо, но страстно. Только теперь я понял, насколько она раздражена. И еще я понял, каким сильным и собственническим было ее чувство к Роджеру.

И тут я вспомнил странные слова Эдит: «одностороннее обожание». Может быть, это относилось к Клеменс. Роджер, думал я, любил своего отца больше всех на свете, даже больше, чем жену, хотя он обожал ее. Теперь я понял, насколько велико было желание Клеменс завоевать его безраздельную любовь. Ее чувство к Роджеру составляло смысл ее существования. Он был ее ребенком, мужем, любовником.

У дома остановилась машина.

— Хэлло! — воскликнул я.—-А вот и Жозефина!

Магда и Жозефина вышли из машины. У Жозефины голова была забинтована, но выглядела она замечательно.

— Я хочу посмотреть моих золотых рыбок.— Она тут же направилась к пруду.

— Дорогая девочка,— возразила Магда,— может быть, ты сначала полежишь и выпьешь бульона?

— Не приставай, мама. Я хорошо себя чувствую и ненавижу бульон.

Магда растерялась.

Я знал, что Жозефина могла выйти из больницы несколько дней тому назад и только по распоряжению Тавернера ее удерживали там. Он не хотел рисковать и не разрешал ей вернуться домой до ареста подозреваемых в убийстве.

— Я думаю, свежий воздух будет ей полезен,— обратился я к Магде.— Я пройдусь с ней.

Потом догнал Жозефину.

— Пока тебя не было, тут произошли всякие события.

Жозефина не ответила. Она близоруко всматривалась в пруд.

— Я не вижу Фердинанда,— вдруг заявила она обеспокоенно и капризно.

—- А какая из них Фердинанд?

— Рыбка с четырьмя хвостами.

— А мне нравится эта яркая золотая рыбка.

— Самая обычная.

— Ну а эта — какая-то противная, как молью съеденная.

— Много вы понимаете!

— Разве ты не хочешь узнать, что произошло в твое отсутствие?

— Я, наверное, уже все знаю.

— А ты знаешь, что найдено другое завещание и что дедушка оставил все деньги Софье?

Жозефина кивнула.

— Мама мне говорила, но я и раньше это знала.

— Ты хочешь сказать, что узнала об этом в больнице?

— Да нет же. Я сама слышала, как он говорил ей об этом.

— Ты подслушивала?

— Конечно.

— Это очень стыдно, и учти, что тот, кто подслушивает, может услышать и о себе всякие неприятные вещи.

Она как-то странно взглянула на меня.

— Я слышала, что он сказал обо мне, если вы это имеете в виду.

И добавила:

— Нэнни просто бесится, если поймает меня у двери. Она говорит, что маленькая леди не должна этим заниматься.

— Нэнни совершенно права.

— Глупости! Теперь нет леди. Говорят, это понятие устарело.

Я переменил тему.

— Ты немножко опоздала и пропустила великое событие. Главный инспектор Тавернер арестовал Бренду и Лоуренса.

Я ожидал, что Жозефина будет в восторге от этой информации, но она повторила скучающим голосом:

— Да, я знаю.

— Ты не можешь знать. Это только что случилось.

— Мы встретили их машину, и я сразу догадалась, что их арестовали. Я надеюсь, Тавернер предупредил их как полагается.

Я заверил ее, что все было сделано по закону.

— Мне пришлось рассказать ему о письмах,— признался я извиняющимся тоном.—-Я нашел их на чердаке. Сначала я хотел, чтобы ты сама ему об этом сказала, по тебя ранили.

— Меня должны были убить,— заявила она с явным удовольствием.— Я же говорила вам, что пора произойти второму убийству. Глупо было прятать письма на чердаке. Когда я однажды увидела, как он выходил оттуда, я сразу догадалась, что он что-то прячет. Больше ему там нечего было делать.

— Но я думал...—Я замолчал, услышав повелительный голос Эдит:

— Жозефина, сейчас же иди сюда!

Жозефина вздохнула.

— Опять пристают. Но я, пожалуй, пойду. Приходится слушаться, когда имеешь дело с тетей Эдит.

Она побежала по траве. Обменявшись с Эдит несколькими словами, Жозефина вошла в дом. Я подошел к Эдит, которая осталась на террасе.

В это утро она выглядела гораздо старше своих лет. Я испугался, увидев на ее лице глубокие морщины усталости и страдания. Она была без сил.

Увидев мою озабоченность, Эдит попыталась улыбнуться.

— Этому ребенку ничего не делается. Но в будущем мы должны за ней лучше смотреть. Правда, теперь в этом нет необходимости.— Она вздохнула и продолжала:— Я рада, что все кончилось. Но что за зрелище! Если вас арестовали по обвинению в убийстве, вы должны сохранять достоинство. Терпеть не могу таких людей, как Бренда. Совершенно не умеет себя держать. У них нет мужества. А Браун был похож на пойманного зайца.

— Бедняга,— посочувствовал я.

— Да, бедняга. Я надеюсь, у нее хватит ума позаботиться о себе. Я имею в виду хорошего адвоката и тому подобное.

Странно, подумал я, как они все не любят Бренду и тем не менее заботятся о том, чтобы она была обеспечена хорошей защитой.

— Как долго все это продлится?

Я сказал, что не знаю. В полиции им предъявят обвинения и, вероятно, передадут дело в суд. Месяца три или четыре, а если их осудят, еще добавочное время на апелляцию.

— Вы думаете, их осудят?

— Я не знаю. Все зависит от улик. Имеются письма.

— Любовные письма? Значит, они были любовниками?

— Они любили друг друга.

— Мне все это не .очень нравится, Чарльз. Я не люблю Бренду, а в прошлом ненавидела ее, часто говорила о ней плохо, но теперь мне бы хотелось, чтобы она имела все шансы... Аристид бы тоже этого хотел. Я чувствую, что именно я должна позаботиться о том, чтобы с Брендой обошлись честно.

— А Лоуренс?

— О, Лоуренс! — Она нетерпеливо пожала плечами.— Мужчины должны сами заботиться о себе. Аристид никогда бы нам не простил, если бы...

Она не закончила фразу. Затем сказала:

— Наверное, уже время ленча. Нам пора идти.

Я объяснил ей, что уезжаю в Лондон.

— На своей машине?

—  Да.

— Гм. Я подумала, не возьмете ли вы меня с собой. Я надеюсь, нам теперь можно ходить без поводка.

— Я с удовольствием возьму вас, но после завтрака Магда и Софья едут в город. Ва м будет удобнее с ними, чем в моей двухместной машине.

— Я не хочу ехать с ними. Я поеду с вами, но вы не очень об этом распространяйтесь.

Я удивился, но смолчал.

По дороге мы почти не разговаривали. Я спросил, куда ее отвезти.

— Харлей-стрит.

У меня появилось неприятное предчувствие, но я ничего не сказал.

Она продолжала:

— Нет, пожалуй, еще рано. Высадите меня у Дебенхейса. Я позавтракаю там, а потом пойду к доктору.

— Я надеюсь...— начал я.

— Вот поэтому я и не хотела ехать с ними. Магда во всем видит драму.

— Мне очень жаль.

— Не надо меня жалеть. Я прожила хорошую жизнь.— Она широко улыбнулась.— И она еще не кончена.