Открыв дверь, несколько секунд она стояла, молча глядя на него.

— Вы могли бы дать мне знать о вашем визите, — сказала она.

— Я подумал, что безопаснее было бы этого не делать.

Она снова замолчала. Наконец она снова заговорила.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду. — Видно было, что слова эти стоили ей больших усилий.

— Вы разрешите мне войти? — спросил Смайли. — У нас не так много времени.

Теперь она выглядела постаревшей и усталой, словно в ней сломался какой-то стержень. Она провела его в гостиную и с выражением, говорившим, что у нее нет больше сил сопротивляться, показала ему на кресло.

Смайли предложил ей сигареты и сам взял одну. Она стояла у окна. Бросив на нее взгляд, он заметил ее учащенное дыхание, воспаленные глаза и понял, что она держится из последних сил.

Когда он заговорил, голос у него был мягким и спокойным. Это был голос, звуки которого Эльза Феннан давно мечтала услышать — в нем были спокойствие, сострадание и безопасность, и противостоять ему у нее почти уже не оставалось сил. Она отодвинулась от окна, и ее правая рука, которой она держалась за портьеру, безвольно упала, покорно скользнув вдоль тела. Теперь она сидела напротив него, и взгляд ее, напоминающий глаза покорной любовницы, говорил, что она в полной зависимости от него.

— Должно быть, вы ужасно одиноки, — сказал он. — Никто не в силах вечно жить в таком состоянии. И хотя это требует мужества, как невыносимо тяжело быть храброй в одиночку. Они ведь никогда этого не понимали, не так ли? Они никогда не понимали, чего это стоит — жить в мерзкой атмосфере лжи и обмана, в полной изоляции от всех нормальных людей. Они думали, что вы такая же, как они, — флаги на мачты и звуки фанфар. Но ведь, оставаясь в одиночестве, вы нуждались совершенно в другом виде энергии, не так ли? Вам приходилось ненавидеть, а постоянная ненависть требует отдачи всех сил. А то, что было достойно вашей любви, то, что вы должны были любить, было так далеко от вас, столь смутно представлялось вам, поскольку вы не были его частью. — Он помолчал. Скоро, подумал он, скоро она не выдержит и сломается. Он отчаянно молил Бога, чтобы ему удалось убедить собеседницу, чтобы она восприняла то спокойствие, которое исходит от него. Он посмотрел на нее. Да, скоро она сломается. — Я сказал, что у нас не так много времени. Вы понимаете, что я имел в виду?

Сложив руки на коленях, она уставилась на них. В обесцвеченной копне прически он увидел темные корни подрастающих волос и подумал, чего ради она их красит. Она не подавала виду, что слышала его вопрос.

— Когда в то утро месяц назад я расстался с вами, я направился к себе домой в Лондон. Некий человек пытался убить меня. В ту ночь ему едва не удалось добиться успеха — он три или четыре раза ударил меня по голове. Я только что вышел из больницы. В этот раз мне повезло. Был такой владелец гаража, у которого он арендовал машину. Не так давно речная полиция нашла его тело в Темзе. На нем не было следов насилия — просто он напился виски. Они ничего не могли понять в этом происшествии — годами он и близко к реке не подходил. Но теперь мы имеем дело с весьма сообразительным человеком, не так ли? С опытным убийцей. И, похоже, он постарается убрать всех, кто знает о его связи с Самуэлем Феннаном. Или с его женой, конечно. И существует такая юная блондинка в театре...

— О чем вы говорите? — прошептала она. — Что вы пытаетесь мне сказать?

Смайли внезапно захотелось ударить ее, сломить последние остатки ее воли, пусть даже она считает его врагом. Ибо она столь часто посещала его в видениях, когда он лежал распластанный и беспомощный, в облике тайны и силы.

— Вы хоть понимаете, в какие игры вы пытаетесь играть — и с кем? Неужели вы считаете, что можете водить их за нос, кое-что давая им и отказывая во всем остальном? Неужели вы думаете, что вам в самом деле удастся остановить этот дьявольский танец? Какие бы мечты вы ни лелеяли, миссис Феннан, они не имеют ничего общего с их миром!

Она закрыла лицо руками, и он увидел, как меж пальцев у нее потекли слезы. Тело ее сотрясали рыдания; она медленно и трудно роняла слова.

— Нет, я ни о чем не мечтала. Ни о чем, кроме него. Он был моей единственной мечтой... да, моей большой мечтой. — Она продолжала беспомощно плакать, и Смайли, наполовину торжествуя, наполовину стыдясь, терпеливо ждал продолжения ее слов. Внезапно она подняла голову и, не утирая слез, струящихся по щекам, посмотрела на него. — Взгляните на меня, — сказала она. — Какие мечты остались у меня? Я грезила о длинных золотых волосах, а они наголо обрили меня; я мечтала о прекрасном теле, но оно было сломано голодом и страданиями. Мне довелось увидеть, что могут представлять собой человеческие существа, и как я могла поверить в то, что все они едины? Я говорила ему, о, я говорила ему тысячу раз: «Только не надо никаких правил, никаких прекрасных теорий, никаких приговоров, дайте людям возможность любить; но стоит бросить им одну теорию, дать им возможность выдумать один лозунг, и игра начнется снова». Я говорила это ему. Мы беседовали ночами напролет. Но нет, у этого мальчика должна была быть своя мечта, и, если новому миру предстояло воздвигнуться, строить его должен был он, Самуэль Феннан. Я убеждала его. «Слушай, — говорила я ему, — они дали тебе все, что было нужно: и дом, и средства, и положение. Что тебе еще надо от них?» И он говорил мне: «Я делаю это для них. Я хирург, и в один прекрасный

день они все поймут». Он был сущим ребенком, мистер Смайли, и его водили за нос, как ребенка.

Он не решался заговорить, не решался задавать ей наводящие вопросы.

— Пять лет тому назад он встретил этого Дитера. В горной хижине недалеко от Гармиша. Пятница потом рассказал нам, что все это спланировал Дитер — ведь он не мог из-за своих ног кататься на лыжах. Тогда мы не понимали, насколько было все реально, хотя Пятница было выдуманным именем. Так его окрестил Феннан —по «Робинзону Крузо». Дитер счел это довольно забавным, и впоследствии мы никогда не говорили о Дитере, но всегда о мистере Робинзоне и Пятнице. — Прервав свой рассказ, она посмотрела на него с еле заметной улыбкой. — Простите, — сказала она. — Я так бессвязно рассказываю.

— Я все понимаю, — сказал Смайли. '

— Эта девушка... что вы говорили о девушке?

— Она жива. Не волнуйтесь. Продолжайте.

— Вы знаете, что нравились Феннану. Пятница пытался убить вас... но почему?

— Предполагаю, из-за того, что я вернулся и спросил вас о звонке в половине девятого. И вы рассказали об этом Пятнице, не так ли?

— О, Господи, — сказала она, поднеся пальцы ко рту.

— Вы тут же позвонили ему, верно? Как только я ушел?

— Да, да. Я была испугана. Я хотела предупредить его. Его и Дитера, чтобы они уезжали, уезжали и не возвращались, потому что понимала — вы найдете их. Если не сегодня, то завтра, в другой день, но в конце концов вы их найдете. Почему они никак не могли оставить меня в покое? Они боялись меня, потому что знали — у меня нет никаких иллюзий, и я хотела только заботиться о Самуэле, любить его и оберегать его. Из этого они и исходили. На это они и рассчитывали.

Смайли почувствовал, что в голове у него стала пульсировать боль.

— То-то вы им сразу и позвонили, — сказал он. — Сначала вы набрали номер в Примроуз, но не пробились.

— Да, — растерянно сказала она. — Да, верно.

— И тогда вы позвонили по другому номеру, по запасному...

Она еле добралась до окна, внезапно почувствовала, что ее не держат ноги и сил не оставалось, но чувствовать она себя все же стала лучше — встряска дала ей понять, что она еще может думать и соображать.

— Да, Пятница блестяще мог придумывать альтернативные варианты.

— Каков был другой номер? — настаивал Смайли. Он встревоженно посмотрел на нее, когда она, высунувшись из окна, стала вглядываться в темный заросший сад.

— Что вы хотите выяснить?

Подойдя, он остановился рядом с ней, глядя на нее сбоку. Охрипший его голос обрел силу и настойчивость.

— Я сказал, что с девушкой все в порядке. Мы с вами тоже пока живы. Но не рассчитывайте, что это будет длиться долго.

Повернувшись со слезами на глазах, она несколько секунд вглядывалась в него и наконец кивнула. Смайли взял ее под руку и осторожно препроводил к стулу. Он хотел бы предложить ей горячего чая или чего-то в этом роде. Села она почти механически, как человек, чувствующий, что начинает сходить с ума.

— Другой номер был 9747.

— Адрес... вы знаете что-нибудь об адресе?

— Нет. Только телефон. Все дела только по телефону. Адреса не было, — повторила она с неестественным возбуждением, и Смайли пристально посмотрел на нее. Внезапно он вспомнил, и эта мысль поразила его, — Дитер всегда был изобретателен в системе связи.

— Пятница не встречал вас в вечер гибели Феннана? Он не пришел в театр?

— Нет.

— Значит, вы разминулись в первый раз, так? Вы запаниковали и ушли пораньше.

— Нет... хотя да, да, я в самом деле запаниковала.

— Нет, этого не было! Вы ушли пораньше, потому что вы должны были это сделать, такова была договоренность. Почему вы ушли пораньше? Почему?

Она закрыла руками лицо.

— Вы все еще не можете прийти в себя? — крикнул на нее Смайли. — Вы все еще думаете, что можете контролировать то, что вы наделали? Пятница убьет и вас, и девочку! Он убийца, убийца, убийца! Кого вы хотите оберечь, девочку или убийцу?

Она плакала, не в силах вымолвить ни слова. Смайли, крича, склонился к Эльзе Феннан.

— Тогда я сам скажу вам, почему вы пораньше ушли из театра, хотите? Я скажу вам, что думаю на этот счет. Вы хотели успеть к последней выемке почты из Уайбриджа. Он не пришел, обмен в гардеробе у вас не произошел, хотя вы, подчиняясь инструкциям, послали ему билет, и вы знали адрес, помнили его, помнили навечно эти слова: «Если что-то случится и я не появлюсь, вот адрес» — это он вам говорил? Этим адресом нельзя было пользоваться или даже упоминать о нем, его надо было просто запомнить навсегда! Так? Говорите же.

Встав и пряча от него лицо, она подошла к письменному столу, где нашла клочок бумаги и карандаш. С мучительной медлительностью она вывела адрес; пальцы не подчинялись ей, останавливаясь на каждом слове.

Взяв у нее бумажку, он аккуратно сложил ее пополам и спрятал в бумажник.

Теперь он мог заняться и чаем для нее.

Она выглядела как ребенок, вытащенный из морской пучины. Сидя на краю софы, она цепко держала кружку костистыми пальцами, плотно прижимая ее к телу. Ноги она составила вместе, прижимая друг к другу колени и лодыжки, а худые плечи безвольно клонились вперед. Глядя на нее, Смайли почувствовал, что он сломил в ней нечто столь хрупкое, что к нему было страшно притрагиваться. Освобождаясь от облика напористого нахала, чувствовал он себя омерзительно, и его забота о чае была лишь неловкой попыткой загладить свое поведение.

Он не представлял, что надо сказать ей. Но, помолчав, она сама сказала:

— Вы же знаете, что понравились ему. В самом деле, он относился к вам с симпатией... Он говорил, что вы очень умный человек. А когда Самуэль кого-то называл умным, оставалось только удивляться. — Она медленно покачала головой и улыбнулась каким-то своим мыслям, что было реакцией на все пережитое. — Обычно он говорил, что в мире есть всего две силы, положительная и отрицательная. «Что же тогда делать? — обычно спрашивал он меня. — Дать им уничтожить жатву лишь потому, что я получаю от них кусок хлеба? Творчество, прогресс, словом, все будущее человечества стучится в их двери, как я могу не впустить его?» А я говорила ему: «Но, Самуэль, может быть, люди и так счастливы, без всего этого?» Но вы же знаете, он воспринимал людей совершенно по-другому. И я не могла остановить его. Знаете, что было самым странным в Феннане? При всех его напряженных размышлениях и долгих разговорах он давно уже для себя решил, что будет делать. Все остальное было лирикой. Он был так несобран, что я ему все время пыталась внушить...

— ...И все же вы помогали ему, — сказал Смайли.

— Да, помогала. Ему была нужна помощь, и я была рядом. Он был моей жизнью.

— Я понимаю.

И это было ошибкой. Он же был всего лишь мальчишкой. Он, как ребенок, забывал вещи. И был так тщеславен. Наметив для себя путь, он шел по нему, спотыкаясь и ошибаясь. Он не воспринимал это, как вы или я. Он просто не утруждал себя такими размышлениями. Это было его делом, его работой — и все.

Она задохнулась. Он молча ждал продолжения,

— Началось все так просто. Как-то вечером он притащил домой черновик какого-то текста, показал его мне и сказал: «Я думаю, что Дитеру стоило бы это увидеть», — вот и все. Сначала я не могла поверить, что он стал шпионом, я имею в виду. Потому что он ведь не был им, правда? Но постепенно я стала все понимать. Они стали задавать конкретные вопросы. В нотной папке, которую я получила от Пятницы, лежали приказы и указания, а порой и деньги. Я сказала ему: «Смотри, на что они тебя толкают —тебе это нужно?» Мы не знали, что делать с деньгами. В конце концов, мы их большей частью раздаривали и жертвовали, сама я не знаю почему. И когда я зимой рассказала Дитеру, он очень разгневался.

— Что это была за зима? — спросил Смайли.

— Вторая зима с Дитером — в 1956 году в Мюррене. Встретились мы с ним впервые в январе 1955 года. Когда все это и началось. И можно я вам скажу кое-что? Венгрия ничего не изменила в воззрениях Самуэля, ни на йоту. Я знаю, что тогда Дитер беспокоился о нем, потому что мне рассказывал об этом Пятница. Когда Феннан в тот ноябрь дал мне послания, которые надо было передать в Уайбридже, я чуть с ума не сошла. Я кричала на него: «Неужели ты не видишь, что все повторяется? Те же пушки, те же дети, умирающие на улицах? Только мечты наши изменились, а кровь все того же цвета! Этого ты не хочешь?» Я спрашивала его: «Ты и на немцев хочешь работать? Это меня они тыкали в грязь лицом, и ты хочешь, чтобы они снова так поступали со мной?» Но он только говорил: «Да нет, Эльза, это совсем другое». И я продолжала носить нотную папку. Вы можете понять меня?

— Не знаю. Просто не знаю. Хотя думаю, что могу.

Он был всем, что у меня осталось. Он был моей жизнью. Думаю, что я защищала сама себя. Но постепенно я стала частью того, чем он занимался, и прекратить все это было уже невозможно... И вы должны знать, — почти шепотом продолжала она, — что были времена, когда я испытывала счастье, и мне казалось, что мир рукоплещет тому, что делает Самуэль. И снова всходили старые имена, которые пугали нас как детей. Возвращалась та тупая напыщенная гордость, что вы можете увидеть на снимках в газетах, и они маршировали под старые марши. Феннан тоже это чувствовал, но, слава Богу, ему не пришлось пережить то, что досталось мне. Нас бросили в лагерь под Дрезденом, где нам предстояло жить. Мой отец был парализован. Больше всего ему не хватало курева, и я научилась крутить ему . сигареты из любого мусора, который мне удавалось найти в лагере. Однажды стражник увидел, как он курит, и расхохотался. Подошли остальные и тоже стали смеяться. Мой отец держал сигарету в парализованной руке и не чувствовал, как у него дымится кожа. Он не понимал этого... Да, когда они снова стали давать немцам оружие, снабжать их деньгами и снаряжением, тогда порой я бывала довольна тем, что делает Самуэль. Ведь вы же знаете, что мы евреи, и поэтому...

— Да, я все знаю и понимаю вас, — сказал Смайли. — Мне тоже довелось кое-что увидеть.

— Дитер говорил об этом.

— Дитер говорил?

— Да. Пятнице. Он рассказывал Пятнице, что вы очень умный человек. Как-то еще перед войной вам удалось обмануть Дитера, и он выяснил это только много времени спустя, как рассказывал Пятнице. Он говорил, что вы были самым лучшим и умным из всех, с кем ему приходилось работать.

— Когда Пятница рассказывал вам это?

Она долго смотрела на него. Он никогда еще не видел выражения такого безнадежного отчаяния. Он помнил, как она ему говорила: «Дитя моей печали мертво». Теперь он понял, что она хотела сказать, и услышал это в ее словах, когда она наконец нарушила молчание:

— Разве это не ясно? В ту ночь, когда он убил Самуэля. И разве это не странная ирония судьбы, мистер Смайли? Как раз в то самое время, когда Самуэль так много делал для них — не то что кусочек тут и кусочек там, а я все время носила эти нотные папки, — в это самое время собственный страх лишил их рассудка, превратил их в животных и толкнул на убийство, что они и сделали.

Самуэль всегда говорил: «Они победят, потому что они обладают знанием, а все прочие погибнут, ибо его у них нет; человек, который трудится ради воплощения мечты, работает на вечность», — вот так он и говорил. Но я знала, о чем они мечтают, и знала, что они могут погубить нас. Что еще не рухнуло в этом мире? Даже мечта о Христе.

— Значит, это был Дитер, который увидел меня в парке с Феннаном?

— Да.

— И он решил...

— Да. Он решил, что Самуэль предал его, И приказал Пятнице убить Самуэля.

— А анонимное письмо?

— Не знаю, Я не знаю, кто написал его. Наверно, как я предполагаю, кто-то из знавших Самуэля, кто-то из его конторы, который наблюдал за ним. Или из Оксфорда, из их партийной ячейки. Самуэль и сам ничего не знал.

— Но предсмертную записку...

Она посмотрела на него, и ее лицо исказилось. Опустив голову, она с трудом сдерживала готовые хлынуть слезы.

— Ее написала я. Пятница принес бумагу, и я написала на ней. Там уже стояла подпись. Подпись Самуэля.

Подойдя поближе, Смайли сел рядом с Эльзой Феннан на софу и взял ее за руку, С внезапной вспышкой ярости она повернулась к нему и закричала:

— Уберите от меня свои руки! Вы думаете, что я ваша, потому что я не принадлежу к ним? Убирайтесь! Убейте Дитера и Пятницу, и пусть игра идет своим чередом, мистер Смайли. Но не считайте, что я на вашей стороне, ясно? Потому что я принадлежу к племени бродячих жидов и под ногами у меня выжженная земля, на которой вы устраиваете свои игры в солдатики. Вы можете ударить меня, вы можете пнуть меня ногой, но никогда, никогда не притрагивайтесь ко мне и не говорите, что вам очень жаль, слышите! А теперь — вон! Убирайтесь и продолжайте убивать.

Ее била крупная, как от холода, дрожь. Подойдя к дверям, он обернулся, В глазах ее больше не было слез.

Мендел ждал его в машине.