Он стоял у окна спальни. Небо сплошь затянуто тучами, и луны не было видно. Он посмотрел вниз, на газон сбоку от дома и на лес за ним, и внезапно показалось, что зрение обманывает его. Он отчетливо увидел вспыхнувший огонек сигареты. Кто-то шел, совершенно не скрываясь, и откровенно курил! Господи Иисусе, подумал он, кто бы там ни был, неужели он не понимает, что может выдать наблюдение?

Затем он присмотрелся повнимательнее. На человеке был накинут купальный халат. Это был Остерман.

Неужели Берни что-то увидел? Или услышал?

Таннер быстро и бесшумно вышел из спальни и спустился вниз.

— Я так и думал, что ты выберешься прогуляться, — сказал Берни, который, сидя в кресле на краю бассейна, задумчиво смотрел в воду. — Этот вечер явно не получился.

— Я бы так не сказал.

— Тогда я предложил бы тебе более внимательно присматриваться и прислушиваться. Если бы мы были вооружены ножами, этот бассейн уже был бы красен от крови.

— Твой голливудский образ мышления упорно не оставляет тебя. — Таннер сел на краю бассейна.

— Я писатель. Я наблюдаю за происходящим и все пропускаю через себя.

— А я думаю, что ты все же ошибаешься, — сказал Таннер. — У Дика, как он сам мне говорил, какие-то неприятности. Джой просто напился. Ну и что?

Остерман перекинул ногу на ногу и выпрямился.

— Ты удивился, увидев меня здесь... Меня привел какой-то смутный инстинкт, ощущение... Я решил, что ты обязательно спустишься. Похоже, что тебе, как и мне, не спится.

— Ты меня интригуешь.

— Я не шучу. Пришло время нам поговорить.

— О чем?

Встав, Остерман остановился рядом с Таннером, глядя на него сверху вниз. От окурка сигареты он прикурил новую.

— Чего бы тебе хотелось больше всего? Я имею в виду для себя и своей семьи?

Таннер с трудом мог поверить, что не ослышался. Остерман начал банальнейшим образом. Тем не менее он ответил так, словно воспринял его вопрос с полной серьезностью.

— Думаю, что покоя. Покоя, хорошей еды, убежища и внутреннего комфорта. Это ты хотел услышать?

— Все это у тебя есть. Во всяком случае, с точки зрения сегодняшнего дня.

— Тогда я в самом деле не понимаю тебя.

— Тебе когда-нибудь приходило в голову, что у тебя больше нет возможностей стремиться к чему-то еще? Вся твоя жизнь полностью запрограммирована на исполнение определенных функций. Ты это понимаешь?

— Насколько мне кажется, это всеобщий закон. И я не буду спорить с ним.

— Ты и не можешь спорить. Система не позволит тебе сделать этого. Ты подготовлен для выполнения определенных задач; ты приобрел определенный опыт — вот и все, чем тебе придется заниматься весь остаток жизни. И спорить тут не о чем.

— Я был бы никуда не годным ядерным физиком; ты, в лучшем случае, был бы средненьким нейрохирургом... — сказал Таннер.

— Конечно, все относительно, и я не пытаюсь фантазировать. Я хочу сказать, что над нами властвуют силы, с которыми мы ничего не можем поделать. Едва мы успеваем достичь профессионализма, как приходит смерть. Мы живем и работаем в пределах четко очерченного круга; мы не решаемся переступить его границы хотя бы для того, чтобы посмотреть вокруг. Боюсь, что тебе это свойственно еще в большей мере, чем мне. Во всяком случае, с теми деньгами, что у меня есть, я обладаю хоть какой-то возможностью выбора. Но тем не менее деньги... Они нас сковывают по рукам и ногам.

— У меня есть только то, что я сам заработал, и я не жалуюсь. Кроме того, мой риск хорошо оплачивается.

— Но у тебя ничего нет за спиной. Ничего! Ты не можешь позволить себе встать и громко заявить о себе: это я! Во всяком случае, когда речь заходит о деньгах. Ты бессилен! Ты связан всем этим, за что надо платить! — И Остерман широко развел руки, давая понять, что речь о доме и участке Таннера.

— Возможно, я и в самом деле не могу... когда речь идет о деньгах. Но кто может?

Остерман подтянул к себе стул и снова сел. Не отводя глаз от Таннера, он мягко обратился к нему.

— Есть способ. И я готов тебе помочь. — Он остановился на несколько секунд, словно подыскивая слова, и опять заговорил.—Джонни...—Он снова запнулся. Таннер боялся, что у него не хватит смелости продолжить свою речь.

— Продолжай.

— Я пришел к определенным... выводам; и они очень важны! — Теперь Остерман заговорил очень быстро, и слова цеплялись друг за друга.

Внезапно внимание обоих мужчин было привлечено к дому. В спальне Джаннет вспыхнул свет.

— Что там такое? — спросил Берни, не стараясь скрыть своего разочарования.

— Просто Джаннет. Это ее комната. Мы наконец вбили ей в голову, что, когда она направляется в ванную, надо зажигать свет. А то она на все натыкается, и мы минут двадцать не можем уснуть.

И тут в воздухе раздался вопль. Пронзительный и полный ужаса. Детский крик.

Обежав вокруг бассейна, Таннер влетел в дверь кухни. Крики не прекращались, и во всех трех спальнях зажегся свет. Берни Остерман почти нагнал Таннера, и двое мужчин влетели в спальню девочки. Они так неслись, что Элис с Лейлой едва успели выбежать из своих комнат.

Джон толкнул дверь, не притрагиваясь к дверной ручке. Она распахнулась, и все четверо ворвались в комнату.

Девочка, захлебываясь рыданиями, стояла посреди комнаты над телом уэлш-терьера Таннера.

Собака лежала в луже крови.

Голова ее была отделена от тела.

Схватив дочь, Джон Таннер вытащил ее в холл. Он ни о чем не мог думать. Мозг его словно оцепенел. Перед глазами стояла лишь та ужасная картина в лесу, которую вызвал в памяти вид обезглавленной собачки. И те страшные слова человека в мотеле: «Отрезанная голова говорит о резне».

Он должен взять себя в руки. Он должен.

Он увидел, как Элис что-то шепчет Джаннет на ухо, покачивая и убаюкивая ее. Он увидел в нескольких футах от себя плачущего Рея и силуэт Берни, успокаивающего его.

Наконец он расслышал слова Лейлы:

— Я займусь Джаннет, Элис. Иди к Джону.

Таннер в ярости вскочил на ноги.

— Если ты притронешься к ней, я убью тебя! Ты слышишь, я убью тебя!

— Джон! — не веря своим ушам, вскрикнула Элис.— Что ты говоришь?

— Она была по другую сторону холла! Ты что, этого не понимаешь! Она была по другую сторону холла!

Остерман рванулся к Таннеру и, схватив его за плечи, прижал к стене. Затем он резко ударил его по лицу.

— Эта собака мертва уже несколько часов! Да приди же в себя!

Несколько часов. Не может быть. Это случилось только что. Зажегся свет, и была отрезана голова. Отрезана голова маленькой собачки... А Лейла была по другую сторону холла. Она и Берни. «Омега»! Резня!

Берни покачал головой.

— Мне пришлось врезать тебе. Ты был слегка не в себе... Ну соберись же. Я понимаю, это ужасно, просто чудовищно. У меня самого дочь.

Таннер попытался сосредоточиться. Сфокусировать зрение, привести в порядок мысли. Теперь все они смотрели на него, даже Реймонд, всхлипывающий у дверей своей комнаты.

— Тут никого больше нет? — Таннер ничего не мог поделать. Где люди Фассета? — Ради Бога, где же они?

— Кто, дорогой? — Элис придержала его за талию на тот случай, если он снова споткнется.

— Никого нет, — неслышно сказал он.

— М ы здесь. И мы позвонили в полицию. Только что! — Берни положил руку Таннера на перила и, поддерживая его, спустил Джона вниз.

Таннер посмотрел на худого, но сильного человека, который помогал ему спускаться по лестнице. Разве Берни ничего не понял? Он же «Омега». И его жена — «Омега»! Он не мог звонить в полицию!

— В полицию? Ты в самом деле ждешь полицию?

— Конечно. Если это шутка, то самая омерзительная из всех, что я видел. Ты чертовски прав — я ее жду. А ты — нет?

— Да. Конечно.

Они очутились в гостиной. Командование взял на себя Остерман.

— Элис, звони еще раз в полицию! Если ты не знаешь номер, свяжись с оператором! — Затем он направился в кухню.

Где люди Фассета?

Элис подошла к телефону бежевого цвета, стоявшему около дивана. Через секунду стало ясно, что звонить уже не стоит.

По стеклам скользнул лучик фонаря и затанцевал на стене гостиной. Наконец явились люди Фассета.

Услышав звук открывающейся входной двери, Таннер вскочил с дивана и пошел навстречу.

— Мы услышали какие-то крики и увидели у вас свет. У вас все в порядке? — Это был Дженкинс, и он с трудом скрывал тревогу.

— Вы несколько запоздали, — тихо сказал Таннер. — Вам бы лучше войти! Здесь побывала «Омега».

— Спокойнее. — Дженкинс вошел в холл. Макдермотт за ним по пятам.

Остерман вышел из кухни.

— Иисусе! Ну и быстро вы примчались.

— Мы патрулируем от двенадцати до восьми, сэр, — сказал Дженкинс. — Увидели, что тут повсюду вспыхнул свет и началась суматоха. Обычно в этот час все спокойно.

— Вы вовремя оказались тут, и мы вам очень благодарны...

— Да, сэр, — прервал его Дженкинс, заходя в гостиную. — Так в чем дело, мистер Таннер? Можете ли вы рассказать нам или же предпочитаете поговорить с глазу на глаз?

— Здесь нет никаких личных дел, офицер, — прежде, чем Таннер успел ответить, сказал Остерман, стоявший у него за спиной. — Там, наверху, в первой спальне справа, есть собака. Она мертва.

— Ну? — смутился Дженкинс. Он повернулся к Таннеру.

— У нее отрезана голова. Полностью. И мы не знаем, кто это сделал.

— Понимаю... — спокойно сказал Дженкинс. — Мы этим займемся. — Он посмотрел на своего напарника в холле. — Принеси-ка мешок...

— Хорошо. — Макдермотт вышел наружу.

— Могу ли я воспользоваться вашим телефоном?

— Конечно.

— Надо сообщить капитану Маккалифу. Я должен позвонить ему домой.

Таннер ничего не понимал. Все происшедшее не имело отношения к полиции. Это была «Омега»! Что Дженкинс делает? Почему он звонит Маккалифу? Он должен связаться с Фассетом! Маккалиф — офицер местной полиции; дело, может быть, он и знает, но его назначили явно из политических соображений. Маккалиф нес ответственность перед советом Сэддл-Уолли, а не перед правительством Соединенных Штатов. — Вы считаете, что это необходимо? В такое время? Я имею в виду, что капитан...

— Капитан Маккалиф — шеф полиции, — Дженкинс резко прервал Таннера. Он сочтет весьма странным, если я тут же не свяжусь с ним.

Через секунду Таннер все понял. Дженкинс дал ему ключ.

Что бы ни случилось, когда бы ни случилось, как бы ни случилось — ни в чем не должно быть отклонений от нормы.

И больше всего Таннера поразило, что Дженкинс звонил по телефону, словно выполняя желание Лейлы и Берни Остерманов.

Капитан Альберт Маккалиф, едва появившись в доме Таннеров, сразу дал понять, кто тут главный. Таннер наблюдал, как он спокойным решительным голосом давал инструкции полицейским. Он был высоким тучным человеком с толстой шеей, которая складками свисала ему на воротник. Руки у него тоже были толстыми, но он почти не шевелил ими, что выдавало в нем человека, который годами патрулировал на улицах, перекидывая увесистую дубинку из руки в руку.

Маккалиф был приглашен из нью-йоркской полиции и являл собой прекрасный пример человека на своем месте. Несколько лет назад городской совет пришел к выводу, что им нужен решительный человек без предрассудков, который сможет очистить Сэддл-Уолли от нежелательных элементов. А в те дни лучшей защитой от вседозволенности была решительность.

Сэддл-Уолли нуждался в наемнике.

И они наняли фанатика.

— Очень хорошо, мистер Таннер. Я хотел бы выслушать ваш рассказ. Итак, что произошло сегодня вечером?

— Мы., мы устроили маленькую вечеринку для друзей.

— Сколько вас было?

— Четыре пары. Восемь человек.

— Нанимали ли кого-нибудь в помощь?

— Нет... Никого не было.

Маккалиф внимательно посмотрел на Таннера, отодвинув свой блокнот в сторону.

— Никакой прислуги?

— Нет.

— Заходил ли кто-нибудь к миссис Таннер в течение дня? Чтобы помочь?

— Нет.

— Вы уверены?

— Спросите ее сами. — Элис была в кабинете, где на скорую руку сооружала постель дочке.

— Это может иметь значение. Пока вы были на работе, может быть, она пригласила помочь какого-нибудь цветного.

Таннер видел, как Берни поморщился.

— Я был дома весь день.

— О’кей.

— Капитан. — Остерман, обойдя Лейлу, сделал шаг вперед. — Кто-то вломился в этот дом и перерезал горло собаке. Почему бы не предположить, что был вор? Мистер и миссис Теннер были ограблены в прошлую среду. Так не предположить ли...

Больше сказать ему ничего не удалось. Маккалиф посмотрел на писателя, с трудом скрывая свое отвращение.

— Я учту это, мистер... — Шеф полиции заглянул в свой блокнот, — мистер Остерман. А сейчас мне бы хотелось, чтобы мистер Таннер рассказал о событиях сегодняшнего вечера. Я был бы признателен, если бы вы дали ему возможность ответить. Вами мы займемся в свое время.

Таннер пытался обратить на себя внимание Дженкинса, но полицейский явно избегал его взгляда. Журналист не знал, что он должен говорить — или, точнее, чего он не должен говорить.

— Итак, мистер Таннер. — Маккалиф сел поудобнее и придвинул к себе блокнот, держа ручку наготове. — Давайте вернемся к самому началу. И учтите, что вам могли, скажем, привезти на дом покупки из магазина.

Таннер собрался было начать свой рассказ, как со второго этажа донесся голос Макдермотта.

— Капитан! Могу ли я на минутку увидеть вас? В комнате для гостей.

Не проронив ни слова, Берни кинулся по лестнице, опередив Маккалифа. Лейла последовала за ним.

В ту же секунду Дженкинс оказался рядом с Таннером и наклонился к нему.

— Больше у меня не будет возможности переговорить с вами. Слушайте и усваивайте! Никаких упоминаний об «Омеге». Ни слова! Ничего! Я не мог сказать вам раньше, Остерманы не спускают с вас глаз.

— Но почему? Ради Бога, но ведь это дело «Омеги»!.. Что я должен говорить? Почему я не могу?..

— Маккалиф — не из наших. Он ни о чем не осведомлен... Просто расскажите правду о вашей вечеринке. И все!

— Вы хотите сказать, что он ничего не знает?

— Ничего. Я же говорю вам, он не в курсе дела.

— А как же люди снаружи, засады в лесу?

— Они не из числа его людей... Если вы заведете об этом разговор, он решит, что вы рехнулись. И Остерманам все станет ясно. Если вы укажете на меня, я буду начисто все отрицать. И вас сочтут просто психом.

— То есть ваши люди считают, что Маккалиф...

— Нет. Он хороший коп. Порой на него нападает наполеоновский комплекс, так что мы не могли использовать его. Во всяком случае, открыто. Но он толковый мужик и может помочь нам. Попросите его выяснить, куда направились Тремьяны и Кардоне.

— Кардоне был пьян. И Тремьян развез всех по домам.

— Выясните, направились ли они прямо домой. Маккалиф обожает допрашивать, и если они врут, он поймает их на слове.

— Но как я могу...

— Вы беспокоитесь о них. Этого достаточно для объяснений. И помните, скоро все завершится.

Маккалиф вернулся. Макдермотт «ошибочно» принял открытое окно в гостевой, за попытку вломиться в дом.

— Итак, мистер Таннер. Давайте начнем с момента появления ваших гостей.

И Джон Таннер, чувствуя постоянную раздвоенность, принялся излагать бурные события вечера. Берни и Лейла Остерманы, спустившись вниз, почти ничего не смогли добавить к его рассказу. Элис вышла из кабинета, но сказать она ничего не могла.

— Очень хорошо, леди и джентльмены. — Маккалиф встал.

— Вы не собираетесь опрашивать всех остальных? — Тоже встав, Таннер повернулся к капитану полиции.

— Я как раз собирался воспользоваться вашим телефоном. Мы должны соблюдать определенный порядок.

— Конечно.

— Дженкинс, свяжитесь с Кардоне. С ними мы увидимся в первую очередь.

— Да, сэр.

— А что относительно Тремьянов?

— Все по порядку, мистер Таннер. После того как мы поговорим с Кардоне, свяжемся с Тремьянами и лишь затем увидимся с ними.

— Таким образом, они не успеют переговорить друг с другом, верно?

— Совершенно правильно, мистер Остерман. Вы знакомы с работой полиции?

— Я каждую неделю пишу о ней.

— Мой муж — телевизионный сценарист, — сказала Лейла.

— Капитан, — обратился сидящий у телефона Дженкинс. — Никого из Кардоне нет дома. Я переговорил с горничной.

— Звоните Тремьянам.

Все присутствующие молчали, пока Дженкинс набирал номер. После коротких переговоров Дженкинс положил трубку.

— Та же самая история, капитан. Дочка сказала, что они не возвращались.