— Ты слишком много пьешь,— сказала Рене и сразу же взглянула на соседний столик, испугавшись, что слишком громко произнесла это.

Она сознавала, что Флавье вот уже несколько дней специально привлекал к себе внимание. Бравируя, он залпом осушил стакан. За это время у него впали щеки и выступили скулы.

— Это же не то фальшивое бургундское, которое бросается в голову,— заметил он,

— И все-таки... Тебе это вредно!

— Да, вредно... Я вообще веду такую жизнь, которая мне вредна. Но ты никогда не поймешь...

Он беспричинно сердился. Она стала просматривать меню, лишь бы не видеть этих жестких глаз, в которых застыло отчаяние и которые так терзали ее. Рядом остановился гарсон.

— Что на десерт? — спросил он.

— Тарталетку,— сказала Рене.

— Мне тоже,— сказал Флавье и, как только гарсон удалился, нагнулся к ней.— Ты ничего не ешь... А раньше у тебя был хороший аппетит.

Он тихонько засмеялся, но губы его вздрагивали.

— Ты запросто проглатывала три—четыре бриоши,— продолжал он.

— Но я...

— Ну конечно... Вспомни... Галерея Лафайет.

— Опять эта история.

— Да. История того времени, когда я был счастлив.

Вздохнув, Флавье принялся шарить в карманах, а потом в сумочке Рене, разыскивая сигареты и спички. И при этом не спускал глаз с нее.

— Ты не должен курить,— слабо проговорила она.

— Знаю. Курить я тоже не должен, но мне нравится быть больным. И если я лопну...— он закурил сигарету и помахал спичкой перед глазами Рене,— это тоже не будет иметь значения. Ведь ты же сказала однажды: «Смерть не причиняет боли».

Она пожала плечами с безнадежным видом.

— Ну да,— продолжал он.— Я даже могу уточнить, где это было. В Курбевуа, на берегу Сены. Видишь, у меня хорошая память. О, да!

Положив локти на стол, он смеялся, закрывая от дыма один глаз. Гарсон принес тарталетки.

— Итак, ешь! — сказал Флавье.— Обе, я больше не голоден.

— На нас смотрят,— взмолилась Рене.

— Ну и пусть! Я имею право заявить, что больше не голоден. Это прекрасная реклама для заведения.

— Не понимаю, что с тобой творится сегодня вечером.

— Да ничего, дорогая, ничего. Я просто весел... Почему же ты не ешь ее ложкой? Раньше ты их именно ложкой ела.

Она оттолкнула тарелку, взяла сумочку и встала.

— Ты отвратителен.

Он тоже поднялся. Точно! В их сторону поворачивали головы, провожали взглядами, но он не испытывал ни малейшего стыда, чувствуя себя выше этих людей, он догнал Рене около лифта, и служащий принялся бесцеремонно их разглядывать. Она высморкалась и, спрятав лицо за сумочку, сделала вид, будто пудрится. Она становилась краше на этой грани слез, и он радовался ее страданиям. Они молча прошли по длинному коридору. Войдя в комнату, она бросила сумочку на кровать.

— Так не может больше продолжаться,— сказала она.— Эти постоянные намеки неизвестно на что... эта жизнь, которую ты заставляешь меня вести... нет... я предпочитаю расстаться... Иначе в конце концов сойду с ума.

Она не плакала, но что-то в ее глазах придавало им особенный, необычный блеск. Флавье грустно улыбнулся.

— Вспоминаешь,— начал он,— церковь Сен-Никола... ты молилась... ты была бледна, как теперь.

Она медленно опустилась на край кровати, будто какая-то невидимая рука давила ей на плечо. Ее губы слегка дрожали.

— Церковь Сен-Никола?

— Да... заброшенная церковь в одной деревне около Манта... Ты готова была умереть.

— Я?! Я была готова умереть?

Она плашмя бросилась на живот, спрятав-лицо в руках. Рыдания сотрясали ее плечи. Флавье встал рядом на колени, чтобы погладить ее по голове, но она резко отстранилась.

— Не трогай меня! — закричала она.

— Я пугаю тебя? — спросил Флавье.

— Да.

— Ты думаешь, я пьян?

— Нет.

— Тогда, значит, считаешь меня сумасшедшим?

— Да.

Он встал и некоторое время смотрел на нее, потом провел рукой по лбу.

— В принципе, возможно, это и правда! Но ведь существует колье... Нет, дай мне договорить, хорошо? Почему ты его не носишь?

— Потому что не люблю. Я уже говорила.

— А может, боялась, как бы я его не узнал. Это вернее, не правда ли?

Она немного повернула голову и посмотрела на ‘ него сквозь спутанные волосы.

— Нет,— ответила она.

— Клянешься?

— Конечно.

Он задумался, выписывая ногой узор на полу.

—- Итак, по твоим словам, тебе его дал Альмариан?

Она оперлась на локоть и, поджав под себя ноги так, что совсем съежилась, с неприязнью смотрела на него.

— Альмариан сказал, что купил его в Париже у одного антиквара.

— Сколько времени прошло с тех пор?

— Но ведь об этом я тебе тоже говорила. Ты .заставляешь меня все повторять снова.

— Ну что ж, повтори. Сколько времени прошло с тех пор?

— Шесть месяцев.

Конечно, могло и такое быть... Но нет, подобных совпадений не существует!

— Ты лжешь! — закричал он.

— Зачем же мне лгать?

— Зачем? Ну! Признайся же! Ведь ты Мадлен Гевиньи?

— Нет!.. Прошу, не начинай терзать себя. Если ты по-прежнему влюблен в эту женщину, давай расстанемся... Будет лучше, если я уйду... С меня достаточно такой жизни.

— Эта женщина умерла.

Он колебался. Ему до такой степени хотелось выпить, что приходилось откашливаться, лишь бы немного облегчить горло.

— Скорее даже,— уточнил он,— она оставалась мертвой какое-то время... Только вот... разве можно умирать на время?

— Нет,— простонала она.— Замолчи!

Снова ужас наложил на ее лицо белую маску, маску бледности. Флавье отступил на шаг.

— Ничего не бойся... Ты сама видишь, что я не могу причинить тебе зла... Просто задаю иногда странные вопросы, но тут не моя вина. Кстати, ты уже видела это?

Он пошарил в кармане и бросил на кресло золотую зажигалку. Рене закричала и отшатнулась к стене.

— Что это? — пролепетала она.

— Возьми!.. Посмотри!.. Это зажигалка... Ну, дотронься же до нее. Зажги! Заверяю тебя, это действительно всего лишь зажигалка... Не обожжет она... Ну! Вспоминаешь что-нибудь?

— Нет!

— И даже музей Лувра?

— Нет.

— Я подобрал ее возле твоего тела... Правда, ты не могла запомнить этого моего движения...

У него вырвался тихий смешок, и Рене не смогла удержать слез.

— Уйди! — сказала она.— Уйди.

— Возьми ее,— сказал Флавье,— она твоя.

Зажигалка блестела между ними, и этот блеск: разделял их. Та, которую видел Флавье, была Рене, Рене, страдающая зря. Зря! Кровь пульсировала в его висках. Неверными шагами он подошел к умывальнику и выпил немного тепловатой воды, пахнущей хлоркой. У него была еще масса вопросов к ней, которые копошились в нем, как черви, но он ждал... Сейчас он напугал Мадлен своим гневом и неудачными выяснениями. Но понемногу снова осторожно начнет расспрашивать о ее жизни. Он избавит ее от субстанции Рене, и настанет время, когда она, наконец, вспомнит. Он запер дверь на ключ.

— Я здесь не останусь,— сказала Рене.

— Куда же ты пойдешь?

— Не знаю, но здесь не останусь.

— Обещаю не приближаться к тебе. И не вспоминать больше о твоем прошлом.

Он слышал ее частое дыхание и знал, что она следит за каждым его жестом.

— Убери эту зажигалку,— сказала она.

Так же она говорила бы, если бы смотрела сейчас на какую-нибудь рептилию. Флавье подобрал безделушку и подбросил ее на руке.

— В самом деле?.. И ты не хочешь ее сохранить?

— Нет. Я только хочу, чтобы ты оставил меня в покое... Мне было достаточно несчастий во время войны. Если нужно, чтобы и теперь...

Из глаз ее покатились слезы, и она стала искать носовой платок. Флавье швырнул ей свой. Она сделала вид, что не видит его.

— Почему ты рассердилась? — спросил он.— Я не хотел быть неприятным, уверяю тебя. Ну, будем друзьями.

Он подобрал свой платок, сел на кровать и вытер ей лицо. Внезапная нежность делала его движения неловкими. По Щекам Рене продолжали литься слезы, как кровь из раскрытой раны.

— Послушай, у тебя нет для этого никаких причин,— умолял Флавье.— Ну разве это горе?

Он положил голову Рене к себе на плечо и стал тихо баюкать ее.

— Да,— признался он едва слышно, — бывают моменты, когда я себя не узнаю... Меня терзают воспоминания... Ах!.. Ты не сумеешь этого понять... Если бы она умерла в своей постели, мирно... я бы, конечно, страдал, но со временем, наверное, забыл... тогда как... в сущности, я могу тебе это сказать... Она убила себя... Бросилась в пустоту... Чтобы избегнуть, но чего?.. Вот уже пять лет, как я задаю себе этот вопрос каждый день.

Глухие рыдания снова сотрясли грудь молодой женщины, прислонившейся к нему.

— Там,— бормотал он,— все кончилось... Видишь, я рассказал тебе об этом. Ты нужна мне, детка. Ты не можешь покинуть меня, потому что на этот раз я умру. Да, я по-прежнему люблю ее. Тебя я тоже люблю. Такой же любовью, такой любовью, какой ни один мужчина не знал... Она была бы восхитительной, если бы ты сделала небольшое усилие... если бы захотела вспомнить то, что произошло... около колокольни...

Ее голова задвигалась, и он сжал руки сильнее.

— Позволь мне договорить... Я должен доверить тебе кое-что... нечто, понятое мною только сегодня...

Он нашарил кнопку и нажал на нее, чтобы выключить электричество. Тело ее давило на его плечо, но он не измелил положения. Так они и сидели в темноте, в которой были видны неясные очертания предметов, и где блуждали их мысли?

— Я всегда боялся смерти,— продолжал Флавье, и его голос казался лишь вздохом.— Смерть других всегда волновала меня, потому что предвещала мою собственную... нет, я не в состоянии объяснить это. Я должен был верить в христианского бога... Этот труп, зарытый в глубине ямы, камень сверху. А потом третий день... Как же я думал мальчиком об этом третьем дне. Однажды тайком пробрался к карьеру, и мой крик долго звучал под землей, но не разбудил никого... Было еще слишком рано... А теперь я верю, что он был услышан. Мне так хотелось этого! Если это правда, если бы ты пожелала... ты... тогда бы я больше не боялся... Забыл бы, что сказали врачи. Ты бы научила меня...

Он взглянул на лицо, прислоненное к его плечу: глазницы. казались пустыми. Только лоб, щеки и подбородок слегка различались. Сердце Флавье было полно любви: он смотрел на нее и ждал слов. Рене открыла глаза, и те полыхнули зеленым. Флавье отодвинулся.

— Закрой глаза,— прошептал он,— не смотри на меня так.

Он не чувствовал больше своей одеревенелой руки. Эта часть его будто умерла. Он вспомнил, как, вытаскивая из воды отяжелевшее тело Мадлен, должен был бороться и за собственную жизнь. А ведь она знала секрет... Но его уже одолевал сон: он еще пытался говорить, обещать ей что-то, а сам незаметно погружался в дрему. Потом ему смутно показалось, будто она зашевелилась, вероятно, раздеваясь, и будто он сказал: «Мадлен... Останься со мной...» Он спал тяжелым сном и не знал, что при свете зари она долго смотрела на него мокрыми от слез глазами.

Проснулся он совсем разбитым, с больной головой. Услышал из ванной шум воды и пришел в себя окончательно. Потом встал. Дьявол! Он с трудом сделал несколько шагов.

— Я буду готова через минуту,— закричала Рене.

Бездумно и безрадостно Флавье смотрел на голубое небо над крышами. Итак, жизнь продолжалась, та же идиотская жизнь. Он медленно оделся, чувствуя себя вялым, как каждое утро. Его снедало желание выпить. Первый же, хотя бы маленький, стакан прояснит мозги, и он совсем очухается. Она появилась в великолепном халате, купленном накануне.

— Место свободно,— сказала она.

— Торопиться некуда. Добрый день... Ты хорошо спала? А я просто не в своей тарелке. Ты не слышала, я не кричал ночью?

— Нет.

— Иногда я кричу во сне. Кошмары мерещатся. О! Это у меня с детства, ничего серьезного.

Он зевнул и посмотрел на нее. Ее вид тоже нельзя было назвать блестящим, но беспокоило его скорее то, что она стала худеть. Она начала причесываться, и снова Флавье не смог удержаться от грубого импульса.

— Дай!

Он взял гребенку и подвинул стул.

— Садись перед зеркалом. Сейчас покажу... Такие волосы на плечах — это старая уловка.

Он старался быть спокойным, но от нетерпения кончики его пальцев дрожали.

— Прежде всего,— продолжал он,— я хочу, чтобы ты красилась хной... Видишь, у тебя есть и светлые и темные пряди... И нельзя понять, какие из них настоящие.

Теплые волосы трещали под гребенкой в руках Флавье. Он затаил дыхание. Рене, слегка закусив губы, предоставила ему действовать. Но Флавье было трудно уложить волосы, которые поддерживались слишком большим количеством шпилек, и пучок получался неправильной формы. Ему только хотелось сделать эту массу волос такой, как на портрете Мадлен. Открытые уши теперь не скрывали своей красивой формы. Он всунул последнюю шпильку и выпрямился, всматриваясь в новый образ, отразившийся в зеркале перед ним. Ах! .

Это лицо! Наконец он увидел его таким, как описывал Гевиньи. Лицо бледное и таинственное, то, что представлялось ему в мечтах, смотрело из зеркала.

— Мадлен!

Он произнес ее имя, и она не услышала. Не было ли это просто видением? Он бесшумно обошел вокруг стула и понял, что ошибся. Его медленные движения, расчесывание волос — все это погрузило молодую женщину в полудрему. Но та почувствовала, что на нее смотрят, вздохнула и сделала усилие, чтобы повернуть голову и улыбнуться.

— Еще немного,— прошептала она,— и я бы заснула. Мне и теперь еще хочется спать.

Потом бросила равнодушный взгляд на свою прическу.

— Неплохо,— согласилась она.— Да, так лучше, чем раньше, но не очень-то солидно это сделано.

Она покачала головой, и шпильки выпали. Потом покачала сильней, и шиньон рассыпался, а волосы потоком разлились по ее плечам. Она расхохоталась, а за ней и Флавье, хотя ему и было немного страшно.

— Бедняжка, дорогой! — сказала она.

Он еще смеялся, прижимая пальцы к вискам, но чувствовал, что больше не может оставаться в этой комнате. Он задыхался. Он нуждался в солнце, в трамваях, в шуме, в толпе. Он должен был забыть это видение. Будто алхимик, который добыл золото. Он быстро оделся и начал торопливо мыться, натыкаясь на предметы.

— Я спущусь вперед? — предложила она.

— Нет, подожди меня. Ты же можешь подождать!

Его голос так внезапно изменился, что она подошла к ванной комнате.

— Что с тобой?

— Со мной? Ничего! А чего бы ты хотела?

Он заметил, что она причесалась по-прежнему, и не знал, сердиться ему или нет, но был доволен. Он завязал галстук, надел пиджак и уцепился за руку Рене.

— Я не потеряюсь,— пошутила она.

Но ему больше не хотелось смеяться. Они вышли из отеля и превратились в обычных скучающих прохожих.

Флавье уже чувствовал себя усталым, его мучила мигрень. Он вынужден был сесть в парке.

— Прости меня,— сказал он,— кажется, придется вернуться. Мне нехорошо.

Она сжала губы, избегая смотреть на него, но все же помогла добраться до отеля. Сколько времени он собирается сидеть в этой постылой комнате? Он не имел права задерживать ее и догадывался, что она убеждена не полностью. В полдень он попытался встать, но сильная головная боль и головокружение опрокинули его обратно на кровать.

— Хочешь я положу тебе компресс на лоб? — предложила она.

— Нет... нет... Это пройдет... Иди завтракать.

— Тебе станет лучше?

— Да, заверяю тебя.

Тем не менее, когда дверь за ней закрылась, гримаса исказила его лицо. Это было глупо, потому что все вещи Рене лежали в шкафу. Она не убежит, не исчезнет. «Она может умереть»,- - подумал он и прижал руки ко лбу, чтобы прогнать безумную мысль. Время шло. Обслуживали везде медленно, он это знал. Но она могла воспользоваться случаем... Уже час, как ее нет... Похоже, она умирала от голода. Прошел час с четвертью. Беспокойство прибавляло головной боли и вызывало бессильные слезы. Когда она вернулась, он посмотрел на нее с отвращением.

— Один час и двадцать пять минут, чтобы проглотить несчастный бифштекс!

Она засмеялась, села на кровать и взяла его за руку.

— Были эскалопы, и у них такое обслуживание бесконечное... А ты как?

— О!.. Я!

— Ну! Не будь ребенком.

Он держал эту свежую руку, и спокойствие понемногу возвращалось к нему. Так он и задремал, обхватив ее пальцами. А к вечеру почувствовал себя лучше.

— Мы не пойдем далеко, а завтра я обращусь к врачу.

Они спустились вниз. На тротуаре Флавье сказал, что забыл кое о чем.

— Пожалуйста, подожди меня здесь. Мне нужно только позвонить по телефону.

Он вернулся назад и вошел в бар.

— Одно виски!.. Побыстрее!

Он дрожал от нетерпения. Она была способна за это время уйти, повернуть за угол... Он махом выпил живительную влагу. И тут глаза его упали на меню.

— Это меню завтрака?

— Да, месье.

— Я не вижу в нем эскалопов.

— Эскалопов сегодня не было.

Флавье прикончил свой стакан и вытер губы салфеткой.

— На мой счет,— сказал он и побежал к ней.

Он был любезен, много говорил, он мог быть даже блестящим, если хотел добиться этого. Потом повел ее обедать в один шикарный ресторан около Старого порта. Заметила ли она пристальность его взглядов? Ведь все было так просто в их существовании, и Флавье всегда казался таким странным человеком!

Вернулись они поздно, легли спать и долго не просыпались. В полдень Флавье опять пожаловался на голову.

— Вот видишь,— сказала она,— как только мы немного отступаем от обычного режима...

— Я особенно огорчен, что тебе опять придется завтракать одной.

— Это быстро.

— О, не торопись.

Флавье переждал удаляющиеся шаги, тихонько открыл дверь и прыгнул в лифт. Взгляд в холл, в обеденный зал. Ее там не было. Он вышел и, заметив ее в конце улицы, прибавил шагу. «Так и есть,— подумал он,— все повторяется». На ней был надет серый костюм, шла она быстро и немного наклоняла голову. Как обычно, вокруг толклось множество офицеров. Она завернула в маленькую улочку, и Флавье подошел ближе. Улица была узкая, с лавками, антикварными магазинами... Где он уже видел такую? Она была похожа на улицу Сен-Пере. Рене перешла ее и юркнула в маленький отель. Флавье не посмел идти дальше, какой-то страх удержал его перед домом.

«Центральный отель» — извещала металлическая дощечка, приклеенная к мраморной плите над входом, Флавье на ватных ногах все же приблизился к двери. Он увидел небольшой холл, стенд с ключами и за кассой — мужчину, который читал газету.

— Что вам угодно? — спросил тот.

— Даму...— ответил Флавье,— даму в сером. Кто она?

— Та, которая только что вошла?

— Да. Как ее зовут?

— Полин Лагерлак,— ответил мужчина с ужасным марсельским акцентом.