На горизонте показалась белая полоска: скоро наступит рассвет. Надзиратель, тушивший свет вчера вечером, сказал, что меня разбудят в шесть часов, чтобы дать время одеться перед освобождением в половине седьмого.

Против воли я улыбнулся. Может ли человек уснуть в последнюю ночь в тюрьме, где просидел пять лет?

Вероятно, сейчас начало шестого.

Я нащупал в кармане еще несколько сигарет, закурил, и мои мысли снова вернулись к прошлому...

* * *

Меня сразу же арестовали и отправили в Париж в полицейской машине, мой автомобиль был опечатан.

Это путешествие в наручниках между двумя агентами было похоже на кошмарный сон.

Но даже после самого страшного сна человек пробуждается, а действительность оставляет в нем неизгладимый след.

Я лежал на холодном цементном полу полицейского участка и отлично понимал, что происшедшие события не были ни бредом, ни ночным кошмаром.

На второй день мне было предъявлено обвинение в перевозке через границу наркотиков, а на мои слова о невиновности и незнании о контрабанде в тайнике все только пожимали плечами и ухмылялись: факты говорили против меня.

Судья прямо заявил:

— Вы пойманы с поличным. Следователь, которому передадут дело, решит, можно ли вас освободить, передай на поруки, до окончания следствия. Вам требуется адвокат, или имеете своего?

Я назвал месье Лемера.

Вечером меня перевели в Сайте, где поместили в отдельную камеру. Это имело свои преимущества: в ней не было общества уголовников.

Лемер получил разрешение посетить меня лишь через три дня. Я был так угнетен, что, увидев меня, он вздрогнул:

— Бог мой, Тэд, что случилось?

— Откровенно говоря, я сам ничего не знаю.

Когда-то мы вместе учились в университете, но на разных факультетах, были ровесниками, имели" сходные вкусы и склонности, да и во Францию я перебрался главным образом по его рекомендации. Нас связывали воспоминания прошлого. Я чувствовал, что он не одобрял мою женитьбу, хотя и не отказался быть моим свидетелем на свадьбе. Но наши встречи становились все более редкими и ограничивались традиционными обедами, где мы изо всех сил старались восстановить былую дружбу. Все же Жорж Лемер был человеком, на которого я мог вполне положиться, и к тому же прекрасным адвокатом.

Я рассказал ему об обстоятельствах моего ареста.

— Я в курсе дела, — сообщил он,— кроме того, познакомился с твоим досье. Мне его показал судья Перрен, которому поручили расследование. Здесь, конечно, не место и не время для нравоучений, но все же позволь сказать, что ты влип в грязную историю.

Я ожидал подобных слов, поэтому горячо заговорил:

— Поверь мне, я не только не прятал наркотики в своей машине, но даже не представляю, кто это мог сделать!

Он пожал плечами и нетерпеливо покачал головой.

— Тэд, давай сразу внесем ясность в наши взаимоотношения. Я не намерен тебя судить, а наоборот, собираюсь защищать. Помимо личной привязанности к тебе есть еще и профессиональная обязанность. Я гарантирую полное сохранение тайны, .это мой долг, поэтому чем откровенней ты будешь со мной, тем легче получится вызволить тебя из беды.

Я взял у него- сигарету, закурил, глубоко затянулся и стал медленно выпускать дым колечками, глядя ему прямо в глаза.

— Большинство из тех, кто попадает сюда, утверждают будто невиновны, и, конечно, ты знаешь цену подобным заверениям и клятвам. Кроме того, меня поймали с поличным, как заявил полицейский судья, и я отлично понимаю, что все это говорит не в мою пользу. Тем не менее, веришь ты мне или нет, повторяю, я тут ни при чем и решительно ничего не возьму в толк. Если ты при таких обстоятельствах не согласишься меня защищать, скажи об этом откровенно, я не обижусь. Мне назначат кого-нибудь другого.

Похоже, мои слова немного поколебали его, но он все же был в нерешительности. Я наклонился к нему и продолжил еще более страстно:

— В конце-то концов, кем ты меня считаешь? Я не претендую на ореол святого, я не безгрешен, но я и не контрабандист наркотиков. У меня большой кабинет, многочисленная клиентура, дающая солидный доход, я уже имею известность и имя, почти блестящее положение, молодую, Хорошенькую жену... Кроме того, не содержу дорогих любовниц и не засыпаю их драгоценностями. Я не игрок, не наркоман и не алкоголик. У меня солидный счет в банке, но я могу документально отчитаться за каждый взнос, потому что веду точный учет больных и полученных гонораров. Зачем мне было впутываться в подобную авантюру, которая даже характеру моему не соответствует?

На этот раз, кажется, я убедил его, и он глубоко вздохнул.

— Извини меня, Тэд, но согласись, что для сомнений фактов более чем достаточно!

— Я могу сознаться в чем угодно, тем более тебе... Но предположить, что я в своей машине прятал наркотики...

— Видишь ли, мое доверие еще ничего не значит. Нужно убедить в этом судью.

— А кто он такой? Что за человек?

— Это лучший из судей, и не потому, что другие плохи. Судьи такие же люди, как и все мы, они обладают обычными человеческими слабостями. Совсем безгрешных нет! Перрен очень честен и объективен, для него обвиняемый не обязательно преступник, он имеет мужество высказывать свое «особое» мнение, даже если оно идет вразрез с принятым. Я его еще не видел. Бумаги получил от судебного исполнителя. Мне бы хотелось добиться, чтобы тебя взяли на поруки до суда.

Я вернулся в камеру полный надежд и впервые проспал всю ночь.

Через два дня Лемер пришел снова. Как только я ступил в бокс, предназначенный для переговоров с защитниками, и посмотрел на озабоченное лицо друга, сразу понял, что дела плохи.

— Ты встретился с судьей?

— Да

Он бросил на меня быстрый взгляд, вероятно, желая проверить мое состояние.

— К несчастью, обстоятельства складываются очень плохо.

— Не хочешь ли ты сказать, что у меня дома нашли наркотики? Я этому все равно не поверю!

— Нет, не нашли, хотя обыск продолжался целый день.

Я вытаращил глаза от изумления.

— Обыск? Не может быть!

— Да, твою квартиру тщательно обыскали с соблюдением необходимых формальностей.

— Вот и хорошо. Почему же ты тогда считаешь, что дела обстоят скверно?

Он снова внимательно посмотрел на меня и ответил вопросом на вопрос:

— Скажи, ты знаком с лабораторией некого Блондинга?

— Не только с лабораторией, но и с ее владельцем, Эдуардом Блондингом. Ты его тоже должен знать,- он был с нами в Джансоне.

Он нахмурил брови, стараясь вспомнить.

— Блондинг... Блондинг? Да, кажется, что-то .припоминаю.

— А какое он имеет отношение ко всей этой истории?

— Его лабораторию ограбили вечером в субботу накануне твоей поездки в Бельгию. Похитили более шестисот килограмм препаратов морфия, то есть весь запас, приготовленный для аптек города. Мешочки, обнаруженные в твоей машине, упакованы точно так же, как украденный наркотик.

* * *

С Блондингом мы познакомились в университете. Честно говоря, мы не очень симпатизировали друг другу. Он был коротконогим, плотным, толстощеким малым, которого больше всего интересовали высокие оценки на экзаменах.

В те золотые годы, когда молодые люди — аспиранты или даже бакалавры — больше интересуются девушками и танцами, чем математикой, Блондинг говорил только об извлечении корня или об уравнениях с двумя неизвестными. Когда мы хвастались друг перед дружкой своими любовными победами, действительными или вымышленными, он смотрел на нас отсутствующим взглядом, с насмешливой улыбкой на губах, повергая всех в уныние своей осуждающей физиономией.

Я совсем забыл о нем, но однажды пришел домой к профессору Ланкасту и увидел его среди приглашенных. Блондинг первым подошел ко мне и протянул руку, улыбаясь во весь рот.

— Привет, старина! Ты меня помнишь?

Тон у него был покровительственный, и это меня удивило. Но тут я подумал кое о чем.

— Послушай, а «лаборатория Блондинга» не твоя ли собственность?

— Почему бы и нет? Моя, действительно.

Уже по одной интонации можно было составить точное представление об этой неприятной личности.

Он с излишними подробностями объяснил мне, что получил государственную лицензию на обработку опия для применения в различных лекарственных препаратах, поступающих в аптеки. Подобное разрешение, выдается крайне редко и только отдельным лабораториям, поэтому занятие это исключительно выгодно.

Я представил его Мари-Клод и побыстрее улизнул, так как, несмотря на свою блестящую удачу, Эдуард Блондинг был мне чрезвычайно антипатичен.

Когда мы остались с женой одни, я спросил:

— Ну, что ты о нем думаешь?

— Он не более занимателен, чем работник похоронного бюро.

— Вот поэтому у меня нет ни малейшего желания с ним встречаться.

— А он пригласил нас отобедать на будущей неделе.

— И ты согласилась?

— Безусловно. Разве можно пренебрегать таким полезным для тебя знакомством?

Меня обрадовал ее ответ, потому что впервые Мари-Клод проявила интерес к моим делам. До сих пор она судила о людях со своей колокольни, учитывая только то, что они могут дать ей, совсем не заботясь о моей карьере.

Одно приглашение следовало за другим, за год мы встретились с Блондингом раз двадцать. В последний — на пышном празднестве в его особняке напротив Буа-де-Булонь, которое он устроил именно в субботу, накануне моего отъезда в Брюссель.

* * *

Лемер не спускал с меня глаз, желая увидеть, какое впечатление произведет его известие. Я был настолько поражен, что, некоторое время молчал, не в силах произнести ни слова. Но, наконец, пробормотал:

— Меня, надеюсь, не обвиняют в этой краже?

— Во всяком случае, очень подозревают.

— Боюсь, скоро мне придется доказывать,-что «душитель из Ньютауна» и «вампир из Дюссельдорфа» —- это не я!

Эта жалкая шутка никак не подействовала на Жоржа.  — Напрасно ты столь легкомысленно смотришь на такие вещи, Тэд. Это важно, очень важно.

Я воздел руки к небу.

— Обвинение в торговле наркотиками само по себе чудовищно, но подозревать меня в их краже — настоящее безумие!

Невольно я повысил голос и почти прокричал конец фразы. Надзиратель, отвечавший за боксы, остановился перед нашей стеклянной дверью и, нахмурившись, посмотрел на меня.

Лемер успокоил его жестом, протянул мне сигарету и спокойно продолжил:

— Зря ты так горячишься, только навлекаешь на себя неприятности. Мне понятно твое возмущение. Если бы я сомневался в твоей искренности, то не взялся бы за это дело. Я знаю тебя достаточно давно и убежден, что ты не способен на подобное, но ведь одной уверенности твоего старого друга и защитника мало. Судья Перрен не друг и не защитник. Ему поручено расследование, он делает выводы только на основании фактов. А они убийственны. В воскресенье утром в твоей машине нашли четыре пакета с двумя килограммами морфия, а в тот же день Блондинг заявил, что сторож оповестил его о краже в лаборатории в первой половине ночи.

— А почему сигнал поступил так поздно?

— Сторож был связан, потерял от удара сознание и только днем сумел освободиться и добраться до телефона. В больнице у него обнаружили трещину в черепе, но не очень опасную. Он ничего не видел и не мог сообщить примет грабителей. Никаких отпечатков пальцев в лаборатории не нашли, но полученный накануне морфий исчез.

— Ты говорил — шестьсот килограмм? Но это же невероятно даже для такой большой лаборатории!

— Верно. Но дело в том, что этот груз предназначался не для одного только Эдуарда Блондинга. Его контора как бы головная в химико-фармацевтическом объединении: сюда привозят сырье для всех, а потом уже делят. Как я уже говорил, это совершенно законно, у Блондинга есть письменное разрешение министра здравоохранения. Наркотики закупались оптом, потому что так было дешевле и выгоднее не только лаборатории Блондинга, но и всем остальным.

Лемер затянулся сигаретой и продолжил:

— А теперь поставь себя на место Перрена. Мешочки, найденные в машине, не отличаются от тех, в которых был расфасован морфий у Блондинга. Самое большее, что тебе могут инкриминировать в деле о грабеже,— это соучастие, а может, и руководство, ведь ты был близким человеком в доме Блондинга и мог от него узнать о поступлении в лабораторию такого огромного количества морфия.

Я промолчал. Уже четыре дня я практически ничего не ел и почти не спал. Был грязен, измучен волнением и тревогой, обескуражен обстановкой, в которую так неожиданно попал, и устал до бесчувствия. Мне казалось, будто серые тюремные стены источали страх и безнадежность.

Понимая это, Лемер продолжил более мягко:

— Держи себя в руках, не теряй мужества. Ты, без сомнения, жертва какого-то заранее продуманного плана, типичный козел отпущения. И у меня на это есть доказательства, полученные от вполне надежного лица.

— Кого?

— Самого судьи Перрена. Оказывается, потому тебя в таможне поджидали и проверяли так придирчиво, что рано утром получили анонимный телефонный звонок, будто ты повезешь в Брюссель морфий. Более того, было даже указано, что он спрятан за обивкой дверцы. Информатор знал и об упаковке наркотика.

Я был настолько поражен этим известием, что не сразу опомнился, но постепенно в памяти начали всплывать все подробности происшествия, на которые,я сперва и внимания не обратил.

— Совершенно верно. Только теперь я понял, почему таможенники приступили к обыску, не считаясь с правилами приличия... А этот доносчик остался неизвестным?

Лемер пожал плечами.

— Он только заявил, что действует из мести, поскольку ты его обделил при дележе добычи.

Несмотря на серьезность положения, я не удержался от улыбки.

— Похоже на какой-то скверный полицейский роман.

— К сожалению, это не роман, а действительность, жертва которой — ты.

— Теперь, конечно, нечего и думать о том, чтобы взять меня на поруки?

— Признаться, я об этом даже не заикнулся, ведь Перрен расхохотался бы мне в лицо. Поверь, будет очень трудно доказать, что ты не участвовал в ограблении.

Я же приехал к Блондингу в девять вечера, а уехал в три утра. Это могут подтвердить не менее пятидесяти человек.

— Да, так заявил и сам Блондинг. Но, к сожалению, некоторые приглашенные добавили, что между одиннадцатью и двумя часами ночи ты куда-то уходил, и Блондинг, кстати, подтвердил это, впрочем, очень неохотно. Все его сведения о тебе были весьма благоприятными. Однако, сам понимаешь, против фактов не попрешь. Если ты ездил к пациенту, то назови имя и адрес. Его свидетельство необходимо.

Я почувствовал спазмы в желудке. И понял, что не могу сообщить, как провел это время.

— Нет, существует профессиональная тайна, я не вправе называть этого человека.

Лемер с досадой покачал головой.

— Ерунда! Нам ведь не история болезни нужна. Всего лишь имя и подтверждение, что тогда ты был у него, а не в лаборатории Блондинга. Пациент сразу поймет свою прямую обязанность — помочь тебе. Тем более ему это не принесет никакого вреда.

Я немного подумал и решился:

— Хорошо, скажу тебе правду. Я солгал, никакого пациента не было. Дело обстояло так...

Он удивленно смотрел на меня поверх очков, ожидая объяснений.

Я взял сигарету из коробки на столе, закурил и начал свое признание.