Короче, в назначенный день с козлом в грузовом отсеке сквозь милицейский кордон Леонтий въехал на территорию Шаболовки.

Моего дорогого друга я встречала у входа в первый корпус, и мне уже были хорошо видны его пышные усы и пшеничные кудри, когда вдруг у машины заглох мотор. Леонтий вылез — смущенно улыбаясь, мол, айн момент, открыл капот, склонился над мотором, закурил… и уронил туда горящую зажигалку.

Мощное пламя вырвалось из мотора и мигом охватило машину. Леонтий с опаленными кудрями кинулся к багажнику, выволок на свет божий абсолютно черного козла с огромными рогами, потом выхватил из кабины документы, а напоследок спас яркий шелковый камзол — весь в блестках, на вешалке, видимо, заботливо отутюженный Кларой Цезаревной.

«Москвич» сгорел в семь минут.

— Как живое существо, — горевал Леонтий. — Бибикнул мне, помигал фарами…

Подошли милиционеры: хлопали его по плечу, сочувствовали, смеялись.

Телевизионщики спешили на работу, не обращали внимания, думали, идет съемка.

А у нас, у комедиантов и плясунов, настроение, конечно, понизилось. Хотя Леонтий (артист!) надел камзол с огромными карманами, набитыми печеньем и вафлями, шелковые чулки, рубашку с кружевным воротником, золотую бабочку сверкал, искрился, как жар-птица…

Козел, невзирая на канонически сатанинский вид (ему только в Иудейской пустыне бродить в качестве козла отпущения), блистательно исполнил весь набор фортелей и трюков. И зверь, и дрессировщик на славу отработали съемочный день.

Одним словом, вечер. Надо увозить козла, а машины нет. И мы тоже — не сообразили после пожара заказать «уазик», такое все испытали громадное потрясение.

Выходим на улицу: я, Леонтий в каком-то сером тюремном ватнике — с сияющим камзолом, небрежно перекинутым через плечо, и на цепи этот человек ведет козла. Дождь хлещет — проливной, а ведь была, черт возьми, середина декабря.

Стали на дороге в темноте втроем ловить такси. Вымокли, замерзли, покрылись ледяной корочкой — никто не остановился.

Тогда мы решились на отчаянный шаг — проникнуть в метро.

Сиротской походкой я двинулась к суровой женщине с красной фуражкой на голове, замурованной в стеклянной будке.

— Это цирковые артисты, — говорю я жалобным голосом. — Фургон у них сгорел. А до дома буквально две остановки…

— Животных нельзя, — ответила она твердо. — Тем более без намордника.

— Он же козел! — говорю я. — Они не носят намордники.

— Нет, и все!

Леонтий — понизив голос:

— Я вам заплачу. Сделайте для нас исключение. Это очень смирный, психически уравновешенный козел. Он два раза ездил на съемки на Черное море, имел отдельный номер в пансионате работников Госплана и зарекомендовал себя с самой лучшей стороны.

Козел стоит — с ноги на ногу переминается, желваками играет, угрюмый, мускулистый, на железной цепи, глаза у него один желтый, другой зеленый, зрачки горят, как угли в печи, а рога такие, сразу ясно — что этот черт косматый по каждому поводу имеет свое собственное мнение. Причем готов его отстаивать с пеной у рта.

В конце концов Леонтий выложил последний козырь дьявольской силы.

— А на рога, — сказал он, — я ему надену целлофановый пакет, как на лыжные палки.

Тут нас — под свист и улюлюканье — с позором, со скандалом выдворили из метро.

Мы опять вышли на дорогу, но теперь разделились на две группы.

Я — стою, голосую, а Леонтий с козлом прячутся в кустах.

Неожиданно из дождливой декабрьской мглы на мой зов откликнулся какой-то тарантас.

Я распахиваю переднюю дверь, потом заднюю и — тоном, не терпящим возражений, — говорю:

— Нам нужно с вами подвезти одного козла.

Он:

— А?.. Что?..

В это время Леонтий с козлом с разбегу запрыгивают в машину.

— Но вы ведь сказали… одного! — обиженно проговорил шофер.

Редко мы виделись, очень редко, и с каждым годом все реже. У меня появился возлюбленный Славик, чемпион мира по буги-вуги. Мы с ним ночами танцевали в университете. Помню, он говорил мне, что буги-вуги — это исключительно парный танец, иначе, действительно, только окурки хорошо гасить. Женщины туда приходили огромные, в широченных юбках, а мужчины крепенькие, коренастые, как медвежата. Мы часами отплясывали буги-вуги, а в перерывах я читала всем наизусть «Графа Нулина».

Но все равно забыть Леонтия было невозможно, потому что в любом отечественном кинофильме в какой-то момент обязательно взлетал петух на забор, садилась на колени героя кошка, расхаживал по карнизу голубь. И почти всегда в этом случае за кадром стоял Леонтий с ливерной колбасой или горстью пшена и незримо руководил процессом, о чем красноречиво свидетельствовали титры.

Иногда я получала от него письма. Буквы там вечно разъезжались, чернила расплывались. А смысл был примерно такой:

«Здравствуй, моя птица! Пишу тебе в поезде, еду в Винницу на съемки. Ты уж прости за почерк, но поезд качает и меня тоже, ты, я надеюсь, поняла, какой я езжу в поездах международного значения?! Я еду в Винницу на съемки по свинскому делу, буду снимать свиней. Много. Черт, как этот поезд толкается. А в ресторане пива нет. Целую тебя крепко. Огромный привет от Огурца.

Твой Леонтий».

И он по-прежнему лелеял мечту о феерическом номере с медведем, которым давно собирался потрясти мир. Вот только медведя у него все не было. Так, в общем, предлагали разную живность: однажды попросили из какой-то конторы забрать пятилетнего шимпанзе. Леонтий приезжает: сидит шимпанзе в клетке здоровый, плечи накаченные, волосатый, взгляд злой, человеческий, такой мужик — урка.

— Мне просто не по себе стало, — Леонтий говорит. — Я вообще обезьян не люблю. А он мне смотрит в глаза, поднял тарелку — там у него лежала алюминиевая тарелка — поссал и повернулся ко мне спиной. Я взял свою шапку, портфель и ушел.

И вдруг он мне звонит:

— Мальвина! Выручай! Я привез медвежонка из Сибири, три месяца с геологоразведочной экспедицией ходил по тайге, искал. За это время меня уволили из Уголка. И Клара Цезаревна тоже: «Только через мой труп!..» Некуда податься с медведем, понимаешь? Можно к тебе?

Я говорю:

— Ну, давай…

И вот — спустя полчаса Леонтий со своим бывшим ассистентом Пашей Лутченко вносят ко мне в квартиру клетку с бурым медвежонком.

Мама с папой были на работе, поэтому мы спокойно сели втроем на кухне, и, пока я варила медведю геркулес, Паша вынул из кармана бутылку портвейна, разлил в бокалы, поднял наполненный бокал и произнес:

— Мальвина — дура!

Потом они уехали, а медведь остался.

Диковатый немного медвежонок — Топтыжка. Мы его клетку держали на балконе. На геркулес налегал! В день — по три пачки с чайной колбасой. Свое расположение духа Топ выражал различными голосами: глухим ворчанием, фырканьем или мурлыканьем, а иногда особыми звуками, похожими на хрюканье, свист и даже лай.

Ну, и естественно: то у него понос, то его закрепило. То у него сухой горячий нос. Мама, папа и я — мы с этим медвежоночком ночей не досыпали. А рано утром всем на работу.

Леонтий каждый день звонил, у него накопилась тьма-тьмущая неотложных дел: восстановиться в Уголке, наладить отношения с Сонечкой, сходить к учительнице дочки в школу, потом у Клары Цезаревны намечался юбилей…

Как-то я возвращаюсь — а возле нашего дома огромная толпа. И все эти люди стоят, задрав головы, смотрят вверх. Я спрашиваю:

— Что случилось?

Мне говорят:

— Там кто-то на балконе стонет. Сейчас пожарные приедут, милиция, уже на всякий случай вызвали «скорую»…

А сверху слышится:

— Э-э-ээээмммм…

Я тоже встала вместе со всеми, волнуюсь, удивляюсь, жду с нетерпением пожарных с лестницей, и вдруг меня осеняет: да это ж мой медведь!!!

Вбегаю домой, мама в комнате разговаривает по телефону.

— Некоторые думают, — говорит она, сидя в кресле, с чашечкой кофе, покуривая сигарету, — что мы сумасшедшие. А у нас просто жизнь такая!..

И это правда. Фактически до старости я умудрилась вести странный образ жизни, обитая среди вещей без контуров, весьма неоднозначных, легко и незаметно переходящих одна в другую, среди переливающихся друг в друга форм — животных, человеческих и неодушевленных.

Иногда приглядишься к буквально витающим в воздухе завиткам и спиралям и вдруг замечаешь, что на тебя смотрят глаза какого-то существа — то ли человека, то ли нет. А отчетливо виденное лицо неожиданно оборачивается бессмысленным набором полумесяцев, кругов и овалов…

Не раз я бывала свидетелем того, как растения перевоплощаются в животных, животные становятся людьми, а люди — ангелами. И острейшее ощущение жизни всегда охватывало меня там, где кончаются границы известного мне мира.

Сделав номер с медведем, Леонтий действительно стал знаменитым артистом. Я не говорила? Он с детства великолепно играл на трубе. Леонтий и в армии служил в музыкальном взводе. Он был виртуозным трубачом.

Отныне вся Москва съезжалась в театр на Божедомке послушать, как Леонтий с подросшим Топтыгиным на звонких трубах золотых — дуэтом исполняют «Караван» Дюка Элллингтона.

На Леонтия обрушилась невиданная слава. Он бросил выпивать и увлекся бисквитами.

— Мальвин… — он мне звонил, — представляешь? Я так ужасно торты полюбил, что рано утром проснусь и сижу у окна, смотрю, когда Филипповскую булочную откроют. Вскочу и бегу покупать на завтрак торт. И весь его съем за один присест.

Он потолстел, получил «Заслуженного артиста РСФСР», стал прилично одеваться, вместо рубашки носил манишку, из-за чего никогда в присутственном месте не мог снять пиджак. Потому что сзади у него была просто голая белая спина, вся в веснушках. А брюки ему шили на заказ — с широкой грацией, по-дружески поддерживающей пузцо.

— Последние роды, — насмешливо говорила Сонечка, — для Леонтия не прошли даром!..

В семье у них приключились большие перемены. Сонечка встретила другую любовь, развелась с Леонтием и вышла замуж за военного человека по имени Виктор Иванович Каштанов.

У Каштанова жилплощади не было, а Леонтий, как «заслуженный», имел право на дополнительные метры, поэтому он выхлопотал для Сонечки с Виктором Ивановичем комнату скрипачки Бриллианчик: Настя уехала в Америку с концертами и не вернулась.

К Виктору Ивановичу Леонтий испытывал самое что ни на есть дружеское расположение, радостно приветствовал его, встречая на кухне и в коридоре. Но за глаза счастливого соперника прозвал Желудь.

— Так Желудь ничего — мужик, — говорил Леонтий. — Жаль только, не любит радио «Ретро».

Из комнаты Леонтия на максимальной громкости, не переставая, лились мелодии прошлых лет, что, видимо, доводило Виктора Ивановича до исступления.

— А современные песни ничего не говорят моей душе! — вольнолюбиво отвечал Леонтий, когда Каштанов просил сделать тише.

Случилась у них печаль — умер Максим Максимыч. Как-то незаметно угас, не болел, ничего.

Последние слова его были:

— Клара, жизнь — это фарс!..

Леонтий горевал, устроил хорошие похороны, поминки в ресторане. Тесть искренне считал его большим артистом, с удовольствием посещал новогодние детские утренники и восхищался Леонтием в роли Деда Мороза.

— В жизни мужчины бывает три периода, — шутил Максим Максимыч, добродушно похлопывая зятя по плечу, — когда он верит в Деда Мороза, когда не верит и когда он сам Дед Мороз!..

Леонтий был Дедом Морозом — от бога. Особенно раздобрев, округлившись, прибавив в весе — с медведем, с трубой!

В трубу Топтыжке он закладывал бутылку с молоком, рассчитанную по секундам на всю партитуру. Тот лихо вскидывал инструмент на первой ноте и не опускал — до финиша.

Леонтий играл за двоих, он владел редкой техникой двойного звука.

Однажды кто-то крикнул из зала:

— Медведь халтурит!

— Почему? — спросил Леонтий.

— На кнопки не нажимает!..

Леонтий сурово сдвинул брови и произнес в микрофон:

— Он вам что — Армстронг?!

Любой спектакль эта пара джазменов с легкостью доводила до триумфа. Едва они появлялись на сцене — публика устраивала им бешеную овацию. Леонтий в театре был самый колоритный, самый даровитый, наделенный благородной внешностью, сценическим обаянием и поразительным голосом, который отличишь среди тысячи.

Не удивительно, что вскоре ему доверили роль дедушки Дурова — Леонтий стал жутко на него похож. Причем он нарочно форсировал это сходство: усы так же кверху закручивал, шаровары по колено, пышный воротник, белые чулки, туфли с бантами, шутовской колпак…

Дело дошло до того, что Леонтия, Огурца и Топтыжку отправили на гастроли в Монте-Карло. Леонтий сел в самолет, разодетый в пух и прах — в новом плаще и шляпе. Только взлетели и убрали шасси, сломался двигатель.

Три с половиной часа они летали кругами — сжигали горючее. Уже в салон вышли все стюардессы с широкими улыбками и начали со страшной силой предлагать бесплатное спиртное, уже он получил в подарок от Аэрофлота «Шанель № 15»… Короче, Леонтий выбрался из самолета такой пьяный — он даже не понял, что никуда не улетел. А все смотрел по сторонам и удивлялся, как Монте-Карло похоже на Москву.

«…И местные жители — представляешь, Мальвин? — меня больше всего удивило — разговаривают по-русски!..»

— Теперь я буду жить вечно, как Огурец! — он мне говорил после этого случая. — Пойду на пенсию, сяду с собакой у винного, брошу на землю шляпу и за небольшую плату стану показывать фокусы.

— Огурец у меня постарел, — жаловался Леонтий. — Совсем глухой стал, не слышит команды. Я думал, как же мы будем работать — без звукового сигнала? А он — по глазам: на какую игрушку я посмотрю, ту и берет. И по губам определяет, что я у него спрашиваю. Усядется на пенечке — морда седенькая, ушки седые…

К двум прибавить два?

Лает четыре раза.

К двум прибавить три?

Лает пять.

Что тебе принести, Леонтий? Вон того резинового ежика? Пожалуйста. Кого-кого? Повтори? Плюшевого тигра? Будьте любезны!..