– Он не болен, он просто перепугался, – сказал Альберт, когда они вышли во двор. – Ни на минуту не отходит от Хепзебы. Понимать-то он, наверное, не понимает, но чувствует, что наступают перемены.

Он поднял камень и швырнул его в пруд, где когда-то поили лошадей. Они смотрели, как по воде пошли круги…

– Тут глубоко? – спросила Кэрри.

– Дна нет. Да нет, это, конечно, чепуха, дно обязательно должно быть. – Он вздохнул и расправил плечи. – Пошли, а то Хепзеба ждет.

Они собирали яйца. Ничего интересного в этом занятии не было.

– Вся эта птица принадлежит Хепзебе, да? А корова –

мистеру Джонни? Что с ними будет?

– Продадут, наверное. Корову, лошадь и гусей, во всяком случае. С одной фермы предложили взять кур, но

Хепзебе что-то не хочется иметь с ними дело. Фермер согласен нанять ее, только без мистера Джонни. Он прямо этого не сказал, но дал понять, что мистер Джонни ему нежелателен, потому что может напугать его жену и детей.

– Тогда им незачем идти на эту ферму!

– Смотря какие еще будут предложения. Беднякам выбирать не приходится. И все равно им придется уйти из этого дома.

– Если только… – Кэрри искоса поглядела на него. – Я

хотела попросить мистера Эванса позволить им остаться.

Но я только хотела, а сделать не сделала, так что толку от этого мало.

– Да, когда доходит до дела… – отозвался Альберт. –

Со мной произошло то же самое.

– Ты хочешь сказать, что тоже собирался поговорить с мистером Эвансом?

– Нет. Я решил… – Он взглянул на Кэрри и быстро закончил: – Если я скажу, ты будешь смеяться.

– Не буду, – пообещала Кэрри и вспомнила, что сама как-то сказала ему: «Не смейся». Когда они шли по лесу в ее день рождения. С тех пор, казалось, прошли годы.

Лицо Альберта порозовело и стало серьезным.

– Я пришел к выводу, что никто не имеет права выгонять людей из дома, в котором они прожили много лет, в этом нет никакой логики. Я решил, что на этот счет должен существовать закон и что лучше обратиться к адвокату. Я

могу сказать ему, что миссис Готобед оставила завещание, но мы не можем его разыскать. В таком случае адвокату придется начать поиски – не в доме, разумеется, потому что там я уже все обыскал, а в других адвокатских конторах, куда она могла в свое время обратиться. Если она оставила завещание, то оно было зарегистрировано у нотариуса. Вот я и отправился к мистеру Рису. У него контора на площади

Павших воинов.

Он замолчал. Кэрри не сводила с него глаз в ожидании.

– Я дошел только до приемной, – вздохнул он. – Просидел там минут десять, а потом сбежал. Я понял, что это бесполезно. Что бы, например, сделала ты, если бы была адвокатом и к тебе явился мальчик и начал бессвязно бормотать про какое-то пропавшее завещание, словно в сказке для детей? Я прямо услышал, как мистер Рис скажет:

«Беги, мальчик, отсюда, твое место за учебниками!» И

даже если бы этого не случилось, даже если бы он выслушал меня и пообещал принять меры, все равно толку было бы мало, потому что Хепзеба ни за что не согласилась бы принять в этом участие. Ты можешь представить себе, что

Хепзеба обратится в суд?

– »Я не останусь там, где во мне не нуждаются, поэтому забудь об этом»! – передразнила Кэрри решительную манеру Хепзебы, и Альберт усмехнулся. – Все равно, если бы я уже добралась до приемной, я бы с ним поговорила, –

заключила Кэрри.

– Возможно, – согласился Альберт. – Но то ты, а то я.

Ты, по-моему, если что-нибудь решишь, то обязательно это сделаешь. А я не такой. Я начинаю думать, а есть ли смысл это делать, и тому подобное. Будь со мной ты, может, я бы и не испугался и довел бы дело до конца. Но ты никогда не верила в существование завещания, правда? Поэтому я и не позвал тебя…

– Это подло! – возмутилась Кэрри. – Как тебе не стыдно, Альберт Сэндвич!

На лице его был написан стыд.

– Да, – кивнул он. – А сейчас я ищу оправдания. И выбрал для разговора тебя, потому что ты не так труслива, как я. Только из-за трусости я и убежал из приемной адвоката!

Боялся, что он будет надо мной смеяться.

У него был такой несчастный вид.

– Ты вовсе не трус, дурачок! – великодушно заметила

Кэрри.

– Нет, трус!

– Нет, не трус. Ты просто… просто слишком умный, чтобы пускаться в авантюру сломя голову.

Альберт застонал и закрыл глаза.

– Как я ненавижу себя! – Потом открыл глаза и со злостью пнул кусок сухой земли так, что он, перелетев через весь двор, гулко ударился о стенку конюшни. – Нет, неправда, что я ненавижу себя, – сказал он. – Какой в этом смысл? Но я знаю себе цену и знаю, что она не очень высока. Я не глупый, но и не очень смелый. – Он взглянул на нее и вдруг усмехнулся: – Но с этим, наверное, надо примириться.

Кэрри думала над тем, что бы сказать ему в утешение.

– Будь ты смелым, толку все равно было бы мало.

Мистер Рис вряд ли прислушался бы к твоим словам.

Взрослые слушают только взрослых.

– Взрослым быть хорошо, – рассудил Альберт. – А вот ребенком – очень трудно. Ты имеешь право только стоять и смотреть, а действовать нельзя. Как нельзя и помешать тому, что тебе не по душе. Будь я взрослым, я бы не дал выселить Хепзебу. Я бы купил Долину друидов, и мы все жили бы вместе. И вы с Ником тоже. Хотя вы, наверное, предпочитаете уехать в Шотландию и быть рядом с мамой.

– Не особенно, – отозвалась Кэрри. – То есть, конечно, я хочу поехать, но с другой стороны, лучше бы остаться здесь. Хорошо бы можно было раздвоиться. Я чувствую, что душа у меня давно раздвоилась.

13

Дни летели как на крыльях. Поначалу казалось, что две недели – это очень долго, а потом выяснилось, что еще много-много предстоит сделать. В последний раз.

Ник придумал кучу песен про этот «последний раз». В

последний раз надо съехать с кучи шлака, стукнувшись головой о железный лист и ободрав колено. В последний раз сходить в часовню. В последний раз устроить запруду в ручье, что бежал по краю сада.

Он так радовался, что Кэрри боялась, не обиделась бы тетя Лу, но та, по-видимому, не обижалась. Она подпевала

Нику, ходила с таким же блаженным, как он, лицом и сияющими глазами и смеялась по каждому пустяку.

Только мистер Эванс, казалось, разделял охватившее

Кэрри странное чувство тоски.

– Мне будет очень не хватать моей помощницы, – не раз говорил он. – Ты вправду помогала мне, Кэрри.

И всякий раз, когда Кэрри слышала эти лестные для нее слона, ей становилось все более и более тоскливо.

И наконец последний день…

Накануне вечером упаковали чемоданы, и теперь они стояли в ожидании своих хозяев. Тетя Лу перестирала всю их одежду, заштопала все дырки. А под котел положила побольше угля, чтобы они могли в последний раз как следует помыться.

– Завтра днем мы устроим пикник, – сказал мистер

Эванс.

Кэрри с Ником не поверили собственным ушам. Ник даже захихикал от удовольствия. И заткнул себе рот рукой, когда тетя Лу взглядом велела ему быть осторожней.

Кэрри решила, что мистер Эванс затеял этот пикник отчасти для того, чтобы помешать их прощальному вечеру в Долине друидов. Когда она рассказала мистеру Эвансу про вечер, он почему-то совсем притих, а затем, как раз когда они собирались купаться, предложил устроить пикник.

– В последний раз, – тоже сказал он.

Тетя Лу положила в корзинку копченые колбаски, сэндвичи с сыром и твердые зеленоватые помидоры. Непривычно было видеть, как мистер Эванс в самый разгар дня закрыл свою лавку и отправился в горы, словно самый простой смертный. Он быстро вспотел, потому что не привык лазить по горам.

– Я часто бывал здесь мальчишкой, – говорил он, промокая платком лоб. – С той поры подъем стал, по-моему, куда круче!

Пока тетя Лу раскладывала еду, он, усевшись на плоском камне, рассказывал про прежние времена.

– Когда я был молодым, а ваша тетя еще совсем малышкой, я часто приносил ее сюда, усаживал на траву, велел не двигаться с места, пока сам ловил форель вон в том ручье. Ты помнишь это, сестра?

Тетя Лу кивнула головой и почему-то покраснела. Она вообще была непривычно молчалива и в каком-то странном состоянии духа, которое вместе с тем никак нельзя было назвать дурным. Пока они ели, она сидела и задумчивым взглядом смотрела куда-то вдаль, а на ее лице играла загадочная улыбка. Рокотал голос мистера Эванса, повествующего о том, что он делал, когда был мальчиком, – главным образом подрабатывал в свободное от занятий время, чтобы помочь своей бедной маме. И хотя тетя

Лу, казалось, слушала его, она, по-видимому, ничего не слышала. Словно у нее в голове шла куда более интересная беседа, решила Кэрри.

Как только с едой было покончено, мистер Эванс заторопился обратно в лавку.

– Скорей, Ник, помоги тете Лу сложить все в корзинку, давай-ка побыстрей! Некоторым из нас приходится зарабатывать себе на жизнь, и я бы сроду ничего не добился, если бы двигался с такой скоростью, как вы!

И когда они вернулись домой, он со вздохом облегчения надел свою рабочую куртку, сказав:

– Что ж, с этим, по крайней мере, покончено.

– Спасибо, мистер Эванс, – почтительно поблагодарил его Ник.

– Чудесный был пикник, – добавила Кэрри.

– Рад, что вам понравилось, – отозвался мистер Эванс, так выделив слово «вам», будто ему их общая прогулка вовсе не пришлась по душе, но вид у него был довольный.

И какой-то странно смущенный. Он вынул из кармана две коробочки. – Пожалуй, сейчас самое время для подарков, а? У меня сегодня вечером заседание муниципального совета, и, когда я вернусь, вы, наверное, будете крепко спать.

Нику достался нож, чудесный нож в футляре из зеленой кожи, а Кэрри – колечко. Из настоящего золота, с темно-красным камешком.

– Вот это да! – пришел в восторг Ник. – Мне всю жизнь хотелось иметь нож в футляре. Перочинный нож, который вы мне подарили на рождество, тоже был очень хороший, но он плохо резал. Я хотел вот такой, как этот. Ну и красота!

– Береги его, – посоветовал мистер Эванс и посмотрел на Кэрри.

– Кольцо замечательное, – сказала она. Ей хотелось поблагодарить его, но в горле у нее появился комок.

Мистер Эванс, однако, понял, что она испытывает.

– Рад, что оно тебе нравится. На память от меня и тети

Лу! Тетю Лу поблагодарить было куда легче.

– Большое спасибо, – сказала Кэрри.

Тетя Лу вспыхнула и заулыбалась. В глазах у нее стояли слезы, и, когда она прошла на кухню, она обняла их обоих и поцеловала.

– Я была счастлива с вами, – сказала она. – С вами в этом доме появилась жизнь, впервые я ее почувствовала!

Ник обхватил ее за шею.

– До свидания, тетя Лу. Я очень вас люблю. – Он так прижался к ней, что она охнула, и так долго не отпускал ее, что Кэрри встревожилась.

– Отпусти тетю Лу, – велела она. – Еще успеешь с ней попрощаться. Ты же не в последний раз ее видишь.

– В последний раз идем вдоль железной дороги, – пел

Ник. – В последний раз идем по насыпи, потому что завтра мы сядем в поезд, пуф-пуф, сядем в поезд и ту-ту…

– Пожалуйста, помолчи, – попросила Кэрри.

Ник скорчил гримасу и пошел рядом с ней.

– А Глазго бомбят? – спросил он. – Наш поезд будут бомбить?

– Конечно, нет, – ответила Кэрри и подумала о том, что целый год они прожили в безопасности, далеко от бомбежек и войны, которая шла где-то над их головами, как разговор взрослых, когда она была еще слишком мала, чтобы вслушиваться.

– Не бойся, Ник, – сказала она. – Мама не послала бы за нами, если бы там не было безопасно. И кроме того, я всегда буду рядом.

– А я не боюсь! Мне бы хотелось попасть под бомбежку, вот было бы здорово! – И он опять принялся петь: –

Бомба падает – бух, пулемет строчит – так-так-так… –

Раскинув руки, он превратился в самолет, который летит низко, стреляя из пулеметов.

– Замолчи, кровожадный мальчишка! – рассердилась

Кэрри. – Ты все портишь. Пусть этот «последний раз»

пройдет в тишине и мире!

Прощальный ужин был накрыт в кухне у Хепзебы: холодная курица с салатом, пирог с сыром и луком и целое блюдо густо намазанных маслом медовых лепешек. В

плите полыхал огонь – можно было заживо изжариться, если подойти близко. Черный ход был открыт, чтобы из кухни уходил чад, и то и дело у стола появлялись куры, клевали крошки и сонно кудахтали.

Ник ел так, будто голодал целую неделю, а Кэрри почти ни к чему не притронулась. Как все замечательно: и пикник, и то, что мистер Эванс стал добрым, и колечко, и нож, и, наконец, этот последний чудесный ужин, когда за столом сидят все, кого она любит. Она была так переполнена радостью и грустью, что была не в силах съесть даже одну медовую лепешку.

Хепзеба тоже ела мало. Раза два их взгляды встретились, и Хепзеба улыбнулась, словно давая понять, что испытывает такие же чувства. Отрезав Нику четвертую порцию пирога, она заметила:

– Ну и парень! Он, наверное, явившись и на тот свет, первое, что спросит: «А где мой завтрак?»

– Мама говорит, что не знает, куда все это девается,

такой он худой, – сказала Кэрри и, как только произнесла эти слова, вспомнила, что прежде никогда не рассказывала им про маму.

– А какая у вас мама? – полюбопытствовал Альберт.

– Она довольно высокая, – начала Кэрри и тут же замолчала. И не потому, что не помнила, а потому что давно не видела маму. И ей вдруг показалось странным, что завтра в эту пору они будут ехать в Шотландию, где их ждет мама. «А вдруг я не узнаю ее или она не узнает меня?» –

подумала она и почувствовала, как залилось краской ее лицо.

– У нее такие же синие глаза, как у меня, – сказал Ник. –

Ярко-синие. За это наш папа и женился на ней, ведь он служит в военно-морском флоте. Но она не такая красивая, как Хепзеба. И так вкусно готовить она не умеет. Я такого пирога с сыром и луком в жизни не ел, а я люблю его больше всего на свете.

– Но больше, мистер Обжора, ты его не получишь, –