– Но уборная-то наверху, – возмутился Ник.

– Да, милый, я помню, – виновато отозвалась она. –

Видите ли, в конце двора есть еще одна уборная. Мистер

Эванс, разумеется, ею не пользуется, человек в его положении не может позволить себе, чтобы люди видели, как он туда идет, да еще когда всем нашим соседям известно, что у нас в доме есть уборная, но я пользуюсь ею, потому что хотя это просто выгребная яма, тем не менее она удобная и чистая.

У Ника был такой вид, будто он не верит собственным ушам.

– Как интересно, правда, Ник? – легонько подтолкнула его локтем Кэрри. – Прямо как на ферме, где мы жили прошлым летом.

– А пауки? – При этом воспоминании глаза Ника округлились от ужаса. – Там были пауки.

– Божьи твари, – заметила мисс Эванс, – как и ты, мой дорогой.

– Нет, не как я! Вовсе не как я! – закричал Ник, задыхаясь от возмущения. – Я не ползаю, медленно перебирая сотнями ног, не ем на обед мух и не вытягиваю из своего живота нить, чтобы ткать паутину. Пауки гадкие, противные, отвратительные…

– Пошли в ванную, – сказала Кэрри, силой вталкивая его туда. – Если ты сейчас же не замолчишь, я налью тебе за шиворот холодной воды.

Она закрыла дверь. Ник мгновенно замолчал. Холодной воды он боялся не меньше, чем пауков. Мисс Эванс робко прошептала из-за двери:

– Пожалуйста, мои милые, побыстрее, время идет…

Но они не могли управиться быстро, потому что на втором этаже не было электричества, и Кэрри пришлось держать в руках свечу. В тусклом свете свечи она никак не могла разыскать полотенце Ника, а ее полотенцем он ни за что не стал бы пользоваться. Зубную же пасту мама завинтила так туго, что крышка никак не отвинчивалась.

– Придется на этот раз лечь, не почистив зубы, – сказала Кэрри.

– Не лягу. У меня во рту противно и гадко. Грязно, гадко и отврати…

Внизу хлопнула дверь, и он замолчал на полуслове.

Глаза его превратились в черные ямы.

– Ой! – прошептал он. – Кэрри…

Ее сердце тоже прыгало в груди, как теннисный мяч.

– Пойдем, – сказала она и вывела его из ванной.

Мисс Эванс стояла возле двери.

– Ложитесь, – прошептала она, подталкивая их перед собой. А потом принялась метаться взад и вперед, как напуганная мышь, подбирая вещи, которые они уронили:

одежду в спальне, зубную пасту в ванной. – О господи! –

бормотала она, – о господи!.

– Лу! – раздался мужской голос. – Лу, куда ты запропастилась?

– Иду, Сэмюэл, – отозвалась мисс Эванс с площадки. –

Одну минутку.

– Что ты там делаешь? Так я и знал: как только меня нет дома, ты бегаешь вверх и вниз, топчешь ковер на лестнице…

Кэрри благополучно улеглась и задула свечу. Мисс

Эванс закрыла дверь.

– Суетишься и что-то прячешь, – продолжал громкий и грозный голос. – Вверх и вниз, взад и вперед, туда и сюда, суетишься и что-то прячешь…

В комнате было черным-черно, даже сквозь окна не проникал свет, потому что они были наглухо зашторены.

Дети неподвижно лежали во тьме, прислушиваясь к реву мистера Эванса и тоненькому писку его сестры. «Будто мышь разговаривает со львом», – подумала Кэрри. Потом раздались тяжелые шаги по коридору. Хлопнула еще одна дверь, и наконец все стихло.

Несколько минут они не решались произнести ни слова.

Затем Ник сказал:

– Я хочу к маме.

Кэрри вылезла из постели и, ощупью добравшись до его кровати, легла к нему. Он прижался к ней, обхватив ее руками, как осьминог, и уперевшись холодными коленями ей в живот.

– Хочу домой, – захныкал он. – Мне здесь не нравится.

Не хочу жить в безопасности. Хочу к маме, к Милли и к папе.

– У тебя есть я, – Кэрри обняла его. Так было менее страшно. – А утром все будет хорошо.

Он дрожал от страха и холода.

– Он, наверное, людоед, Кэрри, – прошептал он ей на ухо. – Настоящий людоед, страшный и гадкий.

3

Разумеется, никаким людоедом член муниципального совета Сэмюэл Айзик Эванс не был. А был он высоким, худым, малоприятным человеком с громким голосом, бесцветными глазами навыкате и торчащими из ноздрей пучками жестких волос.

И еще он был крикуном. Он кричал на свою сестру. И

даже на своих покупательниц, заставляя брать ненужные им товары, отказывая в тех, что действительно требовались.

– Берите или убирайтесь, – говорил он. – Вам что, неизвестно, что идет война?

Он попытался бы застращать и детей, если бы заметил, что они его боятся. Но Кэрри, хотя и немного робела перед ним, старалась этого не показать, а Ник вообще не испытывал никакого страха. Ник боялся людоедов, пауков, крабов, холодной воды, зубного врача и темноты, но людей он боялся очень редко. Вероятно, по той причине, что до встречи с мистером Эвансом ему просто некого было бояться, но и его он не боялся, даже после той первой страшной ночи, потому что у мистера Эванса была вставная челюсть, которая чмокала, когда он разговаривал.

– Разве можно бояться человека, у которого того и гляди, выпадут зубы? – спрашивал Ник у Кэрри.

И Ник жил в ожидании этого события с того самого момента, когда мистер Эванс вошел в кухню, где они утром впервые завтракали, и обнажил свои вставные зубы в гримасе, которую, по-видимому, считал улыбкой. Так скалит зубы тигр перед тем, как броситься на добычу, решили дети. Положив на стол ложки, которыми они ели кашу, они почтительно и робко встали. Ему это, по всей вероятности, пришлось по душе.

– Я вижу, вас учили манерам. Что ж, это уже хорошо.

Как говорится, нет худа без добра!

Они не знали, что ему ответить на это, а потому промолчали. Он же стоял, ухмыляясь и потирая руки.

– Садитесь, садитесь, – наконец сказал он. – Чего вы ждете? Доедайте ваш завтрак. Грешно, когда пища стынет.

Вам повезло, позвольте вам сказать, в нашем доме вы всегда будете сыты. А поэтому помните, никаких капризов!

И не выпрашивать у моей сестры лакомые кусочки у меня за спиной! Особенно это касается мальчика. Я знаю, что собой представляют мальчишки! Жуют не переставая.

Возьми двух девочек, сказал я ей, у нас одна комната, но она меня обманула, убедив, что мальчик еще совсем маленький. Кровать не мочить! Этого я не потерплю!

Ник не отрывал глаз от губ мистера Эванса.

– Как невежливо об этом упоминать, – заметил он таким ледяным тоном, что Кэрри задрожала.

Но мистер Эванс вовсе не рассердился. Он вроде обомлел: червяк поднял голову и ответил ему – так подумалось Кэрри.

Он только чмокнул зубами и на удивление смирно сказал:

– Ладно, ладно, посмотрим. Ведите себя примерно, слушайтесь взрослых, и я не буду на вас в обиде. Помните, у нас в доме нельзя ни кричать, ни бегать по лестнице, ни выражаться. Скверными словами, – поспешно добавил он, поймав взгляд Ника. – Ругательств чтобы я не слышал. Не знаю, как вас воспитывали, но в нашем доме мы живем в страхе перед господом богом.

– Мы не ругаемся, – ответил Ник. – Даже наш отец никогда не сквернословит. А он морской офицер.

«Зачем об этом говорить?» – подумала Кэрри.

Но мистер Эванс определенно смотрел на Ника с уважением.

– Офицер? Вот как?

– Капитан, – сказал Ник. – Капитан Питер Уиллоу.

– Правда? – Зубы мистера Эванса чмокнули, наверное, став по стойке «смирно». – Значит, можно надеяться, –

снова ухмыльнулся он, – он научил вас, как себя вести. Что избавит меня от лишнего труда. – И, повернувшись на каблуках, пошел в лавку.

Наступило молчание. Мисс Эванс, которая все время стояла возле мойки, не произнося ни слова, подошла к столу и начала убирать посуду.

– А вы разрешите нам выражаться? – спросил Ник. –

Дело в том, что я не умею разговаривать только жестами, как глухонемые.

– Хватит умничать, – рассердилась Кэрри, но мисс

Эванс рассмеялась.

Она прикрыла рукой рот и не сводила круглых беличьих глаз с двери, будто опасалась, что брат вернется и услышит, как она смеется.

– Брехливая собака лает, но не кусает, – тихо сказала она. – Он терпеть не может, когда ему возражают, поэтому старайтесь не противоречить и слушайтесь его. Я его всегда слушаюсь – ведь он гораздо старше меня. Когда наша мама умерла – папа погиб во время обвала на шахте задолго до этого, – он сам меня вырастил. Его жена тогда еще была жива, бедняжка, а сын, Фредерик, примерно моего возраста, сейчас в армии. Мистер Эванс воспитал нас вместе и не делал между нами никакого различия. Ни разу не дал мне понять, что меня взяли из милости. Если мы совершали какую-нибудь проказу, Фреду всыпали ремнем, а меня сажали наверх, на полку над камином, чтобы я подумала на досуге, как следует себя вести. Много раз сидела я там, до смерти боясь огня, а ноги у меня немели от неподвижности.

Она перевела взгляд на полку, и дети тоже посмотрели туда. Ужасно высоко была она над полом.

– Он был мне, пожалуй, больше отцом, чем братом, –

добавила мисс Эванс.

– Наш папа никогда никого не сажает на камин, – откликнулся Ник. – И никого не пугает.

По правде говоря, Кэрри тоже не боялась мистера

Эванса. Но она предпочитала не попадаться ему на глаза, как и тощая старая кошка, которая, едва заслышав его шаги в коридоре, срывалась со своего места у камина и исчезала.

А ведь он ни разу не ударил кошку, думала Кэрри; просто кошка так же настороженно относилась к нему, как и она.

«Животные чувствуют, когда люди настроены к ним недружелюбно», – объясняла она Нику.

Хотя, быть может, он и пытался на свой лад подружиться с ними. Он никогда не садился за стол вместе со всеми, а ел в гостиной, куда мисс Эванс приносила ему еду, но порой, когда они пили чай, заходил на кухню и говорил:

– Ну-с, Кэролайн, неплохой сегодня выдался денек для игры, правда?

– Для какой игры? – спрашивала она, зная, что от нее ждут этого вопроса.

– Для игры на рояле, – отвечал он, чуть не теряя от хохота вставную челюсть.

Он разрешал им помогать ему в лавке – Кэрри страшно нравилось взвешивать продукты на весах и давать сдачу, –

пока в один прекрасный день не поймал Ника на краже вафель.

Прошло три недели со времени их приезда. Мисс Эванс уже превратилась в тетю Лу, и, казалось, они давным-давно с ней знакомы. Было около шести вечера, и Кэрри помогала мыть после чая посуду, как вдруг послышались яростные вопли мистера Эванса.

Она вбежала в лавку. Посредине стоял белый, как мука, Ник с крошками от вафель на губах.

– Вор! – кричал мистер Эванс. – Пойман с поличным, а?

Сколько это уже продолжается? Пробирается сюда, когда лавка закрыта, а я сижу в гостиной, и ворует! Вот она, неблагодарность-то! Ты еще пожалеешь! Ты еще поплатишься за это! Тебя надо как следует проучить, парень, и я это сделаю с удовольствием. Ты хочешь, чтобы тебя выпороли? – Он начал расстегивать свой ремень. И со злорадной улыбкой сказал: – Ну-ка, снимай штаны.

Кэрри ахнула. Ника никто никогда не бил, его ни разу в жизни даже не шлепнули. Он стоял и дрожал. Чем ему

помочь? Вызвать полицию? Но Ник действительно совершил кражу. Позвать тетю Лу? От нее мало толку, она даже не пришла посмотреть, что происходит. Стоит, наверное, посреди кухни, прислушивается и заламывает руки.

– Мистер Эванс, мистер Эванс, – принялась молить

Кэрри, – Ник не вор. Он просто маленький мальчик, который любит вафли. Его ужасно тянет к сладкому, он не может с собой совладать. Он, наверно, даже не понимал, что ворует.

– Вот мы его и научим понимать, – прорычал мистер

Эванс.

И двинулся в сторону Ника, который отошел как можно дальше к двери и смотрел на мистера Эванса во все глаза.

– Если вы меня ударите, – сказал он, – я пойду в школу и расскажу все моей учительнице.

– И про что же ты расскажешь, молодой человек? –

засмеялся мистер Эванс. – Про то, как ты хорошо поступаешь, воруя у добрых людей, что приютили тебя?

– Я скажу, что был голоден, – ответил Ник.

Мистер Эванс замер на месте. Кэрри – она стояла за его спиной – его лица не видела, но зато она видела лицо Ника.

Он был так бледен, что казалось, вот-вот упадет, однако взгляд его темных глаз был тверд.

Будто прошло целых сто лет. Они все стояли неподвижно, словно застыли. Затем медленно-медленно мистер

Эванс надел ремень и застегнул его…

В тот вечер он молился за Ника. На коленях возле кровати, и Ник тоже стоял на коленях рядом с ним.

– О господи, обрати свой взор на этого грешного ребенка, творящего зло, и направь его на стезю добродетели.

А если он вновь подвергнется искушению, напомни ему о муках, что ждут его в аду, о пытках и истязаниях, дабы он содрогнулся от страха и раскаялся в совершенном им поступке…

Он молился не меньше получаса. Кэрри пришла к выводу, что она, например, предпочла бы, чтобы ее побили, но Ник торжествовал.

– Я знал, что он не осмелится ударить меня, если я скажу, что был голоден, – объяснил он, когда все кончилось. – Взрослые часто обижают детей, но они не любят, когда об этом узнают другие взрослые.

В его голосе звучало довольство собой, но Кэрри никак не могла успокоиться. Ей казалось, что в лице мистера

Эванса Ник нажил себе врага, и это представлялось ей опасным.

– Не такой уж он плохой человек, – убеждала она Ника. – И ты не имел никакого права красть его вафли, ты уже не маленький. А говорить, что ты был голоден, стыдно, потому что это неправда, просто ты любишь вафли. Я знаю, он часто обижает тетю Лу, но она сама виновата, позволяет ему это делать. Она очень милая, наша тетя Лу, но она глупая.

– При чем тут она, раз он такой противный? – возмутился Ник. – Противный и злой. Знаешь, как он вчера орал на тетю Лу, когда поскользнулся на коврике в холле?

Кричал, что она нарочно натерла пол под ковриком, а она вовсе не натирала. Я стоял в кухне, ему меня не было видно, но я-то его видел. Я видел, что он нарочно подвинул коврик на натертое место, а потом сделал вид, что поскользнулся, и начал орать.