– Хорошо!.

И она, путаясь, часто останавливаясь, рассказала ему о том, как весь месяц шли в ее доме совещания петлюровцев.

Ее отчим, офицер петлюровской армии, вернулся домой, словно Киев уже не принадлежал красным.

– Эмма! – сказал Николай, заглядывая ей в лицо. – Тех сведений, которые ты мне сообщила, вполне достаточно.

Завтра же эта предательская игра будет прекращена. А теперь скажи – ты любишь меня?

Она просто ответила:

– Ты знаешь!

– Ну вот! Я тебя тоже, – это видно было уже давно. Но теперь беспокойное и тяжелое время, скоро будет выпуск, и я уеду на фронт. Думать о чем-нибудь личном сейчас нельзя. Но вырвать тебя теперь же из этого болота, которое называется твоим домом, необходимо. Ты согласна?

– Да! Но…

– Ничего не «но». Я сегодня же переговорю с комиссаром, и мы что-нибудь устроим. А потом, когда мы уйдем на фронт, ты уедешь в Москву к моей матери… Ничего не «неудобно». Во-первых, отец – коммунист, и он только рад будет оказать тебе всяческую помощь, во-вторых, моя мать все-таки приходится же тебе теткой.

Они встали и пошли обратно. Несмотря на поздний час, на улицах города было шумно, светло и людно. Повсюду мелькали огни кабачков, подвалов. Сквозь открытые окна ресторана доносились громкие звуки марша, сменившиеся вскоре игривыми мотивами сначала «Карапета», потом

«Яблочка», потом еще чем-то.

– Раньше были денежки, были и бумажки, – доносился чей-то высокий ломающийся тенор, – А теперь Россия ходит без рубашки.

Ото всего веяло разгулом распустившейся и чающей скорого избавления буржуазии.

Николай проводил Эмму до самого дома.

XIX

Владимир был сыном слесаря и часто помогал отцу в работе. Потому ему не стоило особенного труда сделать по восковому слепку ключ для двери комнаты начальника курсов.

Сергей зашел к Ботту, объяснил в чем дело и попросил под каким-нибудь предлогом увести Сорокина на час с курсов.

– Хорошо! – согласился тот. – Как раз, кстати, нам нужно съездить с докладом о работе отрядов.

Когда увозивший их экипаж скрылся, Сергей и Владимир отправились в темный конец коридора, отперли новым ключом дверь, заперлись изнутри и огляделись.

Квартира состояла из двух хорошо обставленных комнат.

Они осторожно перерыли все ящики и полки, но ничего подозрительного не нашли.

Они уже собрались уходить, как Сергей остановился в маленькой темной прихожей возле заставленной умывальником, наглухо завинченной печки. Отодвинули…

развинтили и открыли тяжелую дверку. В глаза сразу же бросились какие-то бумаги и письма.

– Ага! – сказал, просмотревши мельком, Сергей. –

Это-то нам и нужно. Теперь и слежка излишнею будет.

И он положил все обратно.

Ночью пришел Николай и подробно рассказал обо всем комиссару и товарищам. Сведений набралось более чем достаточно. Решено было Сорокина арестовать сейчас же, а об Агорском сообщить в Чека. Николай рассказал также

Ботту о том, что сделала для них Эмма и о ее положении.

Ботт охотно согласился дать ей небольшие задания по клубной работе на курсах. На первое время это было удачным разрешением вопроса.

Теперь нужно было произвести арест.

Все четверо направились к кабинету. Сергей подошел и нажал кнопку фонического аппарата, вызывая квартиру.

Через несколько минут послышался ответный гудок и потом вопрос:

– Я слушаю! Кто у телефона?

– Дежурный по курсам. Вас просят по городскому от начальника гарнизона.

– Сейчас приду.

Вскоре послышались шаги, вошел Сорокин и направился к телефону.

– Алло! Я слушаю. В чем дело?

– Дело в том, что вы арестованы, – проговорил подходя

Ботт.

А Владимир твердо положил руку на кобуру его револьвера.

Генеральское лицо начальника побагровело от бессильной злобы, и он понял, кажется, что игра его проиграна, но темные точки направленных на него наганов заставили его отказаться от мысли о сопротивлении. Он ни о чем не спросил, не поинтересовался даже о причинах такого внезапного ареста, а только процедил негромко:

– Что же! Пусть пока будет так!

Его отвели в крепкую камеру бывшего карцера и к дверям и к окну выставили надежные парные посты.

Всю ночь не спали наши товарищи. Долго Ботт говорил с кем-то по телефону, потом отсылал захваченные бумаги с прискакавшим откуда-то верховым. Квартиру обыскали еще раз. Помимо всего там нашли еще тщательно завернутую новенькую генеральскую форму и двадцать пар блестящих, вызолоченных, на разные чины, погон.

– Точно целую армию формировать собирался.

– Кто ж его знает! Разве не из этого же теста были слеплены Деникины, Каледины и прочие спасатели отечества.

Наступало утро.

Из генеральской квартиры ребята перетаскали лучшую мебель в небольшую светлую комнату возле коридора, занимаемого семьями комсостава. Вышло очень недурно.

– Это для Эммы.

Рано утром с небольшой корзинкой она вышла из дома и направилась к роще. Там ее уже ожидал Николай.

– Ну, ты совсем?

– Совсем, Коля!

– Не жалко?

– Нет! – и она, обернувшись, посмотрела в сторону оставленного дома. – Теперь уже не жалко!

– Ну так значит теперь жить и работать по-новому. Не так ли, детка?

И он, подхвативши, легко подбросил ее в воздух, поймал сильными руками и поставил на землю.

– Конечно так!

Днем Укрчека арестовала обоих Агорских, при которых нашли много ценных сведений и бумаг. Домик заперли и запечатали.

Опасная игра изменников на этот раз сорвалась.

Начальника курсов расстреляли сами курсанты. Его обрюзгшее генеральское лицо не выражало ни особенного страха, ни растерянности, когда повели его за корпус к роще. Он усиленно сосал всю дорогу свою дорогую пенковую трубку и поминутно сплевывал на сухую, желтую траву. И только когда его поставили возле толстой каменной стены у рощи, он как будто с изумлением посмотрел на стоящий перед ним ряд, на окружающих курсантов, и окинул всех полным сознания своего собственного превосходства взглядом. И в загрохотавшем залпе потерялось последнее, презрительно брошенное им слово:

– …Сволочи!

Через два дня Петлюра внезапным ударом продвинулся за Фастов и очутился чуть ли не под самым Киевом. Это было для всех неожиданностью, так как предполагали, что красные части продержатся значительно дольше.

XX

– Слушайте! Слушайте!

– Тише!

– Это ветер!

– Нет, это не ветер.

– Это орудия.

– Так тихо?

– Тихо, потому что далеко.

– Да… Это орудия.

Курсанты высыпали на широкий плац, на крыльцо и даже на крышу корпуса и внимательно вслушивались в чуть слышные порывы воздуха.

Ежедневные сводки доносили о непрерывном продвижении противника. Уже потерян был Курск, отошли: Полтава, Житомир, Жмеринка. Уже подходил враг с тылу к

Чернигову и только еще Киев держался в руках Советской власти.

Но вскоре очевидно суждено было пасть и ему, так как все уже и уже сжималось вокруг белое кольцо, и все наглее и смелее бороздили бесчисленные банды его окрестности.

Провода перерывались, маршрутные поезда летели под откос или останавливались перед разобранными путями.

Шла спешная эвакуация, хотя отправлять что-либо ценное поездами не представлялось возможности из-за бандитизма. Даже баржи приходили к Гомелю с продырявленными пулями бортами. Со всех сторон теперь, после жестоких боев, сюда подходили командные курсы Украины: Харьковские, Полтавские, Сумские, Екатеринославские, Черкасские и другие – всех родов оружия – для того, чтобы впоследствии сорганизоваться в железную «бригаду курсантов», которой и пришлось вскоре принять на свои плечи всю тяжесть двухстороннего

Петлюро-Деникинского удара. Часто теперь по синему небу скользили куда-то улетающие и откуда-то прилетающие аэропланы. А по земле – тяжело пыхтящие бронепоезда, с погнутым осколками снарядов железом, срывались со станций и уносились на подкрепление частей фронта.

XXI

Уже пятый день, как отбивается бригада курсантов, –

отбивается и тает. Уже сменили с боем четыре позиции и только отошли на пятую.

– Последняя, товарищи!

– Последняя! Дальше некуда!

Жгло августовское солнце, когда измученные и обливающиеся потом курсанты вливались в старые, поросшие травой, изгибающиеся окопы, вырытые почти что под самым Киевом еще во времена германской оккупации.

– Вода есть? – еле ворочая пересохшим языком, спросил, подходя к Владимиру, покачивающийся от усталости

Николай.

– На, бери!

Прильнув истрескавшимися губами к горлышку алюминиевой фляги, долго, с жадностью тянул тепловатую водицу.

Взвизгнув, шлепнулась почти рядом о сухую глину шальная пуля и умчалась рикошетом в сторону, оставивши облачко красноватой пыли.

– Осторожней! Стань за бруствер.

И опять напряженная тишина.

– Говорят, справа пластунов поставили.

– Много ли толку в пластунах. Два батальона.

Помолчали. Где-то далеко влево загудел броневик, и эхо разнеслось по притихшим полям. – У-ууу!.

– Гудит!

Шевельнул потихоньку головками отцветающего клевера ветер и снова спрятался.

– Сережа! Пить хочешь?

– Дай!

Выпил все той же тепловато-пресной воды. Отер рукавом со лба капли крупного пота. Долго смотрел задумчиво в убегающую даль пожелтевших полей и вздохнул тяжело.

– Стасин убит?

– Убит!

– А Кравченко?

– Кравченко, тоже!

– Жалко Стасина!

– Всех жалко! Им-то еще ничего, а вот которые ранеными поостались! Плохо!

– Федорчук застрелился сам.

– Кто видел?

– Видели! Пуля ему попала в ногу. Приподнялся, махнул рукой товарищам и выстрелил себе в голову.

Жужжал по земле над поблекшей травою мохнатый шмель спокойно.

Жужжал в глубине ослепительно-яркого неба аэроплан однотонно.

– Жжз-жжж!

И смерть чувствовалась так близко, близко. Не тогда, когда шум, грохот, а вот сейчас, когда все так безмолвно и тихо… Жжз-жжж!.

– Тах-та-бах!..

– Вот она!

– Тах-та-бабах.

– Вот!.. Вот она!

И дальше в грохоте смешались и мысли, и взрывы, и время. Прямо перед глазами, – цепь… другая. Быстрый и судорожный огонь.

– Ага, редеют!

Батарея…

– Наша! Отвечает!

Еще и еще цепи, еще и еще огонь. Окопы громятся чугуном и сталью, и нет уже ни правильного управления, ни порядка. И бой идет в открытую, по полям.

Трудно… тяжело!.

– Врете, чертовы дети. Не подойдете!

Кричит оставшийся с несколькими нумерами пулеметчик:

– Врете, собачьи души!

И садит ленту за лентой в наступающих.

– Бросай винтовки!.. О-го-го, бросай!

– Получай! Первую!.. вторую!..

И с треском рвутся брошенные гранаты перед кучкой нападающих на курсанта петлюровцев.

Стремителен, как порыв ветра, с гиканьем вырывается откуда-то эскадрон и взмахивает тяжелым ударом в одну из передних рот.

– Смыкайся! Смыкайся! – кричит Сергей. Но его голос совершенно теряется посреди шума и выстрелов.

Эскадрон успевает врубиться в какой-то оторвавшийся взвод, попадает под огонь пулеметов и мчится, растеривая всадников, назад.

Пулеметчик, с разбитой пулею ногой, уже остался один и, выпустивши последнюю ленту, поднимает валяющийся карабин и стреляет в упор, разбивая короб «максима» с криком:

– Нате! Подавитесь теперь, сволочи!

На фланге бронепоезд, отбиваясь из орудий, ревет и мечется. Его песня спета, полотно сзади разбито.

– Горинов, отходим! – кричит Сергею под самое ухо

Ботт. – Бесполезно… уже охватывают.

Справа петлюровцы забирали все глубже и глубже и густыми массами кидались на тоненькую цепь. Пластуны не выдержали и отступили.

– Кончено?

– Кончено, брат!

С хрипом пролетел и бухнулся почти рядом, вздымая клубы черной пыли и дыма, взорвавшийся снаряд. Отброшенный с силою упал, но тотчас же вскочил невредимым Владимир. С разорванной на груди рубахой, шатаясь, поднялся Сержук. Шагнул, как бы порываясь что-то сказать товарищам, и упал с хлынувшей из горла кровью.

А влево на фланге что-то гулко ахнуло, перекатившись по полям и заглушая трескотню ружейных выстрелов. И

белое облако пара взвилось над взорванным броневиком.

Разбитые части отступали.

XXII

Вот и беленькие домики окраин Киева. Здесь Петлюра и

Деникин не нужны. В страхе перед надвигающейся напастью их обитатели попрятались по погребам и подвалам.

Беспорядочно и торопливо вливались смешавшиеся остатки красных частей в город.

Чем больше они подвигались к центру, тем больше попадался им на глаза торопящийся и снующий народ.

Носились мотоциклеты, гудели автомобили, тянулись бесконечные обозы, и кучками, с узлами на плечах, уходили какие-то люди.

– Это – беженцы, рабочие! – пояснил кто-то. – Кто от деникинцев, кто от петлюровцев. Черт их знает, который захватит раньше город.

Шли не останавливаясь дальше. Вот налево и бывшая курсовая обитель. Золотило заходящее солнце верхушки знакомой зеленой рощи, еще недавно шумной и оживленной, а теперь пустой и безмолвной.

Молчал черными пятнами распахнутых окон покинутый корпус. И стройно, точно бессменные часовые, застыли рядами тополя вокруг безлюдного плаца.

Стало больно. Но скорей – мимо и мимо, – некогда…

В разных концах города раздавались с чердаков выстрелы по отступающим. Бухали церковные колокола, –

где набатом, где пасхальным перезвоном.

Это торжествовала контрреволюция.

Но вот и Цепной мост. Не без труда наши товарищи протиснулись к нему и, подхваченные людской массою, стали продвигаться вперед.

Где-то на окраинах стала раздаваться трескотня и сзади задавили еще отчаянней.

Нельзя было сказать, что по мосту двигался кто-нибудь самостоятельно. Тысячи человек втиснувшись текли по нему, плотно прижавшись друг к другу.