Побледневший директор стоял с разинутым ртом перед разговорившимся Эллисом.

– Господин директор, вы сейчас стоите передо мной так, как я целый день выстоял перед тигрицей. Вы тогда обо мне не побеспокоились, прошли мимо. Наводите сами порядок в вашем предприятии.

– Эллис, я прошу вас.

– Вы просите меня?

– Ну конечно, Эллис. Идемте же!

– Ну, если вы меня просите… что ж, я пойду. Пошли.

Эллис вслед за директором большими шагами направился к шатру. Он прикинул, что есть возможность выиграть, и уже представлял себе, как все, кто его ненавидел, еще ниже согнут перед ним спину.

– Но не становитесь мне поперек пути, господин директор, если я сегодня же решу наказать этого мальчишку, который заодно с Рональдом, и не мешайте мне, если я сегодня же поквитаюсь с его тигрицей!

У директора не было времени разбираться в смысле этих слов. Так как Фрэнк Эллис уже много лет, по существу, заправлял всеми делами, то директору казалось, что без него он ничего не может, и он был доволен уже тем, что

Эллис готов приступить к делу.

Разыгралась буря, стенки шатра надувались пузырем.

На манеже раздавались выстрелы, а зрители вопили в каком-то экстазе, причину которого Эллис понял, только когда они вошли в цирк.

Музыканты играли что-то сумасшедшее. Орущие зрители теснились к манежу. В одной из лож стоял седовласый мужчина, и, будь у него в руках пистолет, он наверняка сейчас стрелял бы в Большого Волка.

На манеже было трое: крепко скрученный лассо Рэд

Джим, который извивался как червяк, Матотаупа и Харка.

Большой Волк проскользнул с арены навстречу Эллису и директору. Матотаупа и Харка подняли посреди арены на дыбы своих покрытых потом и пылью коней. Оркестр

трижды сыграл туш, и, по мнению Эллиса, совершенно своевременно. Отец с сыном опустили коней, подхватили с земли свои ружья и, выстрелив несколько раз в воздух, поскакали к выходу. Стоящие на их пути бросились врассыпную.

И тут прозвучал еще один выстрел, последний. Фрэнк

Эллис, нелепо повернувшись, упал. Дакоты исчезли, а падение Эллиса осталось для зрителей незамеченным: Эллис еще не успел выйти на арену.

Оркестр исполнял бодрый марш,

который,

по-видимому, символизировал освобождение. Представление как будто закончилось, и зрители только некоторое время недоумевали, почему связанный Рэд Джим так долго лежит на арене. Но тут появился Старый Боб, разрезал лассо и принялся распутывать Рэда, приговаривая:

– Ну прямо настоящий рулет! Какая тонкая, изумительная работа! – Он кривлялся, обнимал Рэда Джима, вызывая улыбки публики. – Ах, мой сыночек! Мой племянничек! Мой отец! Мой Джим! Ну вот, наконец-то мы и встретились!

Джим отряхивал опилки, и так как на арене никого больше не было, ему пришлось поддержать игру Старого

Боба.

Зрители понемногу успокаивались и аплодировали так, как и полагалось после большого представления.

Джим взял за повод своего коня, который оставался рядом с ним, и вместе со Старым Бобом направился к выходу. Он приветливо помахивал рукой и раскланивался, посматривая на пустеющие ряды, где еще то тут, то там вспыхивали аплодисменты. Обе дамы в ложе номер шесть громко хлопали в ладоши, заставив Рэда еще и еще раз раскланяться.

Аплодисменты не умолкали, и Рэд со Старым Бобом снова выходили на манеж и снова кланялись. Ряды пустели.

– Мой дорогой, – сказал клоун Джиму. – Собаки умирают собачьей смертью, так было, так произошло сегодня и так будет всегда.

– Что такое? – удивился Джим. – У тебя в запасе много таких поговорок? – спросил он устало и раздраженно, потому что, несмотря на все аплодисменты, тяжело переживал свое поражение; он рассчитывал, что борьба с индейцами будет для него детской игрой, ведь часто он справлялся и более чем с тремя противниками.

– Много ли у меня таких поговорок? – лепетал Старый

Боб, низко кланяясь расходящимся зрителям и прикладывая руку к сердцу. – Не хвали день раньше вечера! Это еще цветочки – ягодки впереди! Как веревочка ни вьется – конец найдется!.

– Ну, с меня довольно.

– Я думаю тоже, что с тебя довольно, – невнятно буркнул Старый Боб, и Джим ничего не разобрал.

Аплодисменты смолкли и оба артиста покинули манеж.

Но едва они вышли из шатра, перед ними в полутьме возникли трое. Один схватил поводья, лошади Джима, двое других подхватили с двух сторон самого Джима. Появился еще один человек и направил на него револьвер:

– Сдайте оружие, или я стреляю!

– Что за сумасшествие! – сказал Джим, а Старый Боб тем временем взял у него пистолет и нож.

– Полиция, – сказал мужчина с револьвером, и Джиму пришлось подчиниться и дать надеть на себя наручники.

– Так, значит, ты об этом знал?! – прошипел он Старому

Бобу. – Теперь мне понятны твои поговорки.

– Вот и хорошо, – спокойно заметил Старый Боб. – Не надо было стрелять в того, кто заменил мне сына, в Гарри.

Этого я тебе никогда не прощу, ты преступник! Но Гарри уже далеко и никогда не вернется. Спокойной ночи!

И Старый Боб ушел. Он поднялся в свой фургон, раскрыл дверь, упал на стул и разрыдался. И так он долго сидел в одиночестве и в темноте. А когда не стало уже больше слез, он вышел из фургона и отправился к своему любимому ослу. Он стал гладить его по спине, говорить, что они всегда будут с ним неразлучны, рассказывать, как они будут работать над новым номером. Разговаривая так со своим ослом, он уже мысленно представлял себе, как он сам нарядится в ослиную шкуру, как он вместе с ослом будет выделывать забавные прыжки, как будет смеяться публика. И хотя его детские глаза оставались печальными, губы его уже тронула улыбка. Распрощавшись с ослом, он отправился спать и был совершенно равнодушен к той суматохе, которая до утра царила в цирке.

* * *

Семейства Смит и Финлей последними покинули цирк, они пережидали толкотню хлынувших наружу зрителей.

– В жизни больше не пойду в цирк, – сказала тетушка

Бетти, совершенно измученная и расстроенная; капельки пота проложили маленькие дорожки на ее покрытом пудрой лице.

Губы Кэт дрожали, и слезинки катились из глаз. Дуглас как истинный рыцарь шел рядом с ней. Но Анни Финлей разразилась кашлем из-за приступа астмы, и семейства скоро расстались.

Когда Смиты поместились в карету и лошади тронулись, Сэмюэл Смит взял дочь на колени. Ее головка склонилась к отцу на плечо, и, едва карета остановилась у домика с садом, Смит перенес ее прямо в постель. Он пожелал девочке спокойной ночи, и она, чтобы успокоить отца, прикинулась засыпающей. Тетушка Бетти почувствовала себя плохо и позвала Смита. Возможно, следовало бы вызвать врача, но Сэмюэл посоветовал принять ей обычное сердечное средство, и через некоторое время ее можно было оставить на попечение старой служанки.

Когда Смит освободился от всех забот, он снова вышел на улицу. Кучера он предупредил, и карета дожидалась его.

Быстро, насколько позволяла дорога, он направился к цели

– в полицейское управление. Сэмюэла Смита незамедлительно препроводили к инспектору, который отнесся к нему с таким вниманием, с каким и следовало отнестись к племяннику весьма уважаемой женщины.

– Вы хотите что-нибудь рассказать об этой катастрофе, мистер Смит? – спросил инспектор, сидящий за пустым письменным столом.

– Что за катастрофа?! – заинтересовался Смит, предчувствуя недоброе.

– Хм, вы не знаете? Помощник режиссера Фрэнк Эллис застрелен, по всей видимости, кем-то из индейцев. Вся индейская труппа исчезла, когда нам стало известно об убийстве, и никого задержать не удалось.

Смит чуть не задохнулся.

– И лошади – тоже?

– Только три. Остальные – на месте. Все было заранее обдумано, и этот номер – борьба между краснокожими и белыми – он сыграл свою роль. Совершенно ясно, что труппа покинула город, пока все были увлечены представлением. А в последнюю минуту исчезли отец с сыном, которых называли Топ и Гарри, и еще один индеец.

– А как на самом деле зовут Топа и Гарри? К какой группе дакотов они принадлежат?

– Ну кто же теперь может ответить на этот вопрос?

– И неужели нельзя установить, хотя бы в каком направлении они убежали? Дело в том, что вот этот третий индеец принимал участие в нападении на ферму моей матери в Миннесоте. Он убил мою мать и сжег ферму.

– Если бы он был в наших руках, мы бы его повесили, но, к сожалению, его у нас нет. И уж раз он из Миннесоты, то, несомненно, знает такие уголки, где можно надежно спрятаться.

Смит с трудом проглотил слюну. Он ждал более обнадеживающего ответа, но не хотел показывать своего разочарования.

– Возможно, руководитель группы ковбоев что-нибудь знает о Топе и Гарри, он же вместе с ними работал?

– Джим? – Инспектор засмеялся. – Мы его арестовали.

Смит поднял брови.

– Арестовали?

– Да. Но, к сожалению, он бежал.

– Что за преступление совершил он?

– Он ограбил кассу. О его преступлении нам стало известно от бывшей кассирши. Она ревновала Джима, вероятно не без оснований, но оказалась слишком неосторожной и бродила вокруг цирка, ожидая Джима: ревность всегда туманит разум. Осенью в Омахе она бежала из цирка с деньгами. Разумеется, мы задержали ее, и она выдала своего соучастника – Джима. Эти огромные деньги он сумел вложить в цирк под высокие проценты, в скором времени должен был бы получить немалую сумму по судебному решению. Клоун обнаружил даму и обратился к нам.

Мы арестовали негодяя. Но… Я думаю, он теперь направился на Дикий Запад, где скрывается немало преступников. Очень жаль, очень жаль…

– Я благодарю вас, господин инспектор. Вы рассказали мне гораздо больше, чем я смог сообщить вам.

* * *

Третий раз взошло солнце после этой ночи, а над землей все еще шумела буря. Лил проливной дождь. Лед на реке взломало, мутные потоки талых вод залили берега.

Вдалеке от поселков и дорог, в глуши, куда еще не заглядывали белые люди, на утренней зорьке сидели трое людей. Их кони паслись рядом, а индейцы ели большие куски мяса. Позавтракав, они приготовились двигаться дальше. Их пути расходились, и Большой Волк сказал:

– Вы – дакоты. И ты, Матотаупа, нас вывел, ты давал нам советы, как настоящий вождь. Наши воины охотно тебя примут в свои новые палатки на севере, ты это знаешь.

Но ты никогда с нами не говорил об этом, ты не говорил,

откуда ты пришел и куда держишь путь. Я и сегодня не спрошу тебя об этом. Ты все-таки не хочешь идти со мной?

Мы должны расстаться?

– Я слышал слова, которые ты сказал мне, Большой

Волк. Мой сын Харка и я, мы никогда не забудем тебя и твоих воинов, но мы не можем идти с вами, вы – дакоты.

Большой Волк не понял смысла слов Матотаупы, но он чувствовал, что за ними – тяжелая тайна. Он молча распрощался и повернул коня на север.

Матотаупа и Харка тоже сели на мустангов и поехали на северо-запад, навстречу неизвестному будущему. Рыжего и Серого было трудно сдержать. Кони, точно вырвавшись из плена, неслись быстрее ветра. В полдень ненадолго остановились, чтобы дать отдых лошадям. Большой Волк хорошо объяснил дорогу, и они как раз достигли берега одного из тысячи маленьких озер, о которых он говорил.

Кони жадно припали к воде. Матотаупа и Харка легли на бизонью шкуру, которую мальчик захватил еще из родной типи. У обоих с собой было не более чем во время последнего представления: кони, оружие, легины и мокасины, маленькие мешочки с золотыми и серебряными монетами. Большой Волк оставил им одеяло и уделил немного из своих запасов мяса.

Лежа на солнце, Матотаупа и Харка рассматривали окружающую местность. Далеко, очень далеко находились они теперь от своей родины, которая лежала между рекой

Платт и Скалистыми горами. Но их теперь отделяли от родины не только потоки, прерии и леса, не только дорога

Огненного Коня. Лето и зиму они вели совсем другую жизнь, другие были у них друзья, другие заботы, другие печали, – все было не то, что на их родине. Словно во сне представлялись им теперь мать, брат, сестра, товарищи игр, очаг в родной типи, совместная охота и борьба. Они знали теперь мир белых гораздо лучше, чем воины на ручье –

притоке Платта. Они научились чужому языку, научились читать и писать, чего не умел ни один воин на их родине. И

тем не менее они не стали принадлежать к миру белых, к миру этого грязного города. Скакать верхом и охотиться в бескрайних просторах – вот в чем состояла их жизнь с самого момента рождения, вот почему они мечтали о палатках из шкур бизонов, о спокойных, гордых и свободных краснокожих.

Харка подумал, что прошло больше года с того дня, когда отец собирался ночью посвятить его в тайну. С тех пор произошло так много событий, что Харка стал старше не на год, а на много лет. Он уже перестал быть ребенком, он стал юным спутником Матотаупы. Многое он потерял, но отец остался с ним и принадлежит теперь ему даже больше, чем раньше. Если он едет к могучему племени сик-сиков, то едет не без надежд, едет не для того, чтобы потеряться в голубом далеком краю, и не для того, чтобы окончательно порвать со своей родиной. Он ясно помнил, что должен стать сильным и мужественным, он должен сделать так, чтобы враги боялись его…

Матотаупа тоже предался размышлениям, но его мысли были направлены на последние события в цирке, и он спросил Харку:

– Что Рэд Джим имеет против тебя?

– Ты спрашиваешь об этом потому, что он стрелял в меня и в моего коня?

– Да.

– Возможно, он просто разозлился, что побеждаем мы.

– Да, это так. Но и не только потому.

– Я его испугал, бросая томагавк. Он не думал, что я так владею этим оружием, и струсил. Это тоже разозлило его.

– Возможно. Но вы давно относитесь недружелюбно друг к другу, еще с нашего пребывания в Омахе, а может быть, и еще раньше – со встречи в блокгаузе…