Он решил последовать совету врача. На хозяина гостиницы художник не надеялся и попросил Длинное Копье позаботиться об экипаже на хороших рессорах и четверке выносливых коней. Встревоженный Длинное Копье тотчас отправился на поиски.

Против всякого ожидания Джим полностью рассчитался с хозяином за все, включая выпивку, и пришел проститься с Матотаупой и художником, так как почему-то торопился уехать. Попутно он сообщил, что советует Матотаупе пробыть эту зиму вместе с Харкой в цирке, что с директором цирка он договорился о хорошем вознаграждении. Пообещав зимой заглянуть в цирк и повидаться с ними, он передал художнику договор для подписания и исчез.

– Любопытно, – заметил художник, – в договоре предусмотрен довольно значительный аванс. Странный человек этот Джим, его не поймешь.

Когда Длинное Копье возвратился, Матотаупа и Харка пошли к себе в номер. Они улеглись на постели, и мальчик рассказал отцу все, что ему пришлось пережить на репетиции.

Долго пролежали они так, занятые одними и теми же заботами. Да, это были одинаковые заботы, потому что вызывались они одними и теми же причинами и порождали у обоих одинаковые чувства и побуждения.

И вот Матотаупа заговорил:

– Ты не убьешь его, ты еще мальчик. Убью его я. Вот выпадет снег, растает снова – тогда… Хау.

Часом позже Длинное Копье позвал обоих дакотов.

Карета уже ждала у дверей, и художник хотел проститься.

Болезнь пугала его. Он принял прописанное врачом лекарство, запил его водой.

– Мои обещания из-за этой несчастной болезни не выполнены, – сказал он и потеребил свою бороду. – Но все равно вы мои гости, Матотаупа и Харка. Мы не можем сейчас все вместе проехаться по стране, по всем Соединенным Штатам, я не могу, к сожалению, закончить сотни рисунков, как предполагал. Но на побережье у меня есть маленький домик, и в нем вы могли бы жить до тех пор, пока я, как надеюсь, не поправлюсь. Я очень прошу вас, забирайте ваших коней и поедем вместе со мной. О более надежных сопровождающих я не мог бы и мечтать.

– Длинное Копье сумеет защитить тебя. Мы не хотим быть тебе в тягость, – ответил Матотаупа со своим обычным достоинством. – Мы останемся в цирке. Там есть дакоты, с которыми нам легко договориться. Мы хотим еще многому научиться, мы хотим повидать города белых людей. Белые люди не будут обращаться с нами как с собаками, ведь они дают нам вперед деньги, а с деньгами мы можем от них и уйти.

Художник стал было возражать, но не особенно уговаривал дакотов, так как боли у него не прекращались и карета уже стояла у дома.

– Вот и второй раз мы расстаемся, – сказал он наконец.

– Вторая наша встреча с вами оказалась очень кстати, твоя помощь, Матотаупа, была для нас просто спасением. Но если нам все-таки приходится расставаться – ты сам этого хочешь, – то давай попрощаемся.

Матотаупа вынул из кармана золотое зерно, найденное

Харкой в ручье Блэк Хилса, которое было надежно спрятано, а теперь снова оказалось в его руках.

– Этот блестящий камень я хотел бы подарить для цепочки Длинного Копья. Мне нехорошо, когда в руках у меня золото.

Длинное Копье взял золотое зерно с тем невозмутимым спокойствием, с которым индейцы принимают подарки.

Взамен он передал Матотаупе тяжелый кожаный мешочек.

– Далеко Летающая Птица и я – Длинное Копье – оба мы не хотели, чтобы вы нас покидали. Это так. Возьми же от нас этот прощальный подарок, это мы оба тебе дарим. Я

уверен, что ваши имена станут хорошо известны в прериях, в Скалистых горах и в городах белых людей, как имена смелых и справедливых воинов. Я сказал, хау.

Опираясь на Длинное Копье и Матотаупу, художник спустился по лестнице к карете.

Хорошо откормленные лошади били копытами. Художник забрался в карету, его укутали одеялами и уложили на сиденье. Принесли багаж. Длинное Копье дал хозяину и портье на чай и при хозяине же сказал Матотаупе, что за комнату и корм для лошадей обоих индейцев заплачено вперед за три недели.

Кучер взмахнул кнутом, и четверка рванула с места быстрой рысью. Длинное Копье поднял своего коня в галоп, лошадь художника была у него в поводу.

Матотаупа и Харка долго смотрели вслед своим друзьям. Когда они вернулись в комнату, Матотаупа открыл мешочек. В нем были золотые и серебряные доллары.

Харка стал рассматривать отчеканенное на монетах изображение: орел держал в своих лапах ветку и молнию.

– Смотри, отец, – орел. Ветка и молния!

– Да, молния, – произнес Матотаупа…

Индейцы решили покинуть гостиницу. Главной причиной было то, что им затруднительно объясняться с белыми. Они уже достаточно хорошо понимали английскую речь, но говорить им еще было очень трудно. Это могло вызвать осложнения, и они боялись, что из-за этого и отношение к ним будет плохое.

Отец с сыном пошли в цирк. Им довольно долго пришлось ждать у фургона, пока директор их принял.

Когда, наконец, директор и режиссер готовы были говорить с Матотаупой, режиссер прежде всего предупредил, что договор вступит в силу, только когда будет проведено испытание. Матотаупа не согласился и оставался тверд в своем решении так же, как и в пустыне во время спора о патронах с Биллом, выдержавшим сорок единоборств.

Наконец разозленный директор крикнул:

– Ерундой занимаетесь, детской игрой! И зачем вы привели ко мне этих индсменов! Еще нет никакого номера, еще ничего не готово, а вы являетесь ко мне как Понтий

Пилат и умываете руки! Эллис, если вы не можете лучше работать, закрывайте лавочку! Как вы, такой беспомощный человек, еще собираетесь что-то затевать!.

– Мы должны…

– Заткнуть глотку и выйти вон! Я занят кредитами. Если вы все проспали, то с добрым утром!.. Можете убираться!.

– До тех пор, пока вы не получите кредита и у вас не улучшится настроение? – с издевкой спросил режиссер.

Он получал жалованье как помощник режиссера, но все дела цирка касались его. Он исполнял по меньшей мере три должности: администратора, режиссера и инспектора манежа. В основном к нему обращались как к режиссеру, на самом же деле он был правой рукой директора, понимал, что тот без него не обойдется, и на гневные вспышки директора действовал как вода на огонь.

Эллис вывел дакотов из фургона, в который они попали, видимо, совсем не вовремя, и крикнул Буффало Билла.

Двое рабочих цирка и три артиста, которые работали поблизости, бросили свое дело и отправились на поиски.

Буффало Билл явился в сопровождении Поющей Стрелы и распорядителя Луиса, манера которого говорить сквозь зубы вызывала у Харки неприятные воспоминания. Буффало Билл держал себя так, как будто не его позвал режиссер, а он сам пригласил режиссера на аудиенцию.

– Испытать индейцев. Если они на что-нибудь способны, – оставить здесь, – сказал Эллис.

Билл, покручивая кончики своих усов, измерил Матотаупу с ног до головы и приказал Поющей Стреле перевести его слова.

– Мне мои краснокожие братья нравятся. Мы будем вместе работать и стрелять. Где ваши кони?

Харка привел Серого и Рыжего, которые были привязаны к фургону директора, и вместе с Биллом и Поющей

Стрелой они направились на арену. Билл приказал, чтобы привели его коня. Это было гораздо более крупное и статное животное, чем полудикие мустанги индейцев.

Вместе с обоими дакотами и Поющей Стрелой Билл проехался по кругу, потом уронил платок на землю, и Харка без труда на полном скаку поднял его. Билл с удовольствием любовался, как оба дакота легко сваливаются под брюхо лошади и так же ловко вновь оказываются на спине ее. Во весь опор подскакав к Биллу, дакоты остановились, подняв коней на дыбы и чуть не задев его. Это ему пришлось особенно по вкусу.

– Как со стрельбой?

– Из ружья еще учимся, – ответил Матотаупа.

– Стрелы и лук?

– В любую цель.

По кивку Билла один из служителей принес широкую доску, к которой, как к столбу, привязывал «леди».

Матотаупа и Харка прицелились и выстрелили. Билл, пощипывая свою бородку, постарался не выказать удивления точности попаданий.

– Прилично, – сказал он. – А стрелять из огнестрельного оружия надо учиться, если оно у вас есть.

– У нас есть одно ружье, второе мы купим.

– У вас есть деньги? Вы обязаны сдать их на хранение, –

грубо вмешался распорядитель Луис.

– Мы должны получить по договору аванс.

– Ах вот что… Ну все равно, вы будете жить вместе с индейцами, и вам надо сдать деньги. Тогда уж не будете ни пить, ни курить и не удерете. А за это в ответе я, Луис, доверенный Билла и ваш начальник.

– Мы не будем жить вместе со всеми индейцами и ничего не сдадим. Мы будем жить как свободные артисты. Я

сказал, хау!

– Мой краснокожий брат, это невозможно, – вмешался

Билл. – У вас нет собственного номера в программе. Вы будете участвовать в номере «Нападение на почтовую карету».

– Нет!

– Нет?

– Нет!

– Тогда я не смогу вас использовать.

– Мы будем работать с Бобом, – сказал Харка.

– Со Старым Бобом?

– Да.

– Хм, хм. Зачем же мне было тогда вас испытывать?

– А ездить по кругу вместе с вами мы, пожалуй, сможем.

– Да? Хм, мысль неплохая. Сегодня же вечером попробуем. Будьте готовы. Когда я кивну вам, проделаете трюк с носовым платком и подлезете под брюхо коней.

– Хау.

– Хэлло! – крикнул Билл Поющей Стреле. – Провести обоих краснокожих джентльменов к Старому Бобу!

Боб был у своих ослов в конюшне. Он приветливо посмотрел на вошедших дакотов, спросил:

– Как дела, Гарри? Придумал что-нибудь для нового номера?

– Да.

– Да? Ну-ка иди сюда, Гарри, расскажи мне сейчас же –

что.

– У тебя четыре осла, и нас будет четверо детей.

– Четверо детей?.

– Да, дети производят впечатление на публику.

– Что же дети будут делать?

– Самое смешное будет то, что дрессированные ослы превратятся вдруг в настоящих диких ослов и…

Харка дал тут волю своей фантазии, а Боб с удовольствием его слушал, вставляя свои замечания и предложения, и, кажется, новый номер во всех деталях представлялся и мальчику, и опытному клоуну достаточно хорошо.

Во всяком случае, Боб воскликнул:

– Превосходный номер! Но где мы возьмем детей?

– Я найду их среди ваших индейцев.

– И долго ли нам придется их обучать?

– О, это я скажу тебе только завтра, когда увижу, на что они способны.

Так Матотаупа и Харка были приняты в число артистов.

Несмотря на многообещающее начало, первые недели и месяцы были нелегкие. Каждое утро он с детьми индейцев разучивал новый номер до тех пор, пока не выбивались из сил, ослы и дети чуть не падали от изнеможения. Кроме того, надо было еще принимать участие в представлениях.

У детей даже не оставалось времени поговорить о чем-нибудь, что не относилось к репетиции. Но они были рады и тому, что работают вместе. А Харка ухитрялся еще учиться читать и писать, а говорить стал уже совсем прилично.

Вместе с отцом Харка упражнялся и в стрельбе из ружья, и в этих занятиях оба находили глубокое удовлетворение: это была подготовка к борьбе за свободу, это были часы, в которые росли их силы.

Они жили вдвоем в небольшом уголке одного из фургонов. Боб с немалыми трудностями отвоевал для них этот уголок. Спали они в подвешенных гамаках. Еда, которую давали в цирке, им не нравилась, и частенько они вовсе отказывались от нее. Каждый день репетиции, представления, и почти не оставалось времени для отдыха. Только когда цирк прибывал в новый город, выдавалось немного свободного времени, и отец с сыном использовали его для того, чтобы познакомиться с новыми местами.

Жизнь стала немного легче, когда номер с ослами был готов. Тогда Харка решил как следует отоспаться и отдохнуть и даже выбрал время, чтобы повидаться со своим старым знакомым – дрессировщиком. Он несколько дней не выступал, потому что тигрица задела лапой его голову и нужно было подлечить лицо.

Они встретились, как и в первый раз, рано утром.

Клетка была только что вымыта, и дрессировщик стоял рядом в своем мохнатом халате. Чтобы не было видно повязки, он надел шляпу.

– А, маленький джентльмен! – приветствовал он Харку.

– У серьезного мужчины сегодня хорошее настроение?

– Ты сегодня репетируешь?

– Да, собираюсь, но я не особенно доверяю этой бестии после того, как она понюхала моей крови. Как дела? Что же ты редко посещаешь своих братьев по племени, или тебе, как джентльмену, уже не по нраву возиться с ними, да и у тебя ведь теперь свой номер!

– Мне не разрешают ходить к ним. Отцу – тоже. Когда репетиция, дети сами приходят к нам.

– Отчего же так? Билл парень не мелочный.

– Мои братья по племени два лета тому назад участвовали в восстании на Миннесоте, и теперь с ними обращаются как с пленниками.

– А, всякое восстание – это глупость. Это все равно как если бы мой тигр захотел выскочить из клетки. Бесполезно.

Харка, ничего не ответив, ушел от дрессировщика: он не мог слушать такие рассуждения о своем народе. Мальчик поднялся в фургон. Матотаупа сидел на полу и разглядывал карту.

Отец очень изменился, и Харка замечал это. Взгляд у

Матотаупы стал угрюмый, в глазах была тоска, как у пойманного животного, как у томящегося в плену человека.

Почти ежедневно Харка заставал его над географической картой.

Мальчик присел рядом с отцом.

– Их очень много, – сказал Матотаупа.

Харка знал, о ком говорит отец. В эту зиму они повидали много городов и теперь имели представление о том, насколько белых людей больше, чем краснокожих.

– Их очень много, и они несправедливы, – продолжал

Матотаупа. – Краснокожим надо бороться, иначе у них отнимут все, чем они еще владеют, отнимут прерии, горы, бизонов. Отнимут пищу и… жизнь.

И в городе, и в этом тесном фургоне уже чувствовался запах весны. Теплый влажный ветер напоминал о тающих снегах, о полой воде… Мустанги теряли зимнюю шерсть, и