Через минуту Сузанна уже снова затараторила: сперва вкратце изложила свою автобиографию, всплакнула о сынке Томи, умершем от горла, рассказала, что муж где-то пропадает по свету, но, верно, в конце концов вернется к своей старухе Сузанне, и затем стала расспрашивать, откуда Чайк и давно ли в Америке.

Чайкин удовлетворил жадное любопытство негритянки, и, вероятно, его откровенность была одной из причин расположения Сузанны к новенькому на ферме.

Сузанна в виде особенной любезности сказала:

– Я вам дам новое кольцо на салфетку, Чайк… Вы не брезгаете поболтать с Сузанной?. А другие не очень-то любят меня слушать… Особенно старый Вильк… Он хороший человек, но больше молчит… все молчит… А зачем человеку молчать? Язык на то и дан человеку, чтобы он говорил… Не правда ли, Чайк?

Чайкин деликатно согласился. Однако все-таки прибавил, что очень много говорить не всякие умеют.

– То-то и я говорю, что не умеют. И это нехорошо, Чайк.

Чайкин промолчал.

– Кто не умеет много говорить, значит тот много думает…

– Так разве это дурно?

– А кто много думает, тот и на дурное додумается!. Я

заметила… Мой бывший хозяин, плантатор, все молчал…

Зато и как жесток был с неграми, если бы вы знали, Чайк!..

В эту минуту вошел молодой Фрейлих, приодетый по-праздничному. Он пожал руку Чайкину, любезно кивнул головой негритянке и проговорил с веселым смехом:

– Уж Сузанна, верно, заговорила вас, Чайк… Сузанна милая особа, но такой болтушки, как она, я еще не видал…

Вы не сердитесь, Сузанна, и дайте мне позавтракать. А

Чайкин в другой раз будет вас слушать.

– Он любезный молодой человек… Он умеет выслушать старую женщину… Не то, как многие другие… Сейчас подаю вам… Сейчас, мистер Фрейлих!

Вслед за Фрейлихом вошли трое рабочих фермы.

С двумя из них Чайкина познакомила мисс Нора еще вчера. Они крепко пожали руку своего нового товарища и сказали ему несколько приветливых слов.

Третий был высокий и крепкий старик, с красивыми чертами сурового лица, изрытого морщинами, с длинной бородой и большими темными глазами под клочковатыми седыми бровями. Взгляд умных и серьезных глаз был задумчив и грустен.

– Вильк! – произнес он сдержанным, словно бы сердитым тоном, протягивая Чайкину свою большую мускулистую руку.

– Чайк! – ответил русский матрос.

Вильк затем не произнес ни одного слова. Он молча завтракал, по-видимому не обращая ни малейшего внимания на разговоры и смех других сотрапезников.

Фрейлих болтал с Чайкиным.

Он рассказал, что приехал из Пруссии. Он был дома рабочим на угольных шахтах. Было тяжело, и он еле-еле кормился. По счастию, тетка оставила ему наследство в тысячу марок, и он решил искать счастия в Америке.

Прогорел на золотых приисках и нашел место на ферме.

– Скоплю денег и уеду во Фриски… пробовать счастия… Надо разбогатеть. Иначе зачем же ехать в Америку?.. И вы, верно, хотите разбогатеть?. На этой работе не разбогатеете, Чайк!.. – прибавил Фрейлих.

– Я не хочу разбогатеть!

Фрейлих рассмеялся, словно бы Чайкин хотел подшутить над ним.

И двое рабочих взглянули на Чайкина и тоже улыбнулись.

– Ловко же вы врете, Чайк! – добродушно заметил один из них.

– Да я не вру! – простодушно ответил Чайкин.

– Если не врете – это ваше дело, – то вы, должно быть, большой, скажем, чудак.

– И думаете долго оставаться на ферме? – недоверчиво спросил Фрейлих.

– Долго, если будут держать.

– Значит, Вильк найдет постоянного товарища… Он здесь уже пятый год…

Вильк молчал. Он только пристально взглянул на

Чайкина и отвел глаза.

Скоро старик позавтракал и вышел.

– Вильк не разговорчивый. Отличный человек, но из него ничего не вытянете, Чайк! – промолвил Фрейлих.

– Он янки? – спросил Чайкин.

– Едва ли… Вот эти двое янки не признают Вилька за янки. Но никто не знает, откуда Вильк и кто он такой.

Два рабочие, которых Фрейлих назвал янки, оба люди лет за тридцать, усмехнулись, и один из них сказал:

– Вильк, должно быть, был прежде богатым… Будь он янки, не оставался бы здесь… Положим, здесь хорошо, но на время.

– И вы здесь на время? – спросил Чайкин.

– А вы думали, так и останемся, как Вильк?.. Мы не такие чудаки, как вы, Чайк, если не врете… Мы хотим, как и Фрейлих, разбогатеть.

2

Все пришли обедать в ранчу, одетые в лучшие свои городские платья. Один Вильк пришел в своей рабочей кожаной куртке, но рубашка на нем была безукоризненно белая, и грубые руки отличались белизной.

Возвратился из Фриски мистер Джемсон, брат миссис

Браун, типичный красивый смуглый янки, и за обедом рассказывал политические новости, обращаясь чаще, чем к другим, к Вильку.

Вильк слушал внимательно, но говорил мало. Зато оба янки высказывали свои взгляды о политических делах не стесняясь и говорили громко. Немец конфузился. Стеснялся несколько и Чайкин. Он сидел около мисс Норы, и она старалась его занимать.

После обеда миссис Браун пригласила гостей просидеть вечер. Мисс Нора обещала, по просьбе двух рабочих янки, что-нибудь спеть.

А Джемсон увел Чайкина в кабинет и в несколько слов покончил с ним дело, объяснив, какие будут его обязанности.

– Если, Чайк, будете полезны, жалованье прибавится; если через месяц я увижу, что не годитесь, дам расчет, и вы уходите. Согласны?

– Вполне.

– Сестра о вас говорила… И адвокат, у которого вы были, писал о вас… Мне нет дела до ваших мнений… Извините, я считаю их нелепыми… Сестра их не считает такими… Но это не мешает мне уважать вас, Чайк… Помните, не проговоритесь перед сестрой и племянницей, что знаете, кто капитан Блэк. Прошу вас, Чайк… Блэк о вас справлялся… Он очень вас любит…

– Я много ему обязан, мистер Джемсон.

– Он вам больше, Чайк… Ну, дело покончено. Пойдемте слушать Нору, Чайк.

Чайкин был удивлен, когда увидел за фортепиано старого Вилька, аккомпанирующего мисс Норе.

Чайкин опустился в кресло и слушал.

Голос молодой девушки был прелестный… Она пела просто, задушевно, и Чайкин заслушался… Звуки неслись чистые и красивые, и Чайкину вспомнилось детство, когда он слушал пение барышни-помещицы и приходил в восторг.

Мисс Нора окончила какую-то мажорную арию и затем начала какую-то грустную мелодию романса.

Чайкина охватило невыразимо грустное настроение…

Он слушал, и в мечтах и грезах он был не здесь, в этой гостиной в Калифорнии… он был в России, где люди так понятны ему… И ему было так жаль Кирюшкина… И сам он здесь чувствовал себя таким чужим, таким одиноким.

Ему казалось, что все это какая-то волшебная сказка, и его судьба такая же диковинная.

Он во многом другой, что был на корвете… Он чувствовал счастие независимости и воли… И в то же время как мила была ему далекая Россия!

Мисс Нора замолкла. А Чайкин все еще сидел, притихший и точно зачарованный.

Гости хвалили мисс Нору, а Чайкин, казалось, не находил слов, и слезы стояли в его глазах.

Наступило молчание.

Миссис Браун заметила настроение Чайкина и шепнула дочери:

– Как любит музыку этот русский и как загрустил!

– Считает себя одиноким! – ответила мисс Нора.

Старый Вильк взглянул на новичка. И в его обыкновенно суровом взгляде мелькнуло ласковое выражение.

По-видимому, Чайкин начинал нравиться этому молчаливому старому рабочему, который так хорошо аккомпанировал певице своими грубыми руками.

А Джемсон бросил из своей качалки:

– Ну что, Чайк? Понравилось, как ловко поет Нора?

Этот громкий веселый голос янки словно бы пробудил

Чайкина от грез.

– О, как хорошо! – восторженно и порывисто произнес он.

И застенчиво покраснел, стараясь скрыть свое волнение, и не догадался поблагодарить мисс Нору.

Молодая девушка и без благодарности видела, какое сильное впечатление произвело ее пение на Чайкина, и это восторженное восклицание, казалось, ей было приятнее громких похвал и аплодисментов.

В гостиной пробило девять, и гости поднялись, чтоб уходить, пожавши руки хозяев.

Протягивая руку Чайкину, миссис Браун необыкновенно просто и задушевно проговорила:

– А знаете, что я пожелаю вам, Чайк?

– Что, миссис Браун?

– Хорошенько заснуть – ведь вставать рано – и не очень скучать на ферме.

– Постараюсь, миссис Браун!

– Работа прогонит всякую скуку! – весело смеясь, воскликнул Джемсон. – Завтра Чайк пойдет на рубку… Пусть покажет себя на работе!

– Только не наваливайтесь на работу, Чайк! – сказала миссис Браун.

– Можно надорваться! – прибавила мисс Нора.

– Чайк и сам понимает!. А место рубки вам покажет

Вильк… Покажете, Вильк? – обратился к нему хозяин.

– Покажу! – ответил Вильк.

Все ушли в свой флигель.

Вильк и трое рабочих остались на веранде – выкурить перед сном по трубке, а Чайкин пожелал всем спокойной ночи.

– Были матросом и не курите? – спросил один из янки рабочих.

Его звали Дильком.

– Не курю.

– И не думаете по праздникам ездить в Сакраменто?

– Зачем?..

– Попробовать тамошний грог.

– Не пью.

– Не пьете?.. И разбогатеть не хотите?. Простофиля же вы, Чайк… Я не видал таких простофиль… Вы, Найд, видели? – обратился Дильк к товарищу.

– Не видал… Прозакладывать готов пару долларов, что не видал.

– Так отчего вы, Чайк, живете на свете, если не пьете, не курите?.. Или в карты дуетесь?

– И в карты не дуюсь.

– Ай да Чайк! – иронически произнес Дильк.

– Ура Чайку! – насмешливо крикнул Найд.

– Оставьте вы в покое Чайка! Какое вам дело? – строго сказал Вильк. – Идите лучше спать, Чайк! – обратился к нему Вильк.

Чайкин добродушно усмехнулся и ушел в свою комнату.

– Вильк прав, братцы.

– А что? Почему? – спросил Фрейлих.

– Да потому, что Чайка не стоит даже и потравить слегка: феноменально прост.

– Я это заметил, – промолвил молодой немец.

– Вы, Фрейлих, ведь все замечаете? – насмешливо спросил Дильк.

– То-то, замечаю.

– А заметили, что Чайк добрая душа?

– Еще бы!

– И что хоть мозги у него в порядке, а все-таки будто тронутый, и на спине у него должна быть большая родинка? Фрейлих, наконец, догадался, что янки смеялись над его прозорливостью, и обидчиво проговорил:

– Этого я не заметил.

– Удивительно! – протянул Дильк. – Не правда ли, Найд?

– Феноменально!. – протянул Найд.

– Немцы, что ли, недогадливы? – вызывающе воскликнул Фрейлих.

– То-то я и говорю, Фрейлих!

– То-то и я говорю, Фрейлих!

В это время Чайкин раздевался и, вспоминая впечатления дня на новом месте, проговорил вслух:

– И поет же хозяйкина дочь!

3

В пять часов утра Чайкин уже оделся в свой рабочий костюм и пошел пить кофе и завтракать.

– Уж и поднялись, Чайк?.. И у меня все готово, – говорила Сузанна.

Вскоре пришел и Вильк.

– Здравствуйте, Чайк!

– Здравствуйте, Вильк!

– Аккуратно встаете, Чайк! – промолвил без обычной суровости Вильк.

– Привык… Матросом был.

Вильк не спеша ел ветчину с хлебом, запивая горячим кофе, и после долгой паузы спросил:

– Деревья умеете рубить, Чайк?

– Доводилось! – скромно ответил Чайкин.

Ему очень хотелось узнать, кто такой этот старик, умеющий играть на фортепиано, и зачем он служит на ферме, но не решался спросить. Он уже знал, что в Америке, при всей бесцеремонности обращения, не обнаруживают особенного любопытства и не допрашивают о прошлом, особенно на Западе, где часто бывают люди, имеющие основание скрывать свое прошлое, быть может скверное.

И Чайкину почему-то казалось, что у старика было в прошлом что-то тяжелое; оттого он всегда молчалив и мрачен, как говорили про него товарищи.

– Ведь вы русский, Чайк? – снова спросил старик.

– Русский, Вильк.

– Вот не ожидал!

– Почему, позвольте спросить? – задетый за живое, спросил Чайкин и весь вспыхнул.

– Читал про русских, да и встречал русских… Да вы не сердитесь, Чайк… Я не хотел вас обидеть… Я, верно, встречал не таких, как вы… И наконец нельзя судить о всей нации по нескольким лицам…

– То-то, нельзя, я думаю.

– А вам все нации нравятся, Чайк?

– Все, Вильк.

– Но одни больше, другие – меньше?

– Разницы не замечал, Вильк, пока. Во всяком народе есть хорошие люди… добрые люди… У крещеных, так и у некрещеных… Только правды еще нет… Оттого и обижают друг друга… Выходит так, что у одного много всего, а у бедных – ничего…

– Это, по-вашему, нехорошо? – спросил старик и с видимым любопытством смотрел на Чайкина.

– А разве хорошо, Вильк?

– Откуда у вас такие мысли, Чайк?

– Так иной раз думаешь обо всем, и приходят мысли: отчего люди не по правде живут…

– Так вы хорошо сделали, Чайк, что сюда приехали…

Все лучше подальше от городов… Я видел много столиц, Чайк, и знаю их.

Вильк смолк. В столовую пришли товарищи.

– Идем, Чайк… Пора… Я выбрал для вас топор…

Возьмите на веранде…

– Ленч и отдых в час, Чайк… Приходите! – ласково проговорила Сузанна.

– До свидания, Сузанна.

– А часы у вас есть? – осведомился Вильк.

– Есть, Вильк.

Они вышли за ограду и направились к лесу.

Горизонт на востоке пылал. Из-за багрянца величаво выплывало солнце. Утро стояло прелестное. Воздух был холодный. Но на ходьбе не было холодно.

Чайкин с восторгом глядел на сиерры, и на лес, и на далекую долину по бокам извивавшейся, словно голубая лента, узкой речки.

– Хорошо, Вильк! – вымолвил Чайкин.

– Хорошо, Чайк.

– А все-таки…

– На родине лучше, Чайк? Не правда ли?

И Чайкину показалось, что в голосе старика звучала необыкновенно грустная нота.

– Еще бы!

– То-то и есть… Трудно привыкнуть к другой стране, как бы она ни была красива, а своя, хоть и не такая…