– Прощайте, джентльмены!

– Прощайте, Смит.

– Всего вам хорошего!

– И вам так же! – отвечал, улыбаясь, Макдональд.

– Не забудьте условия, Билль, и моего револьвера!

– Не забудьте и вы, Смит. А револьвер я вам пришлю сегодня же.

Оба гостя вышли за двери.

Между тем негр, широко раскрывши свои большие черные глаза, испуганно проговорил, обращаясь к Смиту:

– Другой, масса. Откуда он пришел?

– Дурак! ты сам его впустил.

– Я впустил молодого? Когда это могло быть?

– Перед тем, что впустил старого.

– Клянусь богом, я не впускал молодого! – горячо воскликнул негр.

– Не клянись. Ты впустил. Слышишь? – прикрикнул

Смит.

– Слышу.

– Так впустил?

– Не…

– Что?..

– Впустил, впустил, масса! – испуганно пролепетал негр.

Не менее был изумлен и чахлый молодой человек, когда у подъезда столкнулся с двумя джентльменами, выходившими из конторы. Он отлично знал, что если хозяин отправлял его пить пиво, то до его возвращения никакой другой посетитель не пускался в контору.

Он, однако, старался скрыть свое изумление и почтительно раскланялся с клиентами Смита и К°. Войдя в контору, он был еще более озадачен при виде патрона: до того было искажено его лицо злобой и так блестели глаза, глядевшие в окно, мимо которого проходили в эту минуту только что вышедшие посетители.

«Верно, дельце не выгорело!» – подумал чахлый молодой человек, влезая на свой высокий табурет.

– Дильк! – обратился к нему хозяин.

– Что, сэр?

– Можете сейчас же уходить и не являться неделю в контору.

– Слушаю, сэр.

– Я уезжаю на неделю из Фриски. Вывесите на дверях аншлаг, что контора на неделю будет заперта.

– Вывешу, сэр.

– И сами уезжайте из Фриски на неделю.

– Куда, сэр?

– Куда хотите. Но чтоб вас в городе не было. Понимаете, Дильк?

– Понимаю, сэр.

– И вот вам на путешествие деньги…

Смит отсчитал двадцать пять долларов и положил на конторку Дилька.

– Благодарю вас, сэр.

Через четверть часа молодой человек ушел.

Тогда Смит позвал негра и объявил ему, чтобы он никого не пускал в контору.

– Ни души, понимаете?

– Понимаю, сэр!

В ту же ночь подвал Смита и К° был очищен, и бочки с фруктами куда-то увезены.

А утром рано Смит рассчитал негра и, когда тот ушел, запер контору на ключ и отправился объявить хозяину дома, что по случаю отъезда он закрывает контору.

– Куда едете, мистер Смит? – полюбопытствовал хозяин.

– На Восток! – неопределенно отвечал Смит.

И, кивнув хозяину головой, вышел на улицу и направился к пристани. Там он сел на пароход, отправляющийся в Гонолулу, на Сандвичевы острова, и записался в книгу пассажиров под именем Джорджа Брухлина.

Багаж его был доставлен на пароход еще накануне.

2

– Что все это значит, Билль? Объясните: я ничего не понимаю! – обрадованно спрашивал Макдональд Билля, когда они очутились на улице.

Билль вкратце рассказал, как он от Чайка и Дуна узнал об его исчезновении и решил идти к этому Смиту.

– Ну, и я перехитрил его, как видите, Макдональд…

получил вас без всякого выкупа! – прибавил Старый Билль улыбаясь.

– Благодарю вас, Билль! – горячо проговорил Макдональд.

– Не благодарите. Мы только расквитались! – остановил молодого человека Билль.

– А я уж решил было размозжить себе об стену голову, Билль, послезавтра.

– Знаю. Смит говорил, но сам он не верил этому: думал, что вы под его подлой угрозой написать вашей матушке о вашем прошлом напишете ей просьбу о деньгах. Но я, Макдональд, верил, что вы не напишете и размозжите себе голову…

– Спасибо, что поверили, Билль.

– И это старый мерзавец делал вам такие предложения?

– Он. И раз я ему плюнул в лицо.

– И он обтерся?

– Сказал только, что прибавит пятьсот долларов к сумме выкупа.

– Скотина! – энергично промолвил Билль. – Но раз дано слово – надо держать. О вашем заточении у Смита ни слова, Макдональд. Сочините какое-нибудь путешествие…

Мать ваша поверит… Она всему поверит, увидавши вас…

А как она тревожилась…

– Почему вы знаете?

– Я был у нее и старался успокоить. Она сделала все возможное, чтоб отыскать вас: делала объявления, обращалась к сыскной полиции.

– О Билль! чем отблагодарю я вас?

– Вы уже отблагодарили тем, что стали другим человеком. Чайк был прав, когда так горячо защищал вас.

– А он что, поправился, этот славный Чайк?

– Я сегодня был у него. На днях выходит из госпиталя.

Очень он беспокоился, когда узнал, что вас нет в городе.

«Дал бы о себе знать», – говорил он, уверенный, что вы его не бросили бы больного.

– Еще бы!.. Я сейчас отправлюсь к матушке, успокою ее, а от нее – к Чайку.

– Придем к нему вместе.

– Отлично. Я в девять часов буду у него.

– И я к этому часу приду.

– До свидания, Билль!

– До свидания, Макдональд… Еще слово: дядя ваш

Макдональд и К° жестокий человек… Я у него был.

– И у него были?

– Да. Думал, что он даст о вас сведения.

– И что же он?

– Сказал, что ничего не знает, а между тем…

– Смит ему писал три письма, и никакого ответа… Я

знаю дядю…

– И лучше не надейтесь на него, Макдональд, а на одного себя. Не правда ли?

Молодой человек крепко пожал руку Биллю, как бы выражая этим свое согласие с его словами, и, кивнув головой, веселый и радостный, впрыгнул в проходившую мимо конку.

А Старый Билль с утра, в поисках за Макдональдом, ничего не евший, чувствовал страшный голод и вошел в первый попавшийся ресторан пообедать. На радостях, что выручил из беды человека, он даже позволил себе маленькую роскошь – спросил к обеду бутылку вина и после обеда пил кофе с коньяком, покуривая свою коротенькую трубочку и глядя в открытое окно на ярко освещенную улицу того самого Фриски, на месте которого всего пятнадцать лет тому назад он видел пустынные красноватые бугры, над которыми вздымались пики сиерр.

И Билль не без горделивого чувства старого калифорнийца посматривал на высокие пятиэтажные дома с блестящими магазинами в нижних этажах, вспоминая, что этот богатый и блестящий Фриски, жемчужина Тихого океана, создан в каких-нибудь двенадцать лет.

ГЛАВА IX

1

Чайкин только что навсегда простился с Кирюшкиным.

Прощание было без слез, без тех чувствительных слов, которыми обыкновенно при разлуке обмениваются люди, и, глядя со стороны, можно было бы подумать, что Кирюшкин и Чайкин прощаются до завтра.

Но, стыдливо боящиеся обнаруживать свои чувства, по обыкновению большей части простолюдинов, они тем не менее оба сильно чувствовали горечь разлуки, хотя в это последнее свидание и говорили о самых обыденных, простых вещах.

Кирюшкин как-то особенно долго рассказывал о том, как чуть было не лопнули тали, когда утром на клипер поднимали здоровенного черного быка, и как за это старший офицер разнес боцмана («Однако не вдарил ни разу, хотя, по всей справедливости, и следовало бы, – потому его дело было осмотреть раньше тали!» – вставил Кирюшкин), рассказывал, что на клипер было принято пять быков для команды и десять свиней, четыре барана и много всякой домашней птицы для капитана и офицеров и что ходить за всей животиной назначены матросы Баскин и Музыкантов.

Словно бы для того, чтоб избежать тяжелого разговора, Кирюшкин, почти не умолкая, говорил о том, что с тех пор, как убрали прежнего «левизора», пища куда «скусней» и что сегодня старший офицер очень «засуетимшись» был по случаю отхода.

– Однако и идти пора! – неожиданно вдруг оборвал свою болтовню Кирюшкин и, поднявшись с кресла, прибавил чуть-чуть дрогнувшим голосом: – Так прощай, Вась… Напиши, ежели когда в Кронштадт…

– Прощай, Иваныч. Кланяйся всем ребятам…

– Ладно.

– И Расее-матушке поклонись, Иваныч!

Кирюшкин, уже бывший в коридоре и в сопровождении

Чайкина направлявшийся быстрыми шагами к выходу, остановился при этих словах и, глядя на своего любимца, строго проговорил:

– А ты, Вась, смотри, в мериканцы не переходи. Свою веру держи!

– Не сумлевайся, Иваныч. Прощай.

– Прощай, Вась!

И Кирюшкин кинулся к дверям и скрылся за ними.

Почти бегом дошел он до пристани. Там стоял катер с

«Проворного».

– Скоро, братцы, отваливаете? – спросил он у двух матросов, сидевших в шлюпке.

– Должно, через полчаса.

– Кого дожидаете?

– Лейтенанта Погожина и механика. Сказывали, в десять будут.

– А где остальные гребцы?

– В салуне напротив…

– И я туда пойду…

– Ой, не ходи лучше, Кирюшкин! – заметил белобрысый немолодой матрос. – Дожидайся лучше на катере! –

прибавил он.

Казалось, Кирюшкин хотел последовать доброму совету. Но колебания его были недолги.

– Я только стаканчик! – проговорил он и пошел в салун.

Там он выпил сперва один стаканчик, потом другой, третий, четвертый, и через полчаса гребцы привели его на шлюпку совсем пьяного.

Мрачный сидел он под банками и пьяным голосом повторял:

– Прощай, Вась… Прощай, добрая твоя душа!

– У Чайкина был, ваше благородие… Жалеет его! –

доложил унтер-офицер, сидевший на руле, лейтенанту

Погожину.

Лейтенант Погожин, казалось, догадался, почему Кирюшкин, возвращавшийся всегда от Чайкина, к общему изумлению, трезвым, сегодня напился.

2

Грустный ходил и Чайкин взад и вперед по своей маленькой комнатке после ухода Кирюшкина. В лице его он словно бы терял связь с родиной и со всем тем, чем он жил раньше и что было ему так дорого, – он это снова почувствовал в последнее время частого общения с Кирюшкиным. И в то же время ему казалось, что возврат к прежнему теперь уж для него невозможен.

И Чайкин думал: «Везде добрые люди есть, и здесь легче жить по-своему – никто не запретит тебе этого. Он, разумеется, не сделается американцем и не переменит своей веры. Он будет стараться жить по правде, по той правде, которую он чувствовал всем своим сердцем и пытался понять умом, нередко думая о той несправедливости, которая царит на свете в разных видах и делает людей без вины виноватыми и несчастными.

И словно бы в доказательство, что везде есть добрые люди, размышления Чайкина были прерваны появлением мисс Джен.

– Вот вам, Чайк, моя фотография, которую вы хотели иметь! – проговорила она, передавая Чайкину свою карточку.

Чайкин поблагодарил, посмотрел на карточку и, тронутый надписью на ней, еще раз выразил свою благодарность.

И при виде этой самоотверженной девушки, живущей по тому идеалу правды, который носил он в своем сердце, и у Чайкина на душе просветлело и тоскливое настроение прошло.

– А вот, Чайк, примите от меня на память маленький подарок! – И с этими словами мисс Джен вручила небольшую книгу в переплете. – Это евангелие! Вы читали его?

– Нет, мисс Джен.

– Так почитайте, и я уверена, что вы так полюбите эту божественную книгу, что будете часто прибегать к ней за утешением в ваших горестях и сомнениях. Нет лучше этой книги на свете! – восторженно прибавила сиделка.

Чайкин бережно спрятал в ящик своего столика книгу и фотографию и сказал, что непременно прочтет евангелие.

Мисс Джен заметила, что Чайкин невесел, и, присаживаясь в кресло, сказала:

– Я у вас посижу пять минут, Чайк.

– Пожалуйста, мисс Джен.

– Вы как будто расстроены. Что с вами? – участливо спросила она.

– Сейчас с товарищем навсегда простился, мисс Джен!

Жалко его. И вообще своих жалко. Завтра уходят русские корабли. Когда еще доведется повидаться со своими?.. А

Кирюшкин каждый день навещал…

– И, кажется, был самый любимый ваш гость, Чайк?

– Да, мисс Джен. Два года вместе плавали… Он даром что из себя глядит будто страшный, а он вовсе не страшный. Он очень добрый, мисс Джен, и жалел меня…

И Чайкин рассказал сиделке, как его однажды пожалел

Кирюшкин, благодаря чему его наказали не так жестоко, как наказывали обыкновенно.

Мисс Джен в качестве американки не верила своим ушам, слушая рассказ Чайкина о том, как наказывали матросов на «Проворном».

– А теперь вот дождались того, что и вовсе жестокости не будет… Царь приказал, чтобы больше не бить матросов.

Лицо американки просветлело.

– Какой же человечный ваш император Александр

Второй! – восторженно воскликнула мисс Джен. – Он и рабов освободил, он и суд дал новый, он и выказал свое сочувствие нам в нашей борьбе с южанами… О, я люблю вашего царя… Но все-таки, извините, Чайк, я не хотела бы быть русской! – прибавила мисс Джен…

– Не понравилось бы в России жить?

– Да, Чайк!

– Везде, мисс Джен, много дурного… на всем свете…

– Но у нас в Америке все-таки лучше, чем где бы то ни было! – с гордостью произнесла она уверенным и даже вызывающим тоном.

И, странное дело, этот вызывающий тон задел вдруг за живое Чайкина и приподнял его патриотические чувства. И

ему хотелось показать американке, что и на ее родине, как и везде, люди тоже живут не по совести.

– Разве вы видали, Чайк, страну лучше нашей? Разве вы видали страну, в которой бы человеку жилось свободней, чем у нас? Разве вы не чувствуете себя здесь более счастливым уже потому, что никто не вправе, да и не подумает посягнуть на вашу свободу? Думайте как хотите, говорите что хотите, делайте что угодно, – если только вы не причиняете вреда другим, никто вам не помешает… Никто не смеет нарушить вашу неприкосновенность, хотя бы вы говорили против самого президента. Понимаете вы это, Чайк?

– Понимаю… Слова нет, здесь вольно жить, а все-таки как посмотришь, так и здесь душа болит за людей… Неправильно люди в Америке живут, мисс Джен! – проговорил Чайкин в ответ на горячую речь мисс Джен.