Им без всякой расписки большие деньги поручают. Небось наши себя здесь не подгадили… Это разве по городам, которые русские из господ от долгов сюда бежали или от каких-либо уголовных дел, – тем плохо… Потому форсу много, а работать не умеют. Привыкли все на готовом да на звании своем. А здесь – шалишь! на форс не обращают внимания, а главное – каков ты работник и чего стоишь!..

– А есть здесь такие?

– Есть. И во Францисках есть, и одного такого беспардонного в Канзасе видал. В отрепьях ходит, даром что барин и всяким наукам обучался. И ничего не умеет делать, ни к чему не приспособится… И места ему давали – не годится… Потому лодырь… Так мы этого самого барина тоже хотели приспособить… И вышел только один смех с ним.

– А как же вы хотели приспособить?

– А счеты наши записать все, чтобы представить хозяину и объяснить, на что израсходовано… В те поры я еще писать не умел, и никто из наших не умел по-аглицки.

– Ну, и что же?

– А то же. Взял это он от нас три доллара, да ничего и не сделал… Насилу счета вернули… А барин был важнеющий… Сам в отрепьях, а нас сиволапыми в пьяном виде называет… «У меня, говорил, у самого тысяча душ крепостных было… Я, говорит, в каретах ездил, а не то чтобы вам, мужикам, служить да счеты писать». Ну мы смеемся, бывало: форси, мол, да нет-нет и накормим… Однако, братец ты мой, и есть захотелось.

– И мне хочется.

– Давай-ка у Билля спросим, скоро ли станция.

Дунаев спросил у Старого Билля.

Тот лаконически ответил:

– Через полчаса. На станции обедать будем!

Нельзя сказать, чтобы наши земляки ехали очень удобно, сидя в передней части фургона. По временам и встряхивало порядочно, и солнце нестерпимо жарило им спины. Но они терпеливо переносили эти невзгоды, слушаясь совета Старого Билля, и, по обычаю простых русских людей, умеющих терпеть, еще шутили и смеялись и, несмотря на долгую и скверную дорогу, чувствовали себя бодрыми.

Под вечер они обыкновенно, выходили из фургона и шли пешком, а на ночных остановках всегда спали у костра, дежуря по очереди, чтобы дать и Биллю возможность поспать. И держали они при себе ружья и револьверы главным образом потому, что Старый Билль боялся предательского нападения двух канзасцев.

Они уж более не заговаривали ни с Биллем, ни с русскими и держались особняком.

Только раз как-то, на ночной стоянке, один из молодцов насмешливо спросил:

– Кого это, джентльмены, все сторожите по ночам?

– Мало ли здесь мерзавцев бродит! – отрезал Билль.

– Однако никто из мерзавцев не нападал?

– Сунься только! – промолвил Дунаев.

– А что?

– А то, что я очень хорошо стреляю…

– Очень приятно слышать. Нам зато спокойно спится, зная, что нас сторожат. Спокойной ночи, джентльмены!

В ту же ночь, когда дежурил Билль, он заметил, что из фургона вылез один из молодцов, и тотчас же приготовил револьвер…

Но «молодец», постояв минуту, полез в фургон.

– Бдительны! – шепнул он товарищу.

– То-то и есть. Надо подождать еще несколько дней. За

Виргинией мы их всех уложим! – проговорил канзасец со шрамом. – А пока и не пытайся. Они не так глупы, эти русские, как ты полагаешь. Тогда с дамой этот барбос ловко меня провел, очень ловко. И вообще надо быть с ними осторожными.

– А что?

– Билль шутить не любит… Знаешь, как он одному пассажиру-агенту всадил пулю в лоб.

– Слышал.

– Как бы и нам не всадил.

– За что?

– Разве ты не видишь, что он догадывается, кто мы…

– Вижу… Но догадка – не уверенность…

– Убеди-ка в том Билля! – со смехом отвечал более осторожный агент.

– А как ты думаешь, у этого белобрысого глупого русского есть деньги?

– Есть.

– Сколько?

– Пятьсот долларов есть.

– Откуда ты знаешь?

– А он сам хвастал на пароходе. Я тогда там с наклеенной бородой был.

– Значит, у Дуна три тысячи да у этого пятьсот. Итого три тысячи пятьсот. Ну, у Билля с собой ничего нет. Он не возит денег… Зато его пробитый череп порадует агентов…

Чего, дурак, не идет в компанию?

Разговаривая в фургоне очень тихо, они не догадывались, конечно, что Старый Билль в эту минуту стоял рядом с фургоном и слышал все от слова до слова.

Убедившись окончательно в том, что он везет двух агентов, Билль на следующее утро не подал им никакого вида, что знает, кто они, – напротив, он даже стал любезнее и несколько раз заговаривал с ними…

Прошло еще семь дней томительной дороги, и, наконец, одним жарким утром фургон въехал во двор гостиницы маленького городка Виргинии.

ГЛАВА XVII

Старый Билль объявил, что дилижанс уедет через три часа и потому джентльмены имеют время взять ванну и основательно позавтракать.

Обрадованные остановкой, Дунаев и Чайкин вошли немедленно в гостиницу и, заказавши завтрак, отправились брать ванну, чтобы основательно отмыться от грязи и переменить белье. После долгого переезда по жаре и в пыли они представляли собой довольно грязных джентльменов, и ванна была для них необходима.

– Эх, Чайкин, теперь бы в бане попариться. Разлюбезное было бы дело! – заметил Дунаев, когда бой повел их туда, где были ванны.

– Чего лучше! – ответил Чайкин и, вздохнувши, прибавил: – Теперь никогда не увидим, брат, русских бань.

Одни ванны. А в них не то мытье!

Канзасцы, вместо того чтобы сделать то же, что сделали русские, торопливо ушли в город, даже не умывшись.

– Не теряют, черти, времени! – проворчал Старый

Билль и вслед за ними вышел из гостиницы.

Он отправился в телеграфную контору. Знакомый телеграфист радостно встретил Билля и спросил:

– Куда шлете телеграмму? Что-нибудь случилось?

– Я никуда не шлю телеграммы. И пока ничего не случилось, а может случиться… Я за справкой. Были у вас сейчас два молодца?

И Билль не без художественного таланта описал их наружность и в заключение назвал кандидатами на виселицу.

– Вы вправе, конечно, не отвечать, но дело идет о безопасности почты и двух других пассажиров, не считая меня.

– Только что вышли! – отвечал телеграфист.

– Я имею основание думать, что эти мои пассажиры просто-таки агенты большой дороги.

– Сдается на то, Билль. Рожи отчаянные.

– Давали они телеграмму?

– Я знаю, Билль, что без особенной надобности вы не станете испытывать мою телеграфную совесть.

– Надеюсь.

– И потому я вам отвечу, что один молодец сейчас сдал телеграмму.

– Передана она?

– Нет. Только что хотел передавать.

– Так не передавайте ее!

Телеграфист на секунду опешил.

– Не передавайте телеграммы, прошу вас!

И Старый Билль передал про разговор канзасцев, слышанный им ночью у фургона.

– Он, наверное, телеграфировал в Сакраменто?

– Положим, что так.

– И звал несколько друзей к Скалистому ручью?

– Не несколько, а прямо шесть!

– Видите! Значит, я имею право просить вас не исполнять своей обязанности.

– Так-то так! Конечно, я не поступлю против совести, если не отправлю этой предательской телеграммы, Билль, призывающей к убийству. Ведь я знаю, Билль, вы будете защищаться и не позволите шести разбойникам…

– Восьми, телеграфист! – перебил Старый Билль. – Вы забыли еще двоих – моих пассажиров.

– Тем хуже… Но вы, говорю, не позволите даже и восьми негодяям взять вас, как цыпленка.

– Конечно, не позволю, тем более что у меня будет еще двое помощников – русских. Но трое против восьми – игра неравна.

– Ввиду этого, повторяю, совесть моя будет спокойна.

Не буду я виноват и против государства, если исполню вашу просьбу, Билль, и не отправлю телеграммы. Правильно ли я рассуждаю?

– Вполне. Можете сослаться на мое заявление. Могу дать и письменно.

– Спасибо, Билль, за одобрение, но вы ведь знаете, как мстительны агенты? Через неделю, много две, я буду убит здесь, в своей конторе. Понимаете, в чем загвоздка, Билль?

В том, что у меня очень милая жена, Билль, и прелестная девочка шести лет. И мне хотелось бы пожить более двух недель… Вот эти-то соображения и смущают меня…

– На этот счет будьте покойны! О неотправленной телеграмме никто, кроме нас двоих, не узнает.

– А эти молодцы? Ведь они скажут потом своим друзьям, что сдали в Виргинии телеграмму, и догадаются, что она не отправлена. И им, конечно, будет известно, что вы были в конторе…

– Эти молодцы никому больше ничего не станут говорить. Понимаете? – значительно прибавил Билль.

И его старое лицо было необыкновенно серьезно.

– Понял, Билль… В таком случае…

– Вы не отправите телеграммы?

– Не отправлю. Я будто бы ее не получал… Пожалуй, даже возьмите текст телеграммы. Ну ее к черту! – сказал телеграфист, отдавая телеграмму Биллю.

Старый Билль прочел следующие слова:

«Сакраменто. Отель Калифорния. Капитану Иглю.

Надеюсь, вы и пять друзей встретите меня у Скалистого ручья с провизией».

Билль положил телеграмму в карман и пожал руку телеграфисту.

– Возьмите уж и доллар, уплаченный за телеграмму.

Мне с ним нечего делать.

– Держите пока у себя. Он получит свое назначение. Я

спрошу у него, кому послать этот доллар, и на обратном пути сообщу, куда его послать. Прощайте!

– Прощайте, Билль. Счастливого пути!

– Благодаря вам он будет, надеюсь, счастлив! Спасибо, телеграфист!

Когда Билль вернулся в гостиницу и после недолгого своего туалета вошел в общую залу, то застал там Дунаева и Чайкина. Оба, вымытые и освеженные после ванны, уписывали поданный им завтрак. Яичница с ветчиной только что была окончена, и наши путешественники принялись за бараньи котлеты с картофелем.

Старый Билль присел к столу, занимаемому русскими, и заказал себе завтрак.

– Где это вы пропадали, Билль? Я вас искал, чтобы выпить с вами стаканчик рому. Чайк не пьет! – проговорил

Дунаев.

– Маленькое дельце было в городе! – спокойно проговорил Билль.

– А куда девались наши спутники?

– Кто их знает! А вы ловко вернули свои двести долларов, Дун. Только советую вам никогда вперед не рассказывать, сколько у вас денег.

– Больше не буду, Билль. Не сердитесь! – с подкупающим добродушием сказал Дунаев.

В общей зале, кроме Билля и двух русских и жены хозяина у буфета, никого не было. По временам кто-нибудь заходил, выпивал стаканчик рому и уходил. Старый Билль внимательно всматривался в каждого приходящего.

Чайкин заметил это и спросил:

– Пассажиров отсюда не будет?

– В конторе никто не записался. Да и места нет. Разве сзади втиснуть…

В эту минуту в залу вошел рослый, высокий мужчина в широкополой шляпе и в высоких сапогах и, подойдя к столу, проговорил:

– Не возьмете ли меня, Билль, пассажиром до Сакраменто?

– Места нет! – резко ответил Старый Билль, оглядывая своим быстрым, проницательным взглядом рослого господина с головы до ног.

Взглянул на него и Чайкин, и он ему не понравился.

Что-то неприятное было в маленьких, беспокойно бегающих глазах этого человека, и Чайкин почему-то обрадовался, что Билль ему отказал.

А тот между тем настаивал.

– У меня очень спешное дело в Сакраменто, – говорил он мягким, вкрадчивым голосом, – и я готов хоть сбоку сидеть. Вы сделаете мне большое одолжение, Билль, если возьмете.

– Места нет! – еще суровее отрезал Билль.

– Но вы берете иногда пассажиров, если и нет мест…

– Беру.

– Так отчего меня не взять, Билль?

– Боюсь, что такому рослому молодцу будет неудобно сидеть, свесивши ноги. Если вы торопитесь, советую ехать верхом…

– Я совета вашего не спрашиваю. Я спрашиваю: берете или нет?

– А я, кажется, сказал, что не беру.

– Я буду жаловаться компании! – проговорил рослый господин, отходя.

Билль не удостоил его ответом и продолжал завтракать.

И, когда этот человек вышел, проговорил, обращаясь к

Дунаеву:

– Никогда не хвастайтесь, Дун, своими деньгами!

В скором времени явились и оба канзасца. Они заказали себе роскошный завтрак и спросили дорогого вина. Они были в веселом расположении духа, много болтали и много смеялись.

Старый Билль докончил свой завтрак и хотел было уйти, как один из молодцев обратился к нему:

– Не угодно ли, Билль, попробовать вина? Отличное.

– Благодарю вас, джентльмены. Я вина не пью! – отвечал Билль и вышел из залы.

– А вы, иностранцы, не выпьете ли с нами?

Но Дунаев тоже поблагодарил и отказался:

– Чайк вовсе не пьет. А я пью только спирт! – прибавил он. Канзасцы больше не просили. А Дунаев сказал Чайкину:

– Не попьем ли чайку теперь?

– Попьем.

Дунаев попросил боя принести две чашки чая.

– А эти неспроста уходили, как ты думаешь? – спросил

Чайкин.

– Подозрительный народ! – ответил Дунаев.

– И Билль неспроста отказал тому пассажиру!

– Билль, брат, башковитый человек.

– И я так полагаю, – продолжал Чайкин, прихлебывая горячий чай, – что эти самые подговорили нового пассажира. Недоброе у них на уме.

– Не бойся, Вась, справимся с ними, если что… Опять так же сидеть будем в фургоне, как и сидели. Вроде бытто сторожить их! – сказал с улыбкой Дунаев.

– А нехорошо все это! – раздумчиво проговорил Чайкин.

– Что нехорошо?

– С опаской ехать. А еще Америка!

– Да ведь это только тут опаска… в глухих местах. А в прочей Америке ничего этого нет… Здесь, сам видишь, пока пустыня! Пойми ты это, – говорил Дунаев, видимо, желавший защитить Америку перед Чайкиным.

– Народ отчаянный! – снова вымолвил Чайкин.

– По этим местам отчаянный, потому как сюда со всей

Америки самые отчаянные идут… Но только ты, Чайкин, напрасно обессуживаешь. По одной паршивой овце нельзя все стадо ругать. Так ли я говорю?..

– Да я и не ругаю… Я только сказываю, что в опаске нужно жить… Однако валим, братец, в лавку. Надо еще провизии купить на дорогу!

Они расплатились и вышли из гостиницы. В одной из ближних лавок они купили сообща окорок, сухарей и лимонов.