Когда автомобиль поравнялся с Тиргартеном, Марамбалль бесшумно спрыгнул и побежал по траве, минуя освещённые дорожки, в полумрак деревьев. Он делал петли, как заяц, и одно освещённое место пробежал даже задом наперёд, чтобы сбить своих преследователей.

Голоса погони отставали, но Марамбалль продолжал кружить по парку. Он пробежал всю левую сторону Тиргартена до Зоологического сада. В совершенно тёмном уголке он неожиданно налетел на мирно сидящую парочку.

Марамбалль подошёл сзади к сидящему молодому человеку и, прежде чем тот успел что-либо сообразить, снял с его головы шляпу-котелок и надел ему свою клетчатую кепку, – его кепка проявилась и уже должна быть известна преследователям.

Затем он исчез в густых тенях деревьев, пролез под пустующим ресторанным киоском, вышел из сада и кружным путём отправился на противоположную сторону

Берлина, – в Трептов-парк.

Побродив по тёмным уголкам этого парка, он, наконец, решил, что окончательно замёл следы. Но всё же, из осторожности, он не решился вернуться домой с драгоценной папкой. Если только кому-нибудь из преследователей удалось узнать его, полиция, наверно, нагрянет с обыском.

Куда спрятать на время дело номер 174? Лайль! Лучшего не придумать. Лайлю на лето предоставил свою комнату его знакомый, служащий в английском посольстве. Правда, здание посольства находилось в конце Унтер ден Линден, рядом с Тиргартеном, совсем недалеко от места преступления Марамбалля. Но зато экстерриториальность 29 посольства была лучшей охраной от вторжения полиции.

Согласится ли, однако, Лайль взять на хранение такой документ? Можно обойтись и без его согласия! И, когда

Марамбалль подъезжал к зданию посольства, у нею уже был готовый план.

9. ПОЗДНИЙ ВИЗИТ

Марамбалля знали в посольстве, – он не раз бывал у

Лайля; и ему без особого труда удалось проникнуть на «английскую территорию».

Лайль был дома.

Марамбалль приготовился к быстрым действиям. Перед тем, как позвонить, он вынул папку и заложил руку с нею за спину. Как только Лайль открыл дверь, Марамбалль, повернувшись, направился к кровати, отвернул матрац и сунул туда своё сокровище. Всё это было сделано с таким расчётом, чтобы Лайль не заметил подкинутого дела, когда сцена появления Марамбалля проявится. «Под

29 Экстерриториальность – дипломатический термин – право не подчиняться законам страны, устанавливаемое для дипломатических представителей или определённой территории; территория, на которой помещается иностранное посольство, считается как бы частью той страны (государства), к которой принадлежит посольство; на этой территории действуют законы страны посольства; обыски и аресты на территории посольства допускаются по общепринятым нормам международного права и специальным соглашениям – только с разрешения посла.

матрацем папка может пролежать благополучно несколько дней. А когда всё уляжется, я таким же манером извлеку её оттуда», – думал Марамбалль.

Засунув папку, он уселся на край кровати.

– Уф, ужасно устал! – сказал Марамбалль, прислоняясь к спинке кровати.

– Да вы куда уселись? – услышал он голос Лайля. – На кровать? Садитесь вот сюда, на кресло.

– Благодарю вас, дайте отдышаться. Я предпочитаю садиться на кровать. Эти кресла теперь предательская штука. Никогда не знаешь, стоят они на месте или нет. Я

уже не раз падал, садясь в воображаемое кресло. А кровать всегда стоит на одном месте. Кровать надёжная штука, –

любовно похлопал Марамбалль по тому месту, где лежала заветная папка.

Где-то на башенных часах пробило полночь.

Лайль выжидательно молчал.

Надо было придумать повод неожиданного визита.

– Я так взволнован, что не мог сидеть дома, – сказал

Марамбалль, – и пришёл к вам поделиться своими опасениями. Сейчас я был в астрономическом обществе. Один астроном делал доклад. Он предсказывает, что скорость света замедлится ещё больше. Свет будет проходить один метр в двенадцать часов три секунды! Представляете себе, что это будет? Всю ночь по улицам и в учреждениях будут бесшумно толкаться дневные тени, а днём Берлин будет казаться пустыней… Электричество надо будет зажигать рано утром, чтобы оно горело вечером, а гасить днём.

Представьте, что будет делаться в Рейхстаге по ночам!

Освещённый зал, и призраки политических деятелей,

вершащих судьбы миллионов… Нам, корреспондентам, днём придётся слушать, а ночами снимать эти призраки

Или, скажем, банк. Как вы получите деньги, если кассир увидит вас и ваши документы только через несколько часов? И как убедиться, что вы получили действительно деньги, а не старые номера «Берлинер Тагеблатт»? А

промышленность Она приостановится совершенно. Мы как бы ослепнем Весь мир ослепнет. Это будет катастрофа, гибель, конец, смерть…

Марамбалль так увлёкся, что сам себя напугал этими страшными картинами. Но, повернувшись на кровати, он вспомнил о драгоценной папке и, чтобы ещё больше отвлечь внимание Лайля от настоящего, патетически закончил:

– Как ничтожны кажутся при свете – вернее говоря, при умирающем свете, – все «великие» дела, хитроумные дипломатические соглашения и тайные договоры! Прах!

Тлен.

Лайль, как истый англичанин, выслушал спокойно, не прерывая своего гостя. Только клубы дыма неразлучной трубки как будто стали гуще.

– Какой астроном говорил это? – спросил Лайль.

– Да этот, как его, вот на языке так и вертится. Не то

Шварцброт, не то Буттерброт, – никак не запомню эти немецкие фамилии.

– Странно, – процедил Лайль.

– Об этом скрывают, чтобы не волновать публику.

– Странно; я тоже был на заседании астрономического общества, – продолжал Лайль.

«Носит этого долговязого англичанина, куда не надо!»

– с досадой подумал Марамбалль.

– И все учёные единогласно утверждали, что, по их наблюдениям, скорость света за истёкшие сутки возросла ещё на четыре секунды-метр.

– Вот и поймите этих учёных! – широко развёл руками

Марамбалль. Он старался казаться равнодушным, но в душе эта новость, которой он ещё не знал, чрезвычайно обрадовала его. «Тленная папка», на которой он сидел, увеличивала свою ценность с каждой секундой ускорения света и возвращения к нормальной жизни.

Опасаясь дальнейших вопросов Лайля о заседании астрономического общества, Марамбалль поспешил переменить тему.

– Вы меня утешили. А то, представьте, сижу в опере.

Валентин поёт «Бог всесильный, бог любви», а на сцене в это время Мефистофель занимается ещё омоложением

Фауста. Однако мне пора.

Поправив незаметно матрац, Марамбалль распрощался и ушёл, нимало не заботясь о том, что он подвергает друга серьёзной опасности, скрывая в его комнате украденный документ.

10. ПРОПАВШИЕ ДОКУМЕНТЫ

Вильгельмина слыхала шум в саду, возникший после ухода Марамбалля, но она поняла это по-своему. Марамбалль, очевидно, не захотел назвать себя, чтобы не скомпрометировать её ещё раз своим тайным визитом.

«Да, он благороден, – думала девушка, покачиваясь на качалке. – И как удивительно он был сдержан со мною!.

Неужели он любит меня?..»

В душе Вильгельмины, чемпиона различных видов спорта, девушки с коротко остриженными волосами и юбкой, едва прикрывавшей колени, – начали просыпаться чувства, уснувшие, казалось, навеки, её сентиментальных бабушек и прабабушек, носивших парики и кринолины.

Тайное свидание… Несчастный любовник… Суровый отец… Соперник… Все элементы романа!

«Отец, конечно, не согласился бы на наш брак. Ну что же, тем лучше. Я бежала бы с Луи, как моя прабабушка

Каролина бежала с прадедушкой… Ницца, Сорренто, Алжир»…

Мечты девушки был прерваны топотом четырёх ног.

Она почти с неприязнью встретила это вторжение двадцатого века в её фантастический мир минувшей романтики, –

в особенности, когда узнала характерное прихрамывание лейтенанта.

Вильгельмина знала, что на неё опять будет сделано «нападение». После рокового поцелуя отец долго и скучно проповедовал ей о морали, о правилах хорошего тона, о своём служебном положении, о её обязанностях к нему, о её легкомыслии и в заключение заявил, что он успокоится только тогда, когда она выйдет, наконец, замуж за лейтенанта.

«Лучшего мужа не найти. Он ещё не стар, на отличном счету у начальства, имеет прекрасные связи, личный друг кронпринца… – Отец понизил голос, хотя они были одни в кабинете, и продолжал. – Республика не долговечна.

Немецкий народ на стороне монархии. Германия должна стать вновь империей. Это неизбежно. И ты должна понимать, какие перспективы откроются тогда перед бароном

Блиттерсдорфом!.. Ты должна быть благодарна, что он не отказался от своего предложения после всего, что произошло. Но он настаивал на том, чтобы бракосочетание было совершено возможно скорее, и я вполне понимаю его».

Тогда Вильгельмина ничего не ответила и молча ушла в свою комнату: она была слишком горда, чтобы оправдываться и принять «великодушие» лейтенанта.

А отец ещё долго убеждал её «призрак», прежде чем убедился, что его дочери давно нет в кабинете.

И вот теперь они идут, идут за ответом… Шаги поднялись по лестнице. Слышались уже голоса отца и лейтенанта. Вильгельмина хотела убежать в свою комнату, но, вспомнив, что это бегство будет обнаружено, осталась сидеть.

– Вы это или ваш призрак, фрейлейн Вильгельмина? –

услышала она голос вошедшего в гостиную лейтенанта.

– Призрак, – ответила она. – Призрак прабабушки Каролины. Разве вы не видите буклей и кринолина?

Вильгельмина, как все женщины её круга, отлично умела скрыть свои чувства под маской внешней непринуждённости: уменье лгать считалось высшим проявлением воспитанности в том мире, в котором она жила.

Лейтенант, напрягая свой тяжеловесный ум, старался быть остроумным. Они начали весело болтать, в то время как отец Вильгельмины прошёл в свой кабинет.

– Вильгельмина, ты не трогала бумаг на моём столе? –

вдруг послышался тревожный голос Леера.

– Нет, я не входила в кабинет, – ответила она.

– Странно, – ворчал Леер, хлопая ладонями по сукну стола. Потом он вышел из кабинета и дрожащим голосом сказал:

– У меня со стола пропали папки с документами…

Очень важные, секретные документы…

– Ты просто не можешь найти их, – ответила Вильгельмина спокойно, хотя в её душе шевельнулось какое-то смутное, ещё не оформившееся, но неприятное ощущение.

– Пойдем, поможем ему искать, – сказала она. Все трое принялись шарить, но на столе папок не было.

– Может быть, ты спрятал дела в шкаф? – спросила

Вильгельмина.

– Да нет же, – раздражённо ответил её отец. – Бумаги лежали вот здесь, с краю, в жёлтых папках. У нас в доме никого не было посторонних?

У Вильгельмины перехватило дыхание. «Марамбалль!

Неужели?. Он заходил в кабинет, ушёл так поспешно, бежал от стражи… Это мог сделать только он…»

Никогда ещё Марамбалль не был так близок к катастрофе, как в этот момент. Назови Вильгельмина его имя, –

и всё выгодное предприятие с делом номер 174 рухнуло бы, а он оказался бы в тюрьме. Но, на его счастье, в душе

Вильгельмины ещё не замолкли голоса её романтических бабушек, и она ответила «нет», прежде чем осознала всё вероломство «несчастного любовника». Сказанное слово связало её. Но, не успела она вымолвить «нет», как в её душе поднялась целая буря негодования. Марамбалль обманул её, как провинциальную дурочку! Разыгрывая несчастного любовника, он использовал её доверие для самых низменных целей… И она вновь начала колебаться,

не выдать ли Марамбалля.

А Леер уже звонил, созывая слуг. Он узнал о преследовании неизвестного в саду, который мог, очевидно, проникнуть в дом только через дверь сада. Но кто открыл ему? Это осталось невыясненным. Звонил телефон, суетились слуги. Из полицейского управления сообщили, что преступнику удалось скрыться. Вильгельмина не знала, радоваться ей этому или печалиться. Она была так зла на

Марамбалля, что была бы рада, если бы его поймали. Но, с другой стороны, это открыло бы её невольное соучастие.

Конечно, никто не заподозрил бы её в сознательной помощи преступнику. Но какой позор, какой стыд быть так обманутой!

Волнение Вильгельмины дошло до крайнего предела.

Оскорблённая женская гордость бушевала в ней, ежеминутно готовая прорваться наружу. И, когда отец сказал трагическим голосом: «Неужели в моём доме есть предатели?» – она не выдержала:

– Отец, мне нужно поговорить с тобой.

Но в этот самый момент в комнату вошёл новый свидетель – повар, который пожелал сообщить важные показания.

– Говорите, – нетерпеливо сказал Леер.

– К нам в кухню, – начал повар своё повествование, –

нередко заходил какой-то грек, торгующий шёлковыми материями. Он продавал их очень дёшево. Моя жена, и судомойка, и жена швейцара очень охотно покупали шёлковые ткани. Этот грек заходил и сегодня вечером. Когда он поставил на пол свою корзину и разложил ткани, женщины начали выбирать шелка. Это продолжалось несколько минут. Вдруг электричество погасло. Это случалось не раз в последнее время, и потому мы не обратили особого внимания. Жена швейцара только посмеялась, что свет погас так не вовремя… Я попробовал повернуть выключатель, и через несколько минут свет загорелся вновь; грека на кухне уже не было, а корзина с шелками и сейчас стоит. Мы думали, что грек вышел во двор и вернётся, но он так и не вернулся.

– Почему же вы не сказали мне обо всём этом раньше?

– Мы только что сейчас узнали о пропаже бумаг, ваше превосходительство. А о греке мы не беспокоились: грек не подарит корзину шёлка.

– Вы можете идти, Карл. – И, когда повар ушёл, Леер сказал: – Да, это очень возможно. Из кухни ход ведёт в столовую, а из столовой – в кабинет. Преступник мог незаметно погасить электричество в кухне, пробраться сюда, похитить документы и уйти незамеченным. У преступника было совершенно достаточно времени. Но что же тогда значит шум в саду? Кто был там?