Они переговаривались кастаньетами, которые держали в руке меж пальцев.
«Семён Алексеевич, почему звук так скоро доходит до меня?» – выстукивал Ванюшка.
«Потому что в воздухе звук проходит 322 метра, а в воде 1450», – отвечал Волков.
«А почему так?»
4 Водоросли, из которых добывают плотный студень, употребляемый в бактериологии.
Но Волков был занят, – не время теперь перестукиваться.
И вдруг слух Ванюшки уловил какой-то совсем иной звук – отдалённое постукивание. Кто бы это мог стучать?
Быть может, Пунь звала завтракать? Но ещё рано. Макар
Иванович? Но он не собирался сегодня выходить в море.
«Вы слышите?» – выстукал Ванюшка Волкову. «Да, –
отвечал тот. – Кто-то стучит в воде». Волков и Топорков прекратили работу, сошлись вместе и погасили фонари, а
Ванюшка даже взялся за рукоять кортика. Стук прекратился. Ванюшка не утерпел. Он нажал кнопку и снова зажёг фонарь. Зелёная муть осветилась. На расстоянии пяти метров маячила неясная фигура, – вернее, расплывчатое пятно шарообразной фигуры на человеческих ногах. По мере приближения очертания фигуры делались всё более отчётливыми. Теперь уже можно было различить, что по дну океана идёт огромный человек, очень медленно размахивая веслоподобными руками. Его туловище напоминало бочку, – так оно было толсто и кругло. Ещё несколько шагов – и к ним подошёл старик с длиннейшей серой бородкой, которая развевалась во все стороны, как дым, при каждом движении воды. На нём были большие очки, а каучуковый чёрный нос придавал лицу странный вид.
Длинная рубаха и порты, закрученные до колен, составляли его костюм. На огромных босых ногах были надеты сандалии с тяжёлыми подмётками. Вокруг туловища обмотана сеть, а в сети бились живые рыбы. Эта сеть с рыбами и придавала фигуре старика издали такой необычайный бочкообразный вид.
Старик остановился, расставил руки, опустив их вниз. С
растопыренными пальцами эти руки напоминали трезубцы
Нептуна, а сам старик – морского бога. Волков так и прозвал его: Нептун Иванович Конобеев. Настоящее имя его было Макар. Он улыбался во весь рот, пуская пузыри и обнажая здоровые длинные белые зубы. Волков кивнул ему головой и ощупал его руки.
В них не было кастаньет. Волков удивился. Чем же
Нептун Иванович стучал в воде? У старика не было слуховой трубки, не знал он и азбуки Морзе, а поэтому с ним приходилось объясняться жестами. Волков указал на свои кастаньеты и опять ощупал руки великана. Макар Иванович улыбнулся, оскалил рот – и вдруг защёлкал зубами.
Получился звук гораздо более громкий, чем от кастаньет.
Ванюшка, забыв, что он под водой, рассмеялся, выпустив фейерверк пузырей, потом закашлялся и едва не захлебнулся. Он зажал рот руками, кое-как сдержался, но ненадолго. Новый приступ смеха охватил его. Тогда Ванюшка быстро отстегнул сандалии со свинцовыми подошвами и, оттолкнувшись от дна, поднялся вверх, как детский воздушный шар, оторвавшийся от нити.
Он вынырнул на поверхность. Волны закачали его, а прибой понёс к берегу.
Ванюшка всплыл недалеко от рыбацкой лодки, на которой сидели два японца. Увидев страшное чудище, выплывшее из морской глубины, японцы с расширенными от страха глазами прыгнули в воду, как испуганные лягушки, и быстро поплыли в сторону от черноносого чудовища. А
Ванюшка ещё поддал жару – вдруг заулюлюкал нечеловеческим голосом.
На поверхности океана было ветрено, солнечно и весело. Тут можно было смеяться, не опасаясь захлебнуться.
Насмеявшись вдоволь, Ванюшка затих на мгновение, лёжа на волнах, и посмотрел на берег. Вдали виднелась фанза под высокой елью, около фанзы стояла, как толстенький крепенький грибок, женская фигура, а у самого берега выла собака, повернув морду прямо к воде. Ванюшка кивнул головой, прошептал «фут возьми!» и, сделав глубокий вдох, опустился на дно.
В подводной мути ему не сразу удалось найти Волкова и Конобеева. Прилив на поверхности океана отнёс Ванюшку к берегу, и ему пришлось плыть над знакомыми тропинками, путаясь в длинных лентах водорослей и временами останавливаясь, чтобы разрезать осклизлые ленты кортиком. Вода выжимала вверх. Ванюшка принуждён был нырнуть до дна, разыскать несколько камней и, взяв их в руки, отправиться в путь достаточно «уравновешенным»
для подводных путешествий.
Вот где-то вдали, в зелёной мгле, вспыхнул огонёк и послышались призывные удары кастаньет. Ванюшка ответил условными тремя ударами и ускорил шаги. Огонь двигался навстречу ему. Скоро Ванюшка подошёл к Волкову и Конобееву, Волков схватил говорительную трубку
Ванюшки и сделал такой вид, как будто крутит его за ухо, потом, приложив трубку к губам, сказал:
– Джонни! Нельзя быть таким легкомысленным. Ты рисковал помереть от смеха. Вот твои калоши!
– Это была бы самая весёлая смерть, Семён Алексеевич,
– ответил Ванюшка, надевая тяжёлые сандалии. – Воет! –
прибавил он.
– Кто воет?
– Хунгуз. Будет опять нагоняй Макар Ивановичу, – и, обратившись к Конобееву, Ванюшка сложил рот трубочкой и завыл, пуская пузыри.
Лицо Конобеева вдруг омрачилось. Брови над большими очками сдвинулись, а усы и волосы бороды около рта взъерошились. «Морской бог» был чем-то рассержен или огорчён. Он замахал руками-вёслами и направился быстро к берегу.
– Семён Алексеевич! Можно мне посмотреть хоть одним глазком, как она его ругать будет? – спросил Ванюшка.
– Жан! Ты забываешь о своих обязанностях! – строго сказал Волков. Они вновь принялись за работу.
2. «РЫБЕ – ВОДА, ЗЕМЛЯ – ЧЕЛОВЕКУ»
А Макар Иванович быстро шёл, направляясь к берегу.
Дно океана всё поднималось. Чем ближе к берегу, тем почва становилась более илистой от наносной земли и перегноя. И всё сильнее чувствовалось движение воды.
Прибой подгонял Конобеева, как сильный ветер. Старик откинулся назад и едва успевал перебирать ногами. Если бы не его огромная сила, его давно перевернуло бы и выбросило с волнами на берег, как сорванную корабельную мачту. Но Конобеев всё ещё боролся. Однако когда он вышел на песчаный откос, где вода едва покрывала голову, даже он, Нептун Иванович, не мог устоять. Океан пересилил. Прибою помогал сильный ветер, дувший к берегу.
Водяные массы, упругие, как футбольные мячи, вращаясь, поднимали со дна ил, песок, крабов, креветок, вырывали водоросли и всё это катили вместе с собою к берегу и выбрасывали с шумом, шипением, гулом. Они, эти водяные шары, сбили с ног Конобеева и вместе с его сетью, наполненной рыбой, выбросили на отмель и с оглушительным шипением откатились назад.
Большая собака – сибирская лайка серой шерсти – с испуганным тявканьем, поджав пушистый хвост, отскочила от Конобеева, потом вдруг, захлёбываясь радостным лаем, подбежала к нему и начала лизать его мокрое лицо, влажные стёкла очков, каучуковый чёрный нос, бороду, похожую на водоросли, огромные руки…
«Ах! Ах!» – истерически вскрикивала собака; потом, неожиданно повернувшись на месте волчком, помчалась вихрем к фанзе, стоявшей под елью. На лай собаки из фанзы вышла пожилая толстенькая коротенькая женщина, с пухлыми красными руками и красным круглым лицом.
На голове её был повязан чистенький белый платок с чёрным горошком; синяя просторная кофта из китайского полотна и чёрная длинная юбка колыхались при каждом движении. Женщина вперевалку, по-утиному, заковыляла к берегу.
Конобеев смущённо поднялся с мокрого песка и направился к ней навстречу, а собака с радостным лаем бегала то к женщине, то к старику, пока они не сошлись, после чего лайка начала прыгать вокруг них.
– Здравствуй, старуха! – сказал Конобеев, потряхивая сетью, в которой трепетала рыба. – Вот я тебе… того…
рыбки принёс!
Но старуха не обратила на сеть с рыбой никакого внимания.
– Сними ты хоть поганую образину с лица, смотреть тошно! – сказала она строго. – Водяной. Прямо водяной! И
течёт с него, как с утоплого. Ха-а-рош! Нечего сказать.
Иди, переоденься в сухое, что ли!
– Ничего, высохну. Теперь тепло. Да мне и назад скоро в воду. Работа ждёт.
– Да ты хоть чаю напейся. Отсырел, небось, там, в воде.
Давно чаю не пил.
Конобеев шумно вздохнул и снял с себя очки, каучуковый нос и ранец.
Его собственный нос был немногим краше каучукового: большой, мясистый, рыхлый и вдобавок поросший седыми длинными волосами. Удивительны были руки с большими, малоподвижными, очень широко расставленными пальцами и складчатой толстой кожей. А на ладонях у старика были настоящие мозольные подушки. На эти ладони он свободно клал горячий уголёк, не обжигаясь.
– Однако так и быть, пойдём, старуха! Рыбу в кадушку с водой пусти. Завтра ушицу сваришь. Больше горбуша, но есть и сельдь, иваси…
Жена Конобеева, Марфа Захаровна, знала, что её старик любит чаевничать. Для этого она его и заманила с коварством женщины в китайскую фанзу, где жила. Когда Конобеев переступил порог фанзы, Марфа Захаровна, быстро двигаясь по фанзе своей утиной перевалкой, приготовила чай, положила на стол свежий хлеб и, глядя на мужа, вливавшего в огромный рот стакан за стаканом, начала отчитывать его за «беспутную жизнь».
– Ну где же это видано, где это слыхано, чтобы человек, как горбуша, в воде жил? Рыбам – вода, птицам – воздух, а человеку – земля. Так испокон веку сам бог положил. Залез ты в мокрое место.
– Однако человек по воздуху теперь летает лучше всякой птицы, – возражал Конобеев, прихлёбывая чай.
Марфа Захаровна не обратила внимания на эту реплику и продолжала, всё более повышая тон:
– Коли женился ты на мне, так и живи со мной, а не с горбушами и сельдями. Какой ты муж после этого, когда тебе селёдка милей, чем жена? Сорок лет жили вместе, а тут на тебе! Как подменили человека. Сдурел на старости лет. Не хочу и не желаю. Либо я, либо селёдка. Теперь женщине вольная воля. Вот пойду в загс, да и разведусь с тобой.
– Однако… – начал Конобеев, но поперхнулся чаем.
Залаяла собака, а из-за двери показался Ванюшка.
– Правильно, Марфа Захаровна, правильно, мамафа! –
крикнул Ванюшка, появляясь в дверях в одних трусах. –
Теперь не старый режим. А только вы напрасно, мамафа, на
Макар Ивановича серчаете. Вы бы лучше пришли сами к нам жить…
– Что? Я! Под воду? К селёдкам? Я не русалка, прости господи, чтобы под водой жить. С лягушками, с гадами морскими.
– Нет там лягушек, Марфа Заха…
– Да никогда!
– А вы бы хоть глянули, Марфа Захаровна. У нас там очень даже отлично. В самом море-океане стоят фелезные хоромы-колпаки, а под колпаками – избуфка. А в избуфке и светло, и тепло, и никакой воды, – сухо вполне. И чаек, и сахарок, и самоварчик найдётся.
– Ты бы лучше штаны надел, чем старых людей учить.
Бесстыдник! А ещё комсомолец.
– Боитесь, значит?
– Ничего не боюсь. А отсыреть не желаю.
– А вот Пунь не побоялась. Корейка-то смелей вас. Она у нас на все руки. И варит, и фарит, и бельё стирает, и пол моет.
– Пол моет? Под водой-то?
– Да что же вы в самом деле думаете, что у нас всё водой залито, – и полы, и кровати, и самоварные трубы?
Ничего подобного! Суше, чем в вашей фанзе. Эх, вот только что плохо: не умеет по-нашенски варить обед Пунь.
Как наварит своих корейских куфаний, – один только Цзи
Цзы и лопает с аппетитом. А если бы вы, Марфа Захаровна, нам ффи сготовили, как помните, угоффяли меня? Я до сих пор пальчики облизываю. Вы бы нам варили да фарили, да пироги рыбные пекли с рыбной начинкой, да пельмени…
Похвала подействовала, – Марфа Захаровна смягчилась, но о том, чтобы спуститься под воду, и слышать не хотела.
– Приходи сам сюда пельмени есть, – ответила она, улыбнувшись.
– Однако нам пора, – сказал Конобеев и начал надевать на себя маску и водолазное облачение.
– Глаза бы мои на тебя не глядели! – качая головой, сказала старуха.
– Ничего особенного, однако, – ответил Конобеев и направился с Ванюшкой к берегу навстречу налетавшим волнам. Волны грохотали, пена шипела на песке, брызги летели дождём, а Конобеев смело шёл вперёд.
– Держись за меня! – крикнул он Ванюшке, когда они подошли к волнорезу. Ванюшка ухватился за богатырскую руку старика. Первая волна обдала их и едва не сбила с ног.
Наклонив головы, прижавшись друг к другу, Конобеев и
Топорков бросились вперёд. Волны покрыли их. На мгновение показалась ещё раз косматая седая голова Макара
Ивановича и скрылась.
Марфа Захаровна, сложив красные руки на круглом животе, склонила своё круглое красное лицо. Губы кривились; она готова была заплакать. А собака Хунгуз, подойдя к самой воде, вдруг подняла морду и начала выть.
Потом сердито залаяла на волны и начала бегать по берегу, как бы желая броситься вслед ушедшим под воду. И снова завыла, жалобно и протяжно…
3. ПОД ПЯТЬЮ КУПОЛАМИ
Трудно идти по дну океана навстречу приливу. Труднее, чем по земле против ветра в шторм. Конобеев нагнул голову и таранил ею упругую движущуюся массу воды. А
Ванюшка шёл на буксире, держась руками за бёдра старика-великана.
Когда спустились в подводную лощину, стало сразу тише. Здесь чувствовался только водяной «ветерок». Ванюшка отцепился от Конобеева и поднял голову вверх.
Солнце стояло над ними светящимся размытым пятном.
Волнение на поверхности мешало видеть резко очерченный шар, как это бывало во время штиля.
«Полдень. Пора обедать», – подумал Ванюшка.
И в этот самый момент послышался звук колокола. Под водой он был слышен очень отчётливо. Колокол прозвонил двенадцать. В зеленоватой мгле мерцал огонёк. Это светился маяк на крыше подводного жилища. Его гасили только тогда, когда все были в сборе. Конобеев распрямил спину и быстро пошёл на свет. Ванюшка едва поспевал за своим вожаком.
Сквозь лес длинных водорослей свет маяка разгорался всё ярче по мере того, как путники подвигались вперёд.
Ванюшка много раз уже любовался подводным ландшафтом – и не мог налюбоваться. Как будто он попал на неведомую планету, где всё иное. Длинные полосы, ленты, шнуры, верёвки бурых водорослей тихо колебались, извивая, как полусонные змеи, свои гибкие тела. Среди этих лент, протянутых, как серпантин, резко выделялись широкие пальмовидные листья ламинарий.