– Я всегда таков, господин Йегер, – ответил рыболов. –

Но пусть это не мешает вам забавляться как можно лучше.

– Я попытаюсь, господин Бруш, – сказал Карл Драгош, удаляясь.

Идя по Пратеру, он вышел на Главную аллею, место прогулок элегантных венцев в хорошую погоду. Но в августе, в тот час, Главная аллея была почти пустынна, и он мог ускорять шаги, не теснясь в толпе.

Но все же там было достаточно публики, и Драгош не заметил двоих прогуливающихся, с которыми встретился, когда миновал Константиновский холм, искусственное возвышение, которым постарались придать разнообразие перспективе Пратера. Не обращая внимания на двоих гуляющих, Карл Драгош спокойно продолжал свой путь и десять минут спустя вошел в маленькое кафе на круглой площади «Пратер Штерн»17. Его там ждали. Один из посетителей, уже сидевший за столом, поднялся, увидев его, и подошел встретить.

– Здравствуй, Ульман! – сказал Карл Драгош.

– Здравствуйте, сударь! – ответил Фридрих Ульман.

– Все еще ничего нового?

– Ничего.

– Это хорошо. На этот раз у нас в распоряжении целый день, и мы зрело обсудим, что нам делать.

Если Карл Драгош не заметил двоих гуляющих по

Главной аллее, то они, – как раз те два субъекта, которых накануне случай привел к барже Илиа Бруша, – наоборот, превосходно видели его. Одновременно они сделали крутой поворот, разминувшись с начальником дунайской полиции, и последовали за ним на достаточном расстоянии, чтобы не быть замеченными. Когда Драгош исчез в маленьком кафе, они вошли в такое же заведение, расположенное напротив, с другой стороны круга, решив оставаться в засаде, если понадобится, целый день.

Их терпение подверглось большому испытанию. Потратив несколько часов, чтобы подробно договориться о

17 «Звезда Пратера» (нем.).

будущих действиях, Драгош и Ульман не спеша позавтракали. Окончив завтрак и желая покинуть душную залу, они устроились на свежем воздухе и приказали подать по чашке кофе, которое сделалось необходимым заключением каждой еды. Они уже начали наслаждаться им, когда внезапно Карл Драгош сделал жест удивления и, словно не желая быть замеченным, быстро скрылся в глубине ресторана, откуда через оконные занавески стал наблюдать за человеком, пересекавшим площадь.

– Это он, прокляни меня боже! – бормотал Драгош, следя глазами за Илиа Брушем.

И в самом деле, это был Илиа Бруш, которого легко было узнать по бритому лицу, темным очкам и волосам, черным, как у южного итальянца.

Когда рыболов повернул на Кайзер-Иозефштрассе, Драгош присоединился к Ульману, оставшемуся на террасе, отдал приказ дожидаться, сколько потребуется, и устремился по следу.

Илиа Бруш шел, не думая оглядываться, со спокойствием чистой совести. Неторопливым шагом он достиг конца Кайзер-Иозефштрассе, потом через парк Аугартен попал в Бригиттенау. Несколько мгновений он как будто колебался, потом вошел в грязную лавчонку, бедная витрина которой выходила на одну из самых невзрачных улочек этого рабочего района.

Полчаса спустя он снова появился. Все время незаметно преследуемый Карлом Драгошем (проходя мимо, тот прочитал вывеску лавки, в которой побывал его компаньон по путешествию), Илиа Бруш прошел на Рембрандтштрассе, потом, идя левым берегом канала, достиг

Пратерштрассе и по ней проследовал до круга. Там он решительно повернул направо и удалился по Главной аллее под сень деревьев Пратера. Очевидно, он возвращался на борт баржи, и Карл Драгош счел бесполезным продолжать слежку.

Он вернулся в маленькое кафе, где его ждал верный

Фридрих Ульман.

– Знаешь ли ты еврея по имени Симон Клейн? – спросил сыщик.

– Конечно, – ответил Ульман.

– Что он собой представляет?

– Мало хорошего. Старьевщик, ростовщик, при надобности укрыватель краденого; я думаю, это обрисовывает его с головы до ног.

– Так я и думал, – пробормотал Драгош, казалось, погруженный в глубокие размышления. После недолгого молчания он спросил:

– Сколько у нас здесь людей?

– Около сорока, – ответил Ульман.

– Этого достаточно. Слушай меня внимательно. Надо похерить все, о чем мы говорили сегодня утром. Я меняю план, так как чем дальше, тем больше я предчувствую, что дело, где бы оно ни произошло, случится при мне.

– При вас? Я не понимаю.

– Это тебе ни к чему. Ты расставишь людей попарно по левому берегу Дуная через каждые пять километров, начав за двадцать километров ниже Пресбурга. Их единственная цель – наблюдать за мной. Заметив меня, последняя пара должна опередить переднюю на пять километров и так далее. Понятно? И пусть они не зевают!

– А я? – спросил Ульман.

– А ты устраивайся, чтобы не терять меня из виду. Когда я буду в лодке посреди реки, это не так трудно… Что же касается твоих людей, то они, отправляясь на посты, должны быть возможно лучше осведомлены. В случае надобности тот пост, который узнает о важном событии, должен назначить место сбора и предупредить Других.

– Понятно.

– Отправляйтесь в путь сегодня вечером, чтобы завтра я нашел людей на постах.

– Они там будут, – сказал Ульман.

Два или три раза Карл Драгош без устали повторял свой план, и только, когда уверился, что подчиненный его превосходно понял, он решил вернуться на баржу, так как уже наступил вечер.

В маленьком кафе на противоположной стороне площади двое гулявших по Пратеру не прекращали свою слежку. Они видели, как Драгош вышел из кафе, но не поняли причины, потому что Илиа Бруш не привлек их внимания, как и всякий другой прохожий. Их первое движение было пуститься в погоню, но присутствие Фридриха

Ульмана их от этого удержало. Успокоенные, они решили ждать, в уверенности, что Карл Драгош вернется.

Возвращение сыщика доказало, что они поступили правильно, и, когда Драгош исчез с Ульманом внутри кафе, они оставались на страже вплоть до момента, когда начальник полиции и его подчиненный расстались.

Предоставив Ульману направиться к центру, два субъекта снова прицепились к Карлу Драгошу и проследовали за ним по Главной аллее, где утром шли в обратном направлении. После сорокапятиминутной ходьбы они остановились. Уже показалась линия деревьев, окаймлявшая берег Дуная. Не было сомнений, что Драгош возвращается на свое судно.

– Бесполезно идти дальше, – сказал младший. – Теперь мы знаем, что Карл Драгош и Илиа Бруш одно и то же лицо.

Доказательства надежны, а, следуя дальше, мы рискуем, что нас самих заметят.

– Что же теперь делать? – спросил его компаньон с наружностью борца.

– Мы еще об этом поговорим, – ответил другой. – У

меня есть идея.

Пока два незнакомца так усердно занимались особой

Карла Драгоша и, удаляясь по направлению к «Пратер

Штерн», вырабатывали планы, исполнение которых откладывалось не слишком далеко, сыщик возвратился на баржу, не подозревая о том, что за ним самим следили весь этот день. Он нашел Илиа Бруша, поглощенного приготовлением обеда, который оба компаньона час спустя разделили, как обычно, сидя верхом на скамейке.

– Ну, господин Йегер, довольны вы прогулкой? –

спросил Илиа Бруш, когда трубки начали выпускать тучи дыма.

– Восхищен, – ответил Карл Драгош. – А вы, господин

Бруш, не изменили своих намерений и не решились немножко прогуляться по Вене?

– Нет, господин Йегер, – заверил Илиа Бруш. – Я здесь никого не знаю. Пока вы отсутствовали, я даже не выходил на берег.

– В самом деле?

– Да, это так. Я не покидал лодки, где у меня, впрочем, хватило работы до вечера.

Карл Драгош ничего не сказал. Мысли, которые внушила ему явная ложь хозяина, он предпочел сохранить при себе, и они разговаривали о посторонних вещах, пока не пробил час сна.

ПОРТРЕТ ЖЕНЩИНЫ

Был ли Илиа Бруш виновен в предумышленной лжи или он изменил намерения просто по капризу? Как бы то ни было, то, что он сообщил о себе, отличалось исключительной неточностью.

Отправившись за два часа до рассвета утром 26 августа, он не остановился в Пресбурге, хотя объявил об этом накануне. Двадцать часов отчаянной гребли привели его к пункту на пятнадцать километров ниже города, и он возобновил свои сверхчеловеческие усилия после краткого отдыха.

Илиа Бруш не считал себя обязанным объяснять господину Йегеру, почему он так лихорадочно стремится ускорить свое путешествие, хотя интересы последнего серьезно страдали; а тот, со своей стороны, верный данному слову, не проявлял никаких признаков досады, которую должен был испытывать от такой поспешности.

Занятия Карла Драгоша отвлекали, впрочем, внимание господина Йегера. Маленькие неприятности, которым мог подвергнуться второй, ничего не стоили в сравнении с заботами первого.

В это утро, 26 августа, Карл Драгош сделал, в самом деле, еще одно наблюдение, совершенно необычное, которое, вместе с фактами предшествующих дней, его глубоко смутило. Случилось это около десяти часов утра. В

этот момент Карл Драгош, погруженный в размышления, машинально смотрел, как Илиа Бруш, стоя на корме баржи, греб с упорством рабочего вола. Вследствие извилистости русла, по которому они как раз плыли к северо-западу, солнце было позади рыболова. Голова его была обнажена, так как, буквально истекая потом, он бросил к ногам меховую шапку, которую обычно носил, и яркий свет проходил насквозь через его обильную черную шевелюру.

Внезапно Карла Драгоша поразила особенность, самая странная. Илиа Бруш был брюнетом, но только частично.

Черные на концах, его волосы у корней неопровержимо оказывались на протяжении нескольких миллиметров белокурыми.

Такое различие цвета было ли природным явлением?

Возможно. Но вероятнее, вовремя не была возобновлена окраска волос.

Однако, если на этот счет у Карла Драгоша было сомнение, оно исчезло утром следующего дня, потому что волосы Илиа Бруша потеряли двойную окраску. Рыболов заметил свою небрежность и исправил ее ночью.

Эти глаза, которые их владелец так тщательно скрывал за непроницаемыми стеклами, эта явная ложь на венской пристани, эти белокурые волосы, превращенные в черные, эта непонятная поспешность, не совместимая с целью путешествия, – все это составляло совокупность улик, из которых следовало заключить… В самом деле, что же следовало заключить? В конце концов, Карл Драгош ничего не знал. Верно, что поведение Илиа Бруша казалось подозрительным, но какой отсюда можно сделать вывод?

Однако предположение, сто раз отвергнутое прежде, в конце концов подействовало на Карла Драгоша, который не переставал раздумывать над задачей, предложенной его догадливости. И это предположение было то самое, которое уже дважды подсказывал ему случай. Сначала веселый серб Михаил Михайлович, потом собеседники в ратисбонском отеле, разве они полушутя, полусерьезно не высказывали мысли, что под маской лауреата скрывается атаман шайки злодеев, терроризующей целый край? Должен ли он серьезно рассматривать гипотезу, которой сами ее авторы не придавали ни малейшего вероятия?

А в конце концов, почему бы и нет? Правда, факты до сих пор не оправдали такую уверенность. Но они оправдывали всевозможные подозрения. И в действительности, если последующие наблюдения установят основательность подозрений, получится очень забавное приключение, когда одно и то же судно будет везти на такое далекое расстояние атамана бандитов и полицейского, которому предстоит его арестовать.

Этой своей стороной драма обещала превратиться в водевиль, и Карлу Драгошу противно было допустить мысль о возможности такого чудесного совпадения. Но специальные водевильные приемы разве не состоят единственно лишь в концентрации в одном и том же месте и на кратком отрезке времени недоразумений и сюрпризов, которых не замечают или которые кажутся менее веселыми в действительной жизни, по причине их разбросанности и,

если можно так выразиться, их состояния разжиженности?

Ведь совсем не логично попросту отбрасывать факт лишь на том основании, что он кажется ненормальным. Нужно быть более скромным и допустить бесконечное богатство случайных стечений обстоятельств.

Под властью этих забот Карл Драгош утром 28 августа после ночи, проведенной в поле, в нескольких километрах южнее Комарно, завел разговор по вопросу, которого до сих пор никогда не касался.

– Доброе утро, господин Бруш, – сказал он, выходя утром из каюты, где готовил план атаки.

– Доброе утро, господин Йегер, – ответил рыболов, который, как всегда, энергично греб.

– Вы хорошо спали, господин Бруш?

– Превосходно. А вы, господин Йегер?

– Гм… Гм… Так себе.

– Неужели? – сказал Илиа Бруш. – Почему же вы не сказали мне, если плохо себя чувствовали?

– Я совершенно здоров, господин Бруш, – возразил

Йегер. – Но, тем не менее, ночь показалась мне чересчур длинной. Я совсем не огорчился, признаюсь, когда она кончилась.

– Потому что?..

– Потому что я немного побаивался, в чем хочу теперь признаться.

– Побаивались? – повторил Илиа Бруш тоном самого чистосердечного изумления.

– Это уже не в первый раз я боялся, – объяснил господин Йегер. – Мне всегда было не по себе, когда вам приходила фантазия ночевать вдали от города или деревни.

– Ба! – сказал Илиа Бруш, который точно свалился с облаков. – Нужно было сказать мне, и я бы устраивался по-другому.

– Вы забываете, что я обязался предоставить вам полную свободу действий. Обещанное надо выполнять, господин Бруш. Это не мешает мне по временам беспокоиться.

Что поделаешь? Я горожанин, и на меня действуют это молчание и эта пустынная природа.

– Дело привычки, господин Йегер, – весело ответил

Илиа Бруш. – Вы к этому тоже привыкнете, когда мы подольше попутешествуем. На самом-то деле меньше опасностей в чистом поле, чем в центре большого города, где бродят убийцы и грабители.

– Вероятно, вы правы, господин Бруш, но впечатлениями не распоряжаешься. Тем более, что мои страхи не совсем безрассудны в данном случае, потому что мы пересекаем область, пользующуюся особенно дурной славой.