– Ну, отнесем индсмена в палатку, – сказал один из кельнеров. – Все оплачено.

Пока цыган и Билл сводили счеты в схватке, в которой были дозволены любые приемы, кельнеры взвалили индейца на плечи, отнесли к палатке и бросили около коней на траву. Когда они удалились, вышел Харка. Он втащил отца внутрь и уложил на одеяла.

Харка уселся у очага и закурил. Семинолка сидела в стороне, и юноша мог видеть ее страшное лицо, слабо освещаемое огнем очага. Женщина молчала. Никто никогда не слышал, чтобы она произнесла хоть слово. Харка знал, что она из племени семинолов. После поражения ее племени во Флориде она была захвачена в рабство и только по окончании гражданской войны получила свободу. В

лагере она работала посудомойкой на кухне. По предложению белобородого и разрешению Джо Брауна Харка привел ее в палатку, чтобы она для него и отца делала все, что входило в круг обязанностей женщины.

Сегодня Харка впервые заметил, как оживились глаза на ее изуродованном, застывшем, как страшная маска, лице. Она поймала взгляд Харки и больше не отпускала его.

– Можно говорить? – с трудом, словно не владея голосом, произнесла она на чужом ей английском языке.

Харка был погружен в свои мысли и не думал о женщине, пока она не поймала его взгляда. Произнесенные ею звуки были для него так неожиданны, как если бы вдруг заговорило дерево. И он должен был слушать и отвечать, покоряясь этому чуду

– Кто тебя искалечил? – спросил он.

– Белые люди и семинолы боролись…

– Я знаю, – медленно сказал Харка, – семь лет и зим они боролись. За каждого вашего убитого воина белые расплачивались сотнями убитых…

– Мы не были побеждены. Нашего вождя предали, и он попал в плен.

– Ваш вождь, Оцеола, умер в плену белых людей, я слышал об этом.

– Да, он умер. Это был отец моего отца. Мои мужественные родичи живы и борются вот уже сорок три года в болотах Флориды. Они будут продолжать бороться и сегодня, и завтра…

Женщина, а может быть молодая девушка, поднялась.

Торчали худенькие плечи под ее черной матерчатой блузой. Она была высокая, как худосочный, быстро выросший ребенок или как изможденная мать, – кто знает?

Презрение, ненависть пробились сквозь маску ее застывшего лица.

– А ты, Харка – Твердый Как Камень, Ночной Глаз, ты защищаешь белых людей, угнетателей, убийц, кровожадных койотов!

Харка поднялся.

– Иди принеси воды, – сказал он.

Когда семинолка вернулась в палатку, она не нашла

Харки. Ее глаза потухли, губы вновь плотно сжались. Она долго сидела у очага, потом резко поднялась, сбросила одеяло с Матотаупы и вылила оба ведра ему на голову.

Топ замотал головой, поднял веки и с удивлением посмотрел на семинолку. Потом вскочил и побежал к ручью выкупаться. Целиком погрузившись в воду, он попытался вспомнить, что же произошло ночью. И настолько невероятным показалось ему все, что он сам себе не мог поверить и думал: уж не приснилось ли ему все это?

Он вернулся в палатку, надел свой праздничный наряд и пошел к станции.

Было около полудня. В лагере царил обычный шум и оживление. Все, кто могли, спешили к поезду, чтобы еще раз проститься с Джо Брауном и Генри.

Матотаупа ни на кого не смотрел. Он сознавал, что потерпел два тяжелых поражения: одно – в борьбе с самим собой, ведь он сказал себе, что больше не притронется к колдовской воде, второе – в глазах сына, которому дал обещание не пить. Нет, он все-таки должен перебороть себя. Должен!

Его высокая фигура не осталась без внимания. Джо

Браун, окруженный провожающими, увидел его и помахал рукой. Размеренными шагами направился индеец к инженеру, и люди расступились, давая ему дорогу. Матотаупа приветствовал Брауна торжественно, почтительно и вместе с тем сдержанно. Это ему всегда удавалось, когда он был трезвым.

Машинист дал несколько нетерпеливых гудков. Джо забрался в товарный вагон, где уже был Генри. Колеса покатились на восток, и скоро в пыльной дали уже было не различить поезда.

В стороне от провожающих стояли Рэд Джим и его неизменный подручный Шарлемань.

– Итак, – сказал Шарли, – наша затея провалилась, птичка упорхнула.

– Да, мальчишка оказался проворнее… но я терпеливый. Ты видишь вон там одиноко стоящего Топа? Деньги-то у него фью-ить! – присвистнул он. – Могу биться об заклад, что он получил их за самородки. Если он и дальше захочет разыгрывать большого господина, то ему потребуется золото. Он пойдет за ним. Ну, а я повисну у него на спине.

– А не думаешь ли ты, что тебе придется пригласить и меня? Ведь есть Гарри, нам не удалось от него отделаться, а его не сбросишь со счета.

– Подождем. Если хочешь иметь добычу, надо уметь ждать. Это первое правило охоты. Если не умеешь – выходи из игры!

– Ну, уж меня-то ты теперь не выкинешь из игры!

Пока происходил этот разговор, Харка побывал в палатке. Он забрал свое бизонье одеяло, взял Серого и выехал в прерию. Он не мог сегодня больше видеть лица семинолки, ее сжатых губ, гримасы ненависти на искалеченном лице. Не хотел он и встречаться с отцом.

ЮНИОН ПАСИФИК9

Полтора года прошло с тех пор, как Джо Браун с товарным поездом уехал на восток. Прошел год с тех пор, как было завершено строительство линии, и от Чикаго до

Сан-Франциско ходили поезда.

Была весна. Пассажирский поезд шел по безлюдной, 9 Юнион Пасифик — название одной из крупнейших железнодорожных компаний

США. ( Прим. перев. )

поросшей травой высокогорной прерии Запада. Клубы пара неслись за паровозом. Закоптелый кочегар подкидывал в топку уголь. Машинист следил за путем и распоряжался рычагами

В первом вагоне у первого окна сидел молчаливый пассажир. Его мягкие и довольно длинные волосы были наполовину седы. Уже многие часы его голубые глаза не задерживались на лицах попутчиков. Он смотрел в окно в неоглядную даль. Иногда он делал непроизвольные движения правой рукой, точно зарисовывая что-то. И можно было заметить, что пальцы у него довольно длинные, а главное, что это рука интеллигентного человека. На пассажире был кожаный костюм из очень тонкой, мягкой, дорогой кожи – костюм для верховой езды.

Места рядом были заняты семьей из трех человек.

Напротив сидели двое мужчин; разница в возрасте у них была лет пятнадцать. Несмотря на продолжающееся уже несколько дней путешествие, между ними не завязывалось общего разговора.

Минул полдень. Через окно было видно, как ветер колышет траву, и прерия представлялась бесконечным зеленым морем. По небу плыли облака.

– Па-а! – крикнул юноша, несомненно, центральная фигура путешествующего семейства. – Антилопы! – Он вскочил и прилип к окну, но только он собрался повнимательнее рассмотреть их, животные исчезли.

– Сядь, пожалуйста, на место, – сказала мать – Ты закрываешь нам весь вид.

Юноша хотел уже подчиниться, но что-то новое привлекло его внимание.

– Ма-а! Индеец! Индеец!

– «Индеец, индеец!» – передразнил отец – Сядь ты наконец, Дуглас, пожалуйста

Дуглас сел, так как, собственно говоря, смотреть было уже не на кого, индеец исчез.

Молчаливый пассажир у окна зашевелился, лицо его оживилось. Он хотел что-то сказать но, пока собирался с мыслями, его опередил широкоплечий мужчина, старший из двух, сидевших напротив. Он обратился к юноше:

– Что за индейца ты там увидел?

Дуглас был счастлив, что к нему обратились, так как его собственные родители были уже просто невыносимы.

– Это был всадник. Один-единственный всадник.

– Их может быть больше, хотя ты видел только одного.

Район холмист, наш поезд едет, а глаза твои не очень привычны.

– Ах, мне не надо было ехать с вами!

– Ну не пой одну и ту же песню, Анни. Мы уже половину пути проехали, – пытался успокоить ее муж.

– В этих местах уже давным-давно ничего не случалось, – поддержал его широкоплечий пассажир.

– И все же эти места пока еще пустынны и опасны, –

заметил седой мужчина у окна. И хотя он, кажется, был не способен обидеть и мухи, но расшевелить немного сонное семейство обывателей ему явно доставляло удовольствие.

Глаза широкоплечего и седого господина встретились.

– Вы бывали здесь? – спросил широкоплечий.

– Да, как-то случалось… – неопределенно ответил седой. Последовала пауза. Тут и отец семейства счел необходимым высказать свои соображения:

– Опасные места, вы думаете? Это – временное явление. Через несколько месяцев индсмены будут изгнаны из прерий и поселены в резервациях, где им и полагается находиться. Да, сейчас тут еще бродят небольшие шайки, но они не в состоянии нам повредить. Наконец-то наступает время, когда начинают этих бандитов приобщать к цивилизации.

– Вы считаете индейцев грязными бандитами, а вот у меня среди них есть несколько хороших друзей, – спокойно произнес мужчина, сидящий у окна. – Они не требуют ничего, кроме покоя и свободы. Судьба индейцев –

это трагедия.

– Ну уж извините – трагедия… Мы, знаете ли, не в театре. Мы делаем Америку. Вот, например, железная дорога, она ведь с большими трудностями была закончена в срок. Кто не поспевает – тот катится вниз.

– Простите, уважаемый господин…

– Финлей.

– … господин Финлей, очень уж, пожалуй, неподходящи ваши рассуждения для тех, кто не принимает непосредственного участия в игре…

– Меня вы не можете упрекнуть, – заметил тот, – я –

республиканец. Я всегда был республиканцем, причем убежденным республиканцем. Я всегда ценил свободу и был за равноправие цветных. Но тут речь не о белых, черных или краснокожих, речь об убийцах и гражданах и, соответственно, быть железной дороге или не быть. И ответ ясен.

– Но эта земля принадлежит индейцам, неприкосновенность ее была им гарантирована.

– Какое это имеет отношение к железной дороге?

– Дорога проходит по земле, являющейся собственностью индейцев.

– Дорога проходит по территории одного из штатов

Юнайтед Стейтс оф Америка.

Седой господин прекратил разговор и принялся смотреть в окно. Дуглас воспользовался случаем, чтобы вмешаться.

– Ты помнишь, па, цирк в Миннеаполисе. Там вождь-индеец тоже говорил такие слова.

– Да, да, да. И представление еще закончилось убийством режиссера и ограблением кассы.

Господин у окна оживился.

– Извините, вы не помните названия цирка и год, когда это произошло?

Дуглас поспешил с ответом.

– Весной тысяча восемьсот шестьдесят четвертого года.

Это был цирк Мейерса.

– Мое имя Моррис. Я жил в Омахе осенью тысяча восемьсот шестьдесят третьего года, там в цирке Мейерса тоже была ограблена касса…

– А здесь схватили ковбоя по имени Джим, – объяснил господин Финлей. – Но в первую же ночь этот Джим бежал.

– И убийство режиссера…

– Да. Один артист-индеец застрелил режиссера и тоже исчез вместе со своим сыном где-то в этой дикой стороне.

– Их звали Топ и Гарри, – счел нужным пояснить Дуглас.

– Что? – Это уже воскликнул широкоплечий молчаливый мужчина. – Топ и Гарри?

– Топ и Гарри, – подтвердил Дуглас, почувствовав себя в центре внимания купе.

– Вы знаете этих индейцев? – спросил Моррис широкоплечего.

– Да. Разрешите представиться – Джо Браун.

– Вы тот самый Браун, тот инженер, который работал на этой дороге изыскателем?

– Совершенно верно. И мы сейчас как раз проезжаем эти места.

– Прошу извинения, – госпожа Финлей повернулась к человеку, сидящему у окна, – ваше имя Моррис? Может быть, вы и есть тот художник, который в качестве натуры для своих картин избрал известных индейских вождей?

– Да, примерно так, – подтвердил художник. – Так вы знаете Топа и Гарри? – снова обратился он к Брауну. –

Когда же вы видели их в последний раз?

– Полтора года тому назад.

– Мне хотелось бы их повидать.

– Где вы выходите?

– На ближайшей станции.

– Вот там-то мы их и можем повстречать, если нам не изменит счастье. Оба они – разведчики железнодорожной компании и находятся именно на этой станции.

– Что?! Разведчики? – воскликнул господин Финлей, нервно вытирая перемазанные шоколадом пальцы. –

Убийца-разведчик!

– В этом нет ничего удивительного, – возразил инженер. – Лучше не интересоваться прошлым разведчиков, а то всплывет черт знает что. У меня, например, скаутом был один тип, который двадцать шесть человек отправил на тот свет.

– Ах! – Госпожой Финлей от волнения овладел удушающий кашель, и господин Финлей принялся возиться с ней. К вечеру показалась станция. Путь здесь описывал кривую, и были хорошо видны огромные палатки, деревянные бараки, штабеля тюков и бочек. В лагере кипела жизнь, потому что шло строительство станции и поселка.

Поезд остановился. Открылись двери и окна, но вышли только трое: Моррис, Браун и его молодой спутник, которого тот называл Генри.

Прошло немного времени, и поезд снова тронулся и скоро извивающейся гусеницей исчез вдали, в поросшей травой прерии. Ветер поднимал над путями пыль, надувал палатки. Из лагеря доносились крики, топот коней, но это был какой-то случайный шум в море окружающей тишины.

– Я должен подождать, – сказал Моррис и огляделся по сторонам; он тут же увидел того, кого искал. – Длинное

Копье! Ты здесь! – Художник приветствовал аккуратно одетого индейца с красивой цепочкой на шее.

– Мой белый брат, Далеко Летающая Птица, Волшебная Палочка, просил меня привести двух коней и двух вьючных лошадей. И я здесь. Я жду.

– Ты меня ждешь, мой дорогой верный друг! Ты уже подыскал для меня квартиру?

– Да.

– А могу я двух моих знакомых – мистера Брауна…

– Джо, пожалуйста, Джо, после того, как мы познакомились в поезде.

– Итак, моего знакомого Джо и… ваше имя Генри? Джо и Генри взять с собой?

– Это можно.

Индеец привел их в деревянный барак, который казался несколько основательнее других. Это была гостиница.

Они вошли в холл, разнесли по номерам вещи и решили все вместе отправиться перекусить.