Цицерона», изданные Чарлзом Энтоном), По писал в «Демократик ревью» в декабре 1844 г.: «Эффект, производимый речами Демосфена, был сильнее, чем тот, который достигает современное ораторское искусство. Это, однако, не противоречит тому, что современное красноречие выше греческого… Лучшие филиппики греков были бы освистаны в палате лордов, в то время как экспромты Шеридана и Брума покорили бы все сердца и умы

Афин».

Тут сосед и, по-видимому, один из приятелей говорившего, положил ему руку на плечо и прошептал на ухо несколько слов; тот немедленно оборвал свою речь и опустился на стул.

– А еще, – заявил во всеуслышание, перестав шептать, приятель предыдущего оратора, – был здесь Буллар-волчок. Я называю его волчком потому, что им овладела забавная, но вовсе не столь уж нелепая фантазия –

будто он стал волчком. Вы бы от смеха померли, если б на него поглядели. Он мог вертеться на одном каблуке целый час без передышки – вот так…

Тут приятель, которого он сам только что угомонил, оказал ему в точности такую же услугу.

– А все-таки, – крикнула во всю мочь старая леди, – ваш мсье Буллар в лучшем случае – сумасшедший, и к тому же крайне глупый сумасшедший. Человек-юла! Слыханное ли это дело, позвольте спросить? Чепуха! Вот мадам Жуаез –

та была гораздо благоразумнее, как вам известно. У нее тоже была своя фантазия, но фантазия, исполненная здравого смысла и доставлявшая удовольствие всякому, кто имел честь быть знакомым с этой особой. После долгих размышлений она обнаружила, что по какой-то случайности обратилась в молодого петушка и стала держать себя соответствующим образом. Она хлопала крыльями поразительно удачно – вот так! вот так! А ее пение – ах, оно было просто восхитительно! Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку!

Ку-ка-реку-у-у-у-у!

– Мадам Жуаез, прошу вас вести себя прилично! –

вмешался тут наш хозяин, весьма рассерженный. – Либо держите себя так, как подобает даме, либо сейчас же уйдите вон из-за стола! Выбирайте!

Мадам Жуаез (я был немало удивлен, услышав, как после описания мадам Жуаез, только что сделанного пожилой дамой, ее называют этим же именем) вспыхнула до корней волос и была, казалось, до крайности сконфужена выговором. Она опустила голову и не произнесла в ответ ни звука. Но другая, на сей раз более молодая леди, поддержала разговор. Это была моя старая знакомая – красивая девушка из маленькой гостиной.

– О, мадам Жуаез и в самом деле была дура! – воскликнула она. – Зато во взглядах Эжени Сальсафетт действительно чувствовался трезвый ум. Это была очень красивая и до болезненности скромная молодая дама, которая считала обычный способ одеваться непристойным и хотела изменить его так, чтобы быть вне, а не внутри своего платья. В конце концов это не так уж сложно. Вы должны только сделать так… а потом так… так-так… и так…

– Mon Dieu! Мадемуазель Сальсафетт, – раздался одновременно десяток голосов. – Что вы задумали? Довольно! Достаточно нам уже вполне ясно, как это делается!

Хватит! Хватит! – И несколько человек вскочило со своих мест, чтобы помешать мадемуазель Сальсафетт предстать перед нами в костюме Венеры Медицейской, но вдруг, как бы завершая эту эффектную сцену, раздались громкие, пронзительные крики и вопли, доносившиеся откуда-то из центральной части chateau.

На мои нервы эти вопли произвели очень тяжелое впечатление, но все же я не мог не почувствовать искреннего сострадания ко всей остальной компании: за всю мою жизнь не видел я у нормальных людей такого смертельного испуга. Все они побелели, как стена, и, съежившись на своих стульях, дрожали и лязгали зубами от страха, прислушиваясь, не повторятся ли звуки снова. И они повторились – громче и, как мне показалось, ближе, а потом в третий раз – очень громко, а потом в четвертый, – но сила их явно пошла на убыль. Когда не осталось больше сомнений, что шум затихает, настроение собравшихся мгновенно улучшилось, все опять оживились, опять посыпались забавные истории. Тут я рискнул осведомиться о причине недавнего смятения.

– Сущая bagatelle271, – заявил мосье Майяр. – Мы уже привыкли к подобным происшествиям и не обращаем на них внимания. Время от времени сумасшедшие поднимают вой: один начинает, другой подхватывает, как бывает иной раз по ночам в собачьих сворах. Иногда, правда, такой concerto272 воплей сопровождается попыткой вырваться на свободу; в этих случаях некоторая опасность, конечно, существует.

– А сколько больных у вас на попечении?

– В настоящее время не более десяти.

– В основном женщины, я полагаю?

– О нет, одни мужчины, и к тому же здоровенные, скажу я вам.

– Вот как? А я всегда был уверен, что большинство сумасшедших – особы женского пола.

– Обычно это так, но не всегда. Еще недавно здесь было что-то около двадцати семи пациентов; не менее восем-

271 безделица (франц.)

272 концерт (итал.)

надцати из этого числа были женщины. Но затем положение резко изменилось, как видите.

– Да, резко изменилось, как видите, – вмешался господин, который, брыкаясь, едва не переломал ноги мадемуазель Лаплас

– Да, резко изменилось, как видите, – подхватили хором все собравшиеся.

– Эй, вы, попридержите языки! – закричал в сильном гневе хозяин. Немедленно воцарилась мертвая тишина, продолжавшаяся около минуты. А одна леди поняла требование мосье Майяра буквально и, высунув язык, оказавшийся необыкновенно длинным, покорно схватила его обеими руками да так и держала до конца обеда.

– А эта дама, – сказал, я, наклонившись к мосье Майяру и обращаясь к нему шепотом, – эта милая леди, которая недавно говорила и кукарекала… она… я полагаю, безобидна, вполне безобидна… а?

– Безобидна?! – воскликнул он в неподдельном изумлении. – То есть как это? Что вы имеете в виду?

– Чуть-чуть не в себе, – сказал я, притрагиваясь к своей голове. – По-моему, она не особенно… не опасно больна, а?

– Mon Dieu! Что это вы придумали?! Эта леди – мадам

Жуаез, мой близкий, старый друг; она так же абсолютно здорова, как я сам. У нее есть свои маленькие странности, это верно, но вы ведь сами знаете… старые женщины… все очень старые женщины страдают этим в той или иной мере.

– Разумеется, – сказал я, – разумеется… А остальные леди и джентльмены…

– Мои друзья и помощники, – закончил мосье Майяр,

выпрямляясь с высокомерным видом, – мои очень близкие друзья и сослуживцы.

– Как? Все до одного? – спросил я. – И женщины тоже?

– Ну конечно! Нам бы без них не управиться. Никто в мире не ухаживает за сумасшедшими лучше, чем они. У

них, знаете ли, свои приемы: эти блестящие глаза оказывают изумительное действие – что-то вроде зачаровывающего змеиного взгляда, знаете ли.

– Да, разумеется, – подтвердил я, – разумеется! Но в них есть что-то чудное, они немного не того, а? Вам не кажется?

– Чудное? Немного не того! Вам в самом деле так кажется? Бесспорно, мы не слишком-то любим стеснять себя здесь, на юге… делаем, что хотим, наслаждаемся жизнью… и всякое такое, знаете ли…

– Да, разумеется, – подтвердил я, – разумеется.

– А потом, может быть, это кло-де-вужо слишком крепкое, знаете ли, слишком забористое… вы меня поняли, не так ли?

– Да, разумеется, – подтвердил я, – разумеется. Кстати, мсье, вы, кажется, говорили, что новая система, которую вы ввели взамен прославленной «системы поблажек», отличается крайней строгостью и суровостью. Верно ли я вас понял?

– Отнюдь нет. Правда, режим у нас крутой, но это неизбежно. Зато такого ухода, как у нас, – я имею в виду медицинский уход – никакая другая система больному не даст.

– А эта новая система создана вами?

– Не вполне. В известной мере ее автором может считаться профессор Смоль, о котором вы, несомненно, слышали; а с другой стороны, я счастлив заявить, что отдельными деталями своего метода я обязан знаменитому

Перро, с которым вы, если не ошибаюсь, имеете честь быть близко знакомым.

– Мне очень стыдно, но я должен сознаться, что никогда до сих пор не слыхал даже имен этих господ.

– Боже правый! – воскликнул мой хозяин, резко отодвинув свой стул назад и воздев руки к небу. – Нет, я несомненно ослышался! Ведь не хотите же вы сказать, что никогда не слыхали ни об ученейшем докторе Смоле, ни о знаменитом профессоре Перро?!

– Вынужден признаться в моем невежестве, – ответил я, – но истина превыше всего. Однако при этом я чувствую себя просто поверженным в прах – какой позор: ничего не знать о работах этих без сомнения выдающихся людей! Я

обязательно разыщу их сочинения и буду изучать их с особым вниманием. Мосье Майяр, после ваших слов мне действительно – поверьте! – действительно стыдно за себя!

Так оно и было.

– Оставим это, мой милый юный друг, – произнес ласково мосье Майяр, пожимая мне руку. – Выпейте-ка со мной стаканчик сотерна.

Мы выпили. Собравшиеся последовали нашему примеру, потом еще раз, еще раз, и так без конца. Они болтали, шутили, смеялись, делали глупость за глупостью; визжали скрипки, грохотал барабан, как медные быки Фаларида ревели тромбоны, и сцена, становясь, по мере того как винные пары затуманивали головы, все более ужасной,

наконец превратилась в какой-то шабаш in petto273. Тем временем мы – мосье Майяр и я, – склонившись над стаканами сотерна и вужо, стоявшими перед нами, продолжали наш разговор, повысив голос до крика: слово, произнесенное обычным тоном, имело не больше шансов дойти до слуха собеседника, чем голос рыбы со дна Ниагарского водопада.

– Сэр, – прокричал я в ухо мосье Майяру, – сэр, перед обедом вы упомянули об опасности, связанной со старой «системой поблажек». Что вы имели в виду?

– Да, – отвечал он, – время от времени у нас действительно складывалось очень опасное положение. Всех причуд умалишенных не предугадаешь, и, по моему мнению, равно как и по мнению доктора Смоля и профессора

Перро, никогда нельзя оставлять их без всякого присмотра.

Вы можете в течение того или иного времени делать так называемые «поблажки» умалишенному, но в конце концов он все же весьма склонен к буйству. С другой стороны, его хитрость настолько велика, что вошла в пословицу.

Если он что-нибудь задумал, то скрывает свой план с изобретательностью, поистине уму непостижимой. А ловкость, с которой он симулирует здоровье, ставит перед философами, изучающими человеческий разум, одну из наиболее загадочных проблем. Когда сумасшедший кажется совершенно здоровым – самое время надевать на него смирительную рубашку.

– Но та опасность, дорогой сэр, о которой вы говорили… судя по вашему собственному опыту… по опыту

273 здесь: в зародыше (итал.)

управления этой лечебницей… есть ли у вас реальные основания считать предоставление свободы умалишенным делом рискованным?

– В этом доме… по моему собственному опыту?. Что ж, пожалуй, да. Например, не так давно в этом самом доме произошел необыкновенный случай. «Система поблажек», как вам известно, была тогда в действии, и пациенты делали что хотели. Они вели себя удивительно хорошо, даже слишком хорошо! Любой здравомыслящий человек догадался бы, что тут зреет какой-то адский замысел, – уже судя по одному тому, как удивительно хорошо вели себя эти субъекты. И вот в одно прекрасное утро надзиратели оказались связанными по рукам и ногам и были брошены в изоляторы, как будто сумасшедшими были они, а настоящие сумасшедшие, присвоив себе обязанности надзирателей, взялись их охранять.

– Да не может быть! Никогда в жизни не слыхивал я о такой нелепости!

– Факт! Все это случилось по вине одного болвана-сумасшедшего: почему-то он вбил себе в голову, что открыл новую систему управления, лучше всех старых, которые были известны прежде, – систему, когда управляют сумасшедшие. Вероятно, он хотел проверить свое открытие на деле, – и вот он убедил всех остальных пациентов присоединиться к нему и вступить в заговор для свержения существующих властей.

– И он действительно добился своего?

– Вне всякого сомнения. Надзирателям вскорости пришлось поменяться местами со своими поднадзорными, и даже более того: сумасшедшие прежде разгуливали на свободе, а надзирателей немедленно заперли в изоляторы и обходились с ними, к сожалению, до крайности бесцеремонно.

– Но, я полагаю, контрпереворот не заставил себя ждать? Такое положение дел не могло сохраниться надолго. Крестьяне из соседних деревень, посетители, приезжавшие, чтобы осмотреть заведение, – ведь они подняли бы тревогу!

– Вот тут-то вы и ошибаетесь. Глава бунтовщиков был слишком хитер. Он вовсе перестал допускать посетителей и сделал исключение только для одного молодого джентльмена, с виду весьма недалекого, опасаться которого не было никаких оснований. Он принял его и показал ему дом

– просто для развлечения, чтобы немного позабавиться на его счет. Поморочив его вволю, он отпустил его и выставил за ворота!

– А сколько же времени держал этот сумасшедший бразды правления?

– О, очень долго, с месяц-то наверняка, а сколько точно

– не скажу. Для сумасшедших это были славные денечки, можете мне поверить! Они сбросили свои обноски и свободно распоряжались всем платьем и драгоценностями, какие нашлись в доме. Вина в подвалах chateau было хоть отбавляй, а ведь что касается выпивки, то в ней сумасшедшие знают толк, тут они настоящие дьяволы. И, скажу вам, жили они недурно.

– Ну а лечение? Какие новые методы лечения применил вождь бунтовщиков?

– Что ж, сумасшедшему, как я уже говорил, далеко не обязательно быть дураком, и я убежден, что его метод лечения оказался гораздо удачнее прежнего. Право же, это была превосходная система – простая, ясная, никакого беспокойства, прелесть да и только! Это была…

Тут речь моего хозяина неожиданно прервал новый взрыв воплей, в точности походивших на те, что уже раз привели в замешательство всю компанию. Но теперь, по всей видимости, люди, издававшие эти вопли, быстро приближались.

– Боже мой! – воскликнул я. – Сумасшедшие вырвались на волю, это ясно как день!