212 сборища (фр.)

ровой и печальной судьбе, нависшей над племянником дорогого друга, горячо оплакиваемого хлебосольным хозяином.

В один прекрасный день великодушный старый джентльмен, к приятному своему удивлению, получил письмо следующего содержания:

Чарльзу Честену, эскв. Сырборо

От К. С. Г. и К°

Шат.-мар. А 11-16 дюж. Бутылок

(полгросса)

Чарльзу Честену, эсквайру.

Милостивый государь, в соответствии с заказом, представленным нашей фирме тому два месяца нашим

глубокоуважаемым клиентом мистером Барнабасом Ку-

кишем, имеем честь препроводить утром сего дня по ва-

шему адресу двойной ящик шато-марго марки «Антилопа»

с лиловой печатью. Количество товара означено на полях.

Засим остаемся преданные Вам

Клопе, Снобе, Гробе и К°

Город ... 21 июня 18... года.

Указанный ящик имеет прибыть фургоном через день

по получении Вами настоящего письма.

Мистеру Кукишу Наше нижайшее.

К. С. Г. и К°

Надо заметить, что мистер Честен после смерти мистера Кукиша и не чаял получить обещанное шато-марго; и потому счел его теперь заслуженным даром провидения.

Разумеется, он весьма обрадовался и по такому случаю стал созывать множество друзей на завтра, на petit souper 213, дабы всем вместе вкусить от щедрот доброго старого мистера Кукиша. Правда, имя «доброго старого мистера Кукиша» при этом не упоминалось. Надо заметить, он долго думал и решил вообще никому ничего не говорить. Он и словом не обмолвился – если память мне не изменяет, – что шато-марго получено им в подарок. Он просто пригласил друзей выпить с ним вместе отменного винца с прекрасным букетом, которое заказал он в городе тому месяца два назад и завтра получит. Я долго удивлялся, почему Старина Чарли решил не упоминать о том, что вино получено им в подарок от старого друга, да так и не понял причин его молчания, хоть причины у него, разумеется, были, и притом, без сомнения, веские и самого благородного свойства.

И вот на следующий день в доме мистера Честена собралось множество весьма почтенных господ. Сюда стеклось чуть не полгородка – среди прочих и ваш покорный слуга, – но, к великой досаде хозяина, время шло, гости успели воздать должное щедрому угощению Старины

Чарли, а шато-марго все не являлось. В конце концов оно все же прибыло, – и, доложу я вам, огромнейший ящик! – а коль скоро настроение у всех было преотличное, то и порешили nem con214 водрузить его на стол и опорожнить тотчас.

213 ужин в тесном кругу (фр.).

214 единогласно (лат.).

Сказано – сделано; я предложил руку помощи, и втроем мы поставили ящик на стол посреди бутылок и рюмок, впопыхах переколотив немалое их число. Старина Чарли, изрядно наклюкавшийся и весьма красный, с потешной важностью воссел во главе стола и отчаянно застучал об стол графином, призывая собравшихся «соблюдать порядок, покуда будет производиться извлеченье клада».

После громогласных увещаний спокойствие наконец водворилось и, как часто бывает в подобных случаях, настала глубокая, удивительная тишина. Меня попросили снять крышку, и я, разумеется, согласился «с превеликим удовольствием». Я сунул в щель долото, и не успел я легонько стукнуть по нему раз-другой молотком, как крышка слетела и тотчас вскочил и сел в ящике, уставясь прямо на хозяина, синий, окровавленный и чуть не разложившийся труп самого убитого мистера Кукиша. Несколько секунд смотрел он неотрывно и печально остекленелым взором прямо в лицо мистеру Честену, – медленно, но отчетливо и выразительно произнес:

«Ты еси муж, сотворивый сие!», а потом, словно полностью этим удовлетворясь, повалился на бок и распростер по столу дрожащие члены.

Невозможно описать, что было дальше. Гости бросились к дверям и окнам, и кое-кто даже из самых бравых мужей попадал в обморок от ужаса. Но когда миновал первый отчаянный взрыв смятения, все глаза устремились на мистера Честена. Тысячу лет буду жить – не, забуду, какая мука отобразилась на мертвенно-бледном лице его, столь недавно еще рдевшем от торжества и напитков. Несколько минут оставался он недвижим, как мраморное изваянье, и глаза его, совершенно пустые, будто обратились внутрь, поглощенные созерцанием его собственной преступной и мерзкой души. Потом они вдруг сверкнули, вновь возвратившись к внешнему миру, и тогда он вскочил со стула и, навалясь головой и руками на стол рядом с трупом, быстро и словно в горячке поведал обо всех подробностях гнусного преступления, за которое был заточен в тюрьму и приговорен к смерти мистер Нипенни.

Вот что рассказал мистер Честен: он преследовал жертву до самого озерца; там он выстрелил из пистолета в коня; всадника ссадил ударом рукоятки; завладел бумажником; и, полагая коня убитым, с большим трудом проволок его к зарослям ежевики на берегу озерца. Потом он взвалил тело мистера Кукиша на собственного коня и лесом доставил подальше, к надежному укрытию.

Жилет, нож, бумажник и пулю он сам подсунул куда следует, чтобы отомстить мистеру Нипенни. Он же подсунул под матрац выпачканную рубашку и платок.

К концу этого леденящего кровь рассказа голос начал изменять злодею. Окончив свою повесть, он встал, покачнулся и упал навзничь – мертвый.

Столь действенное средство, заставившее преступника признаться, было весьма просто. Излишнее простосердечие мистера Честена с самого начала претило мне и казалось подозрительным. Ударил его мистер Нипенни тогда в моем присутствии, и злобное выражение, мелькнувшее в лице мистера Честена, убедило меня в том, что угрозу свою он неукоснительно исполнит при первой возможности. И потому я рассматривал все уловки Старины Чарли совершенно в ином свете, чем оценивали их добрые граждане

Сырборо. Я понял, что не кто иной, как он сам, прямо или косвенно поставляет все улики против мистера Нипенни.

Но окончательно открыло мне глаза на истинное положение вещей происшествие с пулей, которую мистер Ч. нашел в теле павшего коня. Я-то не забыл, в отличие от сырборцев, что пуля пробила грудь навылет. И коль скоро она обнаружилась в теле животного, после того как из него вылетела, я понял с достоверностью, что пулю туда поместило обнаружившее ее лицо. Окровавленная рубашка и платок лишь подтвердили мою догадку, ибо кровь при ближайшем рассмотрении оказалась не чем иным, как славным бордоским. Когда я раздумывал обо всем этом и о неожиданной щедрости мистера Честена, подозрения мои все укреплялись. Я никому ничего не говорил и учредил меж тем собственные тщательные розыски трупа. Разумеется, я искал его в местах, наиболее удаленных от тех, куда направлял свой отряд мистер Честен. И через несколько дней я набрел на старый иссякший колодец, почти скрытый в зарослях ежевики, и там, на дне его, обнаружил то, что искал.

Между прочим, в свое время я подслушал разговор двух приятелей, когда мистеру Честену удалось выклянчить у хозяина ящик шато-марго. Теперь мне только того и надо было. Я раздобыл жесткий китовый ус, запихнул его поглубже в глотку трупу, а труп поместил в старый ящик из-под вина, так сложив тело, чтобы с ним вместе согнулся и китовый ус. Правда, мне пришлось попотеть, нажимая на крышку, покуда я забивал в нее гвозди; зато расчет мой оказался точным: стоит вытащить гвозди, крышка слетит, а тело вскочит.

Уложив ящик, я изобразил на нем адрес, номер, штемпель, как сказано выше; а затем, отправив письмо от имени виноторговцев, поставщиков мистера Кукиша, я велел моему человеку в указанный мною час доставить ящик на тачке к дверям мистера Честена. Что касается до слов, которые я вложил в уста трупу, то тут я полагался на собственное искусство чревовещания; с его-то помощью я и надеялся изобличить злодея-убийцу.

Больше нечего и рассказывать. Мистер Нипенни был немедля выпущен из-под стражи, наследовал дядюшкино богатство, извлек из своих испытаний урок, начал новую жизнь и жил с тех пор припеваючи.

ПОХИЩЕННОЕ ПИСЬМО

Nil sapientiae odiosius acumine nirnio215 .

Seneca216

Как-то в Париже, в ветреный вечер осенью 18… года, когда уже совсем смерклось, я предавался двойному наслаждению, которое дарит нам сочетание размышлений с пенковой трубкой, в обществе моего друга С.-Огюста

Дюпена в его маленькой библиотеке, а вернее, кабинете an troisieme, № 33 Rue Dunot, Faubourg St. Germain217. Более часа мы просидели, храня нерушимое молчание, и сто-

215 Для мудрости нет ничего ненавистнее хитрости.

216 Сенека Луций Анней (6-3 до н. э. – 6-5 н. э.) – римский философ, политический деятель и писатель, автор философско-этических «Писем к Луцилию», откуда и взята приводимая По цитата. В 1-м издании эпиграф отсутствовал

217 На четвертом этаже дома № 33, улица Дюно в предместье Сен–Жермен (франц.)

роннему наблюдателю могло бы показаться, что и я, и мой друг всего лишь сосредоточенно и бездумно следим за клубами дыма, заполнившего комнату. Однако я продолжал мысленно обсуждать события, служившие темой беседы, которую мы вели в начале вечера, – я имею в виду происшествие на улице Морг и тайну, связанную с убийством Мари Роже. Вот почему, когда дверь распахнулась и в библиотеку вошел наш старый знакомый, мосье Г., префект парижской полиции, это представилось мне любопытным совпадением.

Мы сердечно его приветствовали, потому что дурные качества этого человека почти уравновешивались многими занятными чертами, а к тому же мы не виделись с ним уже несколько лет. Перед его приходом мы сумерничали, и теперь Дюпен встал, намереваясь зажечь лампу, но он тут же вновь опустился в свое кресло, когда Г. сказал, что пришел посоветоваться с нами – а вернее, с моим другом –

о деле государственной важности, которое уже доставило ему много неприятных хлопот.

– Если оно требует обдумывания, – пояснил Дюпен, отнимая руку, уже протянутую к фитилю лампы, – то предпочтительнее будет ознакомиться с ним в темноте.

– Еще одна из ваших причуд! – сказал префект, имевший манеру называть «причудами» все, что превосходило его понимание, а потому живший поистине среди легиона «причудливостей».

– Совершенно справедливо, – ответил Дюпен, предлагая гостю трубку и придвигая ему удобное кресло.

– Но какая беда случилась на сей раз? – спросил я. –

Надеюсь, это не еще одно убийство?

– О нет! Ничего подобного. Собственно говоря, дело это чрезвычайно простое, и я не сомневаюсь, что мы и сами с ним превосходно справимся, но мне пришло в голову, что

Дюпену, пожалуй, будет любопытно выслушать его подробности – ведь оно такое причудливое.

– Простое и причудливое, – сказал Дюпен.

– Э… да. Впрочем, не совсем. Собственно говоря, мы все в большом недоумении, потому что дело это на редкость просто, и тем не менее оно ставит нас в совершенный тупик.

– Быть может, именно простота случившегося и сбивает вас с толку, – сказал мой друг.

– Ну, какой вздор вы изволите говорить! – ответил префект, смеясь от души.

– Быть может, тайна чуть-чуть слишком прозрачна, –

сказал Дюпен.

– Бог мой! Что за идея!

– Чуть-чуть слишком очевидна.

– Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! Хо-хо-хо! – загремел наш гость, которого эти слова чрезвычайно позабавили. – Ах, Дюпен, вы меня когда-нибудь уморите!

– Но все-таки что это за дело? – спросил я.

– Я сейчас вам расскажу, – ответил префект, задумчиво выпуская изо рта длинную ровную струю дыма, и устроился в кресле поудобнее. – Я изложу его вам в нескольких словах, но прежде я хотел бы предупредить вас, что это дело необходимо хранить в строжайшем секрете и что я почти наверное лишусь своей нынешней должности, если станет известно, что я кому-либо о нем рассказывал.

– Продолжайте, – сказал я.

– Или не продолжайте, – сказал Дюпен.

– Ну так вот: мне было сообщено из весьма высоких сфер, что из королевских апартаментов был похищен некий документ величайшей важности. Похититель известен. Тут не может быть ни малейшего сомнения: видели, как он брал документ. Кроме того, известно, что документ все еще находится у него.

– Откуда это известно? – спросил Дюпен.

– Это вытекает, – ответил префект, – из самой природы документа и из отсутствия неких последствий, которые неминуемо возникли бы, если бы он больше не находился у похитителя – то есть если бы похититель воспользовался им так, как он, несомненно, намерен им в конце концов воспользоваться.

– Говорите пояснее, – попросил я.

– Ну, я рискну сказать, что документ наделяет того, кто им владеет, определенной властью по отношению к определенным сферам, каковая власть просто не имеет цены.

Префект обожал дипломатическую высокопарность.

– Но я все-таки не вполне понял, – сказал Дюпен.

– Да? Ну, хорошо: передача этого документа третьему лицу, которое останется неназванным, поставит под угрозу честь весьма высокой особы, и благодаря этому обстоятельству тот, в чьих руках находится документ, может диктовать условия той весьма знатной особе, чья честь и благополучие оказались в опасности.

– Но ведь эта власть, – перебил я, – возникает только в том случае, если похититель знает, что лицу, им ограбленному, известно, кто похититель. Кто же дерзнет…

– Вот, – сказал Г., – это министр Д., чья дерзость не останавливается ни перед чем – ни перед тем, что достойно мужчины, ни перед тем, что его недостойно. Уловка, к которой прибег вор, столь же хитроумна, сколь и смела.

Документ, о котором идет речь (сказать откровенно, это –

письмо), был получен ограбленной особой, когда она пребывала в одиночестве в королевском будуаре. Она его еще читала, когда в будуар вошло то высочайшее лицо, от какового она особенно хотела скрыть письмо. Поспешно и тщетно попытавшись спрятать письмо в ящик, она была вынуждена положить его вскрытым на столик. Однако оно лежало адресом вверх и, так как его содержание было скрыто, не привлекло к себе внимания. Но тут входит министр Д. Его рысий взгляд немедленно замечает письмо, он узнает почерк, которым написан адрес, замечает смущение особы, которой оно адресовано, и догадывается о ее тайне.